КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 414789 томов
Объем библиотеки - 556 Гб.
Всего авторов - 153128
Пользователей - 94496

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Анд: Судьба Отверженных. Констанция (СИ) (Любовная фантастика)

как сказала моя супруга: автор что-то курила, и это - не сигареты.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Кучер: Апокриф Блокады (Альтернативная история)

В этой повести автор робко намекает, что ленинградцев во время блокады умышленно убили голодом и холодом советские руководители, чтобы они не разочаровались в идеалах коммунизма и лично товарищах Жданове и Сталине. Ну, может быть. Нынешним россиянам тоже ведь обещан рай. Нынешним руководством.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
renanim про Воронов: Помеченный на удаление (Социальная фантастика)

любителям круза понравится.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Анд: Как стать герцогиней, или Госпожа-служанка (СИ) (Любовная фантастика)

чем прекрасна "барышня-крестьянка" пушкина а.с., так это тем, что пушкин писал о том, о чём ЗНАЛ! это была его среда жизни, отношения между людьми, которые он видел и впитал с младенчества, мораль, которая была жизнью именно этого слоя - дворянства. поэтому и сейчас читается с увлечением.
графоманка по фамилии анд пишет о "прости господи". взяв что-то, похожее за пушкинский сюжет, вместо романтики и завлекательной интриги, у неё получилась шл-ха, влезшая в тело 17-летней графской дочери. и ведущая себя соответственно, как гулящая девка.
в общем, что читать не буду, понял уже, когда к 17 сопливке служанка обратилась: миледи.
МИЛЕДИ - ОБРАЩЕНИЕ К ЗАМУЖНЕЙ ДАМЕ!!!
это так же элементарно, как и вытирание места дефекации. ты берёшься писать об аристократии? ПОУЧИСЬ СНАЧАЛА! книжки почитай.
госсподи, как вы надоели, безграмотные, безмозглые, ленивые до труда. "многа букф" у них! мозги устанут!
если бы были, может быть и устали, пусто-до-эха-черепные.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Лабунский: Зима стальных метелей (Альтернативная история)

галиматья конечно но иногда интересные мысли проскакивают

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Serg55 про Лисина: Ведьма в белом халате (Фэнтези)

м.б. и интересно, но заблокировано

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
кирилл789 про Миленина: Невеста смерти (Любовная фантастика)

и что, вы хотите сказать, что вот этот, изображённый на обложке мужик с женскими сиськами и есть смерть с косой???
я посмотрел откуда автор, СПбГУ. понятно, питерский универ, где 63-летний доцент соколов расчленил свою 24-летнюю любовницу-аспирантку. а миленина лидия - его коллега. не удивляет.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Последняя теорема (fb2)

- Последняя теорема (пер. Надежда Андреевна Сосновская) (и.с. Новая фантастика) 1.35 Мб, 349с. (скачать fb2) - Артур Чарльз Кларк - Фредерик Пол

Настройки текста:



Артур Кларк Фредерик Пол ПОСЛЕДНЯЯ ТЕОРЕМА

Первое предисловие

Говорит Артур Кларк.


События в Перл-Харборе еще не произошли, и Соединенные Штаты не вступили в войну, когда в порт Нантакет на всех парах вошел британский военный корабль с грузом, который впоследствии назовут самым ценным из тех, что достигали берегов Америки. Выглядел он не сказать что внушительно: металлический цилиндр около дюйма высотой, снабженный контактами и ребрами охлаждения. Его легко было поднять одной рукой. Однако этот приборчик вполне мог обеспечить победу в Европе и Азии — хотя для того, чтобы покончить с последним участником Оси, пришлось применить атомную бомбу.

Этому новейшему устройству дали название «многорезонаторный магнетрон».

Идея магнетрона не была принципиально новой. Ученые уже знали о том, что мощное магнитное поле способно двигать электроны с большой скоростью по кругу и тем самым создавать радиоволны. Однако этот факт оставался не более чем лабораторной диковинкой, пока не выяснилось, что радиоволны могут быть применены в военных целях.

И когда это устройство взяла на вооружение армия, оно получило название радар.

Американские специалисты из Массачусетского технологического института, получив самый первый радиолокатор, подвергли его множеству тестов и с удивлением обнаружили: выходная мощность магнетрона настолько велика, что ее невозможно измерить ни одним из имеющихся в их распоряжении инструментов. Чуть позже на побережье Ла-Манша были установлены гигантские антенны, и британские радары отлично показали себя в битве за Англию — они находили многочисленные эскадрильи люфтваффе, намеревавшиеся бомбить британские города.

Вскоре оказалось, что радар можно использовать не только для обнаружения вражеской авиации в небе, но и для составления электронных карт местности, над которой пролетает самолет. Это означало, что даже в кромешной темноте или при полной облачности поверхность Земли вполне четко отображается на электронно-лучевой трубке, что помогает навигации — и бомбежкам. Как только в МТИ поступил магнетрон, команда ученых, возглавляемая будущим нобелевским лауреатом Луисом Альваресом, задалась вопросом: «А нельзя ли использовать радар не только для того, чтобы обнаруживать и сбивать самолеты, но и для обеспечения безопасной посадки?»

Так зарождалась программа захода самолетов на посадку при плохой видимости с помощью наземных средств — радиолокационных станций.

Экспериментальная РЛС «Марк-1» имела в своем составе два радара. Один, с длиной волны десять сантиметров, определял азимут и расстояние до самолета, а другой — первый в мире трехсантиметровый локатор — измерял высоту полета над землей. Перед двумя экранами сидел оператор и помогал летчику совершить посадку, указывая, когда надо повернуть вправо или влево, а подчас, что еще важнее, советовал быстро набрать высоту.

Королевские летчики-бомбардировщики с радостью приветствовали введение РЛС. Британцы каждый день из-за плохой видимости теряли над Европой больше самолетов, чем из-за вражеского противодействия. В 1943 году «Марк-1» и его расчет разместились на мысе Корнуолл, в городке Сент-Ивэл. К РЛС была приписана эскадрилья под командованием лейтенанта Лэвингтона. На должность его заместителя был назначен новоиспеченный офицер авиации Артур Ч. Кларк.

На гражданке он служил в Департаменте казначейства и контроля, а потому имел бронь. Однако он совершенно справедливо предполагал, что в самом скором времени в армию начнут призывать и резервистов, поэтому в один прекрасный день улизнул из своего кабинета, отправился на ближайший призывной пункт ВВС и записался добровольцем. И сделал это очень вовремя: через несколько недель армия объявила его в розыск… как призванного на медицинскую службу и не явившегося по повестке! А поскольку он не выносил вида крови (тем более собственной), можно считать, что ему крупно повезло.

К этому времени Артур Кларк уже был вдумчивым исследователем космического пространства. Он вступил в Британское межпланетное общество вскоре после его образования в 1933 году. И вот, получив в свое распоряжение самый мощный в мире радар, дающий луч шириной в малую долю градуса, он однажды ночью нацелил антенну на восходящую луну и отсчитал три секунды в ожидании ответного эха.

Увы, никакого эха не было. Только через много лет удалось получить радарный отклик от Луны.

Однако могло произойти кое-что иное, хотя в то время об этом никто не догадывался.

Второе предисловие

Говорит Фредерик Пол.


В моей жизни было два события, которые, как мне кажется, имеют отношение к сюжету этой книги, так что, пожалуй, сейчас самое время о них рассказать.

Когда мне было чуть за тридцать, приходилось довольно много заниматься математикой — алгеброй, геометрией, тригонометрией, анализом бесконечно малых, — и в Бруклинском технологическом, в тот короткий период, когда я верил, что стану инженером-химиком, и во время Второй мировой, в Иллинойсе, на базе американских ВВС Чанут, когда преподаватели офицерских курсов пытались ознакомить меня с математическими основами метеорологии.

Ничто из вышеперечисленного не увлекло меня. Радикальная и бесповоротная перемена произошла в начале пятидесятых, под влиянием статьи в «Сайентифик Американ». Там рассказывалось о совершенно незнакомом мне направлении в математике, которое называется теорией чисел. Речь шла об описании и каталогизации свойств главного математического понятия — числа. Мое воображение разыгралось.

Мой секретарь отправился в ближайший книжный магазин, чтобы купить все те книжки, которые упоминались в статье. И я прочел их и был зачарован. Год с лишним я отдавал теории чисел все свободное время, исписывая формулами одну пачку бумаги за другой. Учтите, речь идет о пятидесятых, когда еще не было никаких компьютеров и даже калькуляторов. Если я хотел разложить на множители число, которое считал простым, я делал это на манер Ферма и Кеплера и даже, наверное, на манер старины Аристарха — то бишь с помощью долгих и нудных арифметических вычислений.

Я так и не нашел утраченного доказательства Ферма, не разгадал ни одной из других величайших математических загадок. Я даже не слишком далеко продвинулся с задачей, которую поставил перед собой в то время. Это был поиск формулы генерации простых чисел; мне казалось, что он сулит некоторый прорыв в математике. Плоды моих усилий более чем скромны, их можно назвать математическими фокусами, которыми не грех позабавить гостей. Первый из них представляет собой прием счета на пальцах. «Постойте, — скажете вы, — но ведь на пальцах всякий умеет считать!» Ну да, конечно — но как насчет того, чтобы на пальцах сосчитать до 1023?

Вот пример, имеющий отношение к этому фокусу.

Если вы будете выкладывать в ряд монеты (какой длины ряд, не имеет значения), я за десять секунд, а то и быстрее запишу точное число перестановок (орел — решка — орел, орел — решка — «решка» и так далее), которое способно образоваться, если эти монеты перевертывать. Я решу эту задачу, даже если вы спрячете от моих глаз сколько угодно монеток в обоих концах ряда.

Невероятно, правда? Хотите узнать секрет? Я еще вернусь к этому фокусу, но сейчас — о другом.

Второе событие, которое, как мне кажется, имеет отношение к сюжету этой книги, произошло лет двадцать спустя, когда я впервые в жизни посетил Японию. Я находился там в качестве гостя Общества любителей научной фантастики. Кроме меня были приглашены Брайан Олдисс, представлявший Британию, Юрий Кагарлицкий, представлявший страну, которая тогда еще называлась СССР, Джудит Меррил, представлявшая Канаду, и Артур Кларк, представлявший Шри-Ланку и большую часть прочих населенных мест земного шара. Вместе с компанией японских писателей и редакторов мы разъезжали по городам, выступали с лекциями, давали интервью, а порой, по просьбам друзей, вытворяли разные глупости. Артур, к примеру, исполнил шри-ланкийский вариант гавайской хулы. Брайана уговорили произнести длиннющий список японских слов, большинство из которых оказалось — поскольку японцы были любителями хороших шуток — грязнейшими ругательствами. Что делал я, не скажу. В награду мы получили восхитительный уик-энд на озере Бива, где разгуливали в кимоно и опустошали гостиничный бар. И еще выпытывали друг у друга, чем занимались со времени нашей последней встречи.

Пожалуй, самую интересную историю рассказала Джудит Меррил. Она прилетела в Японию раньше нас и до нашего приезда пару дней провела в Хиросиме. Джудит — превосходная рассказчица, и нам было очень интересно послушать о том, что она там увидела. Конечно, все знают, что японцы сохранили в качестве монумента железный каркас здания, пострадавшего от взрыва атомной бомбы — этого орудия гневного возмездия, а также о расплавленном лике каменного Будды. И еще всем известно — этого никто не в силах забыть, если увидит хоть раз, — о тени человека, навеки запечатленной в том месте, где он сидел, ослепительной ядерной вспышкой.

— Наверное, было очень ярко, — сказал кто-то из нас.

Кажется, это был Брайан.

Артур уточнил:

— Настолько ярко, что теперь эту вспышку можно заметить с десятка ближайших звезд.

— Если там кто-то живет и смотрит, — сказал один из нас.

Кажется, это был я.

И мы все согласились с тем, что кто-то и вправду может смотреть… По крайней мере, эта мысль показалась нам красивой.

А теперь вернемся к математическим фокусам для гостей.

Не думаю, что мне стоит объяснять их сейчас, но обещаю: до того как закончится роман, кто-то обязательно откроет вам секрет.

И скорее всего, это сделает талантливый молодой человек по имени Ранджит Субраманьян, с которым вы познакомитесь на ближайших страницах.

В конце концов, эта книга прежде всего история Ранджита.

Третье предисловие

Атмосферные испытания.


Весной 1946 года у девственного атолла Бикини, расположенного в южной части Тихого океана, собралась флотилия из девяноста с лишним военных кораблей США. Это были линкоры, крейсеры, эсминцы, подводные лодки и всевозможные вспомогательные суда. Среди них были вчерашние германские или японские корабли — трофеи только что завершившейся Второй мировой войны, но большую часть составляли изношенные в боях или технически устаревшие американские.

Эта флотилия не предназначалась для грандиозного морского сражения с кем бы то ни было. Она вообще не должна была куда-то плыть. Армаду собрали с единственной целью: чтобы обрушить на нее парочку атомных бомб. Одну предстояло сбросить с неба, вторую — взорвать под водой. Адмиралы хотели иметь представление о том, с чем столкнется флот в гипотетической ядерной войне.

Учения вблизи атолла Бикини, конечно, были не последним испытанием ядерного оружия. В последующие десять лет американцы снова и снова взрывали атомные бомбы в атмосфере, скрупулезно регистрируя поражающие факторы и масштаб разрушений. Чуть позже тем же самым занялись Советский Союз и Великобритания, а затем Франция и Китай. В сумме первые пять ядерных держав (которые не случайно стали пятью постоянными членами Совета Безопасности ООН) произвели более 1500 испытаний ядерного оружия в атмосфере. Это делалось в таких местах, как Маршалловы острова в Тихом океане, Алжир и Французская Полинезия, пустынные районы Австралии, казахский Семипалатинск, Новая Земля в Северном Ледовитом океане, болотистый Лоб-Нор в Китае и еще многие места по всей планете.

Где именно происходили взрывы, большого значения не имело. Каждый из них сопровождался невероятно яркой вспышкой — ярче тысячи солнц, как выразился физик Ганс Тирринг, — вспышкой, при которой в космосе возникала полусфера фотонов, распространяющаяся со скоростью 300 000 километров в секунду.

К тому времени фотоны, выпущенные первым маломощным радаром, нацеленным Артуром Кларком на Луну, проделали долгий путь от того места в Галактике, где находилась Земля в момент их старта.

Далеко ли они улетели за тридцать лет, прошедших с тех пор, как на Луну отправился безответный зов молодого романтика? Свет, как и радиоволны, как и любое иное электронное излучение, перемещается со скоростью 186 000 миль, или около 300 000 километров, в секунду — это и есть величина скорости света. А значит, ежегодно фотоны перемещались на один световой год дальше и за весь минувший срок успели пройти через окрестности нескольких сотен звезд. Многие из этих звезд имеют планеты. Некоторые планеты способны поддерживать жизнь. В редких случаях это разумная жизнь.

Людям не суждено было узнать, какая звезда первой заметила происходившее на Земле. Грумбридж 1618? Альфа Центавра В? Или альфа Центавра А? А может, Лаланд 21 185, Эпсилон Эридана или даже Тау Кита?

Людям не суждено было это узнать — пожалуй, оно и к лучшему. Как говорится, меньше знаешь, крепче спишь.

Какую бы звездную систему ни населяли увидевшие свет земного Солнца существа, их астрономы (сами себя они астрономами не называли, их термин, определявший данный род занятий, можно примерно перевести как «исследователи внешнего») обратили пристальное внимание на первый слабый сигнал.

Эти существа очень мало походили на людей, но были наделены определенными эмоциями, почти человеческими; одна из этих эмоций сродни нашему страху. Микроволновые излучения с Земли стали первым поводом для тревоги. Чуть позже были замечены яркие вспышки — ядерные испытания на полигоне Уайт-Сэндз, бомбардировка Хиросимы и Нагасаки и все последующие взрывы. Среди инопланетных астрономов это вызвало волнение и жаркие споры. Такие вспышки означали беду. Возможно, очень большую беду.

Нельзя сказать, что эти первые наблюдатели устрашились того, что человечество творило на далекой маленькой планете. Их ни в коей мере не заботило происходящее на Земле. Но они знали, что расширяющееся полушарие, насыщенное радиацией, не рассеется, миновав их звезду. Оно будет двигаться дальше и дальше в глубь Галактики и рано или поздно доберется до других существ, которые отнесутся к этому очень и очень серьезно.

1 На Свами-рок

И вот теперь наконец-то мы познакомимся с Ранджитом Субраманьяном, чьей долгой и удивительной жизни посвящена эта книга.

В то время Ранджит жил в шри-ланкийском городе Коломбо, учился на первом курсе университета и наслаждался жизнью, как только может наслаждаться шестнадцатилетний парень. В конце семестра он совершил долгое путешествие через весь остров в город Триконмали по настоятельной просьбе отца, где тот был главным жрецом индуистского храма под названием Тиру Конесварам. На самом деле Ранджит очень любил своего отца. Он почти всегда был рад видеть его. Но на этот раз он не так сильно радовался встрече, потому что хорошо представлял себе, о чем преподобный Ганеш Субраманьян хочет с ним поговорить.

Ранджит был умным юношей, пожалуй, даже почти таким же умным, каким сам себя считал. К тому же хорош собой, хоть и приземист, но ведь высоким ростом не отличается большинство шриланкийцев. Кожа у него имела цвет порошка какао, еще не растворенного в горячем молоке, но это никак не связано с принадлежностью к тамильскому народу. Цвет кожи у шриланкийцев имеет широчайшую палитру оттенков — от почти скандинавской белизны до черноты с лиловым отливом. Лучший друг Ранджита, чистейший сингал в неисчислимых поколениях, имел точно такой же цвет кожи, как у Ранджита.

Они дружили давно — с той страшной ночи, когда дотла сгорела школа. Наверное, пожар случился по вине парочки старшеклассников, куривших в кладовке, что было строго-настрого запрещено.

Как и всех прочих людей, оказавшихся поблизости и способных поднять хотя бы щепку и бросить ее в кузов грузовика, Ранджита привлекли к срочным спасательным работам. Это был грязный и тяжелый труд. Не слишком мускулистым подросткам приходилось носить обломки досок, и они получили немало порезов, ссадин и заноз.

Словом, плохого хватало, но было и кое-что хорошее — например, Ранджит и другой мальчик, примерно одного возраста с ним, разбирая завал, услышали жалобные звуки и вытащили из-под груды досок перепуганную, но целую и невредимую сиамскую кошку.

Когда учитель понес кошку ее владельцу, директору школы, мальчики улыбнулись друг другу. Ранджит протянул руку на английский манер:

— Меня зовут Ранджит Субраманьян.

— А меня Гамини Бандара, — радостно пожал руку Ранджита новый знакомый. — Слушай, а ведь мы неплохо тут поработали!


Когда наконец завершился нелегкий рабочий день, ребята вместе встали в очередь за кашей, а потом расстелили рядом свои спальные мешки. С тех пор они были закадычными друзьями. Этому способствовало то, что школа, где учился Гамини, сгорела дотла и всех учеников перевели в школу Ранджита. Гамини оказался просто идеальным другом. В частности, самое большое увлечение Субраманьяна, которым он не мог поделиться ни с одним человеком, совершенно не интересовало Бандару.

И конечно, было в отношениях Гамини и Ранджита кое-что еще. То, о чем Раджиту вовсе не хотелось говорить с отцом.

Ранджит едва заметно поморщился. Как ему было велено, он подошел к одной из боковых дверей храма, но там его встретил не отец, а пожилой монах по имени Сураш. Он сказал Ранджиту (пожалуй, чересчур официально), что нужно немного подождать.

Ожидание показалось долгим. Делать было нечего, кроме как внимать приглушенным голосам, доносившимся из храма, к которому Ранджит испытывал смешанные чувства.

Храм дал его отцу цель в жизни, положение в обществе и карьеру, что, конечно же, хорошо. Но все это вселило в старика тщетную надежду на то, что сын пойдет по его стопам. Однако даже в детстве Ранджит не мог впитать веру в сложный пантеон индуистских богов и богинь, чьи скульптурные изображения красовались на здешних стенах. Некоторые из них имели головы животных и необычное число рук и ног. В шесть лет Ранджит мог назвать любое из этих божеств и перечислить его способности; знал он и дни главных постов. Но это никак не связано с религиозным пылом. Просто хотелось угодить отцу, которого мальчик очень любил.

Ранджит помнил, как в детстве он просыпался по утрам, а отец вставал на рассвете и купался в храмовом пруду. Будто наяву, он видел, как обнаженный до пояса священник стоит лицом к восходящему солнцу, и слышал протяжное, гулкое «Ом». Став немного постарше, Ранджит сам выучил мантры, узнал о шести местах на теле, к которым следовало прикасаться, стал подносить воду статуям в комнате для совершения ритуала пуджа. А потом он уехал учиться. В школе религиозные воззрения не требовались и потому отпали сами по себе. Когда Ранджиту исполнилось десять лет, он уже твердо знал, что никогда не будет исповедовать веру отца.

Но не потому, что он считал профессию священнослужителя плохой. Правда, храм Ганеша Субраманьяна был не таким древним и большим, как тот, который прежде стоял на этом месте. И хотя ему было смело дано то же самое имя — Тиру Конесварам, — даже главный жрец редко называл его иначе как «новый храм». Строительство было завершено в 1983 году, и размерами здание не могло сравниться с первоначальным Тиру Конесварамом, знаменитым «храмом тысячи колонн», имевшим двухтысячелетнюю историю.

К Ранджиту снова подошел старик Сураш. Он извинился перед юношей.

— Всё эти паломники, — сказал он. — Их так много, более сотни, а твой отец, как главный жрец, обязан приветствовать каждого. Ступай, Ранджит. Посиди на Свами-Рок, посмотри на море. Через час отец придет туда, а пока…

Он грустно вздохнул, покачал головой и ушел в храм, чтобы помочь отцу Ранджита справиться с толпой паломников. Юноша остался один.

На самом деле он не имел ничего против. Целый час провести в одиночестве на Свами-Рок — это же просто подарок судьбы.

Еще совсем недавно на горе было полным-полно парочек и даже многодетных семей. Одни устраивали здесь пикник, другие приходили полюбоваться видами или просто постоять под свежим ветром с Бенгальского залива. А сейчас, когда солнце садилось за холмами на западе, кругом почти никого.

Ранджиту это было по душе. Он любил Свами-Рок, любил всю жизнь — хотя нет, признался он себе: лет в шесть или семь ему не так нравился этот прибрежный утес, как прилегающие к нему лагуны и пляжи, где можно наловить звездчатых черепашек и заставить их гоняться друг за другом.

Но это было давно. А сейчас, в шестнадцать лет, он считает себя взрослым, и ему нужно подумать о более важных вещах.

Ранджит нашел незанятую каменную скамью, сел и откинулся на спинку. Его радовали греющее спину закатное солнце и дующий в лицо бриз. Он приготовился поразмышлять о двух вещах.

На самом деле Ранджита не так уж сильно расстраивало отсутствие отца. Ганеш не сказал шестнадцатилетнему сыну, о чем именно хочет с ним поговорить, но юноша догадывался насчет темы беседы. Это одно маленькое недоразумение.

Самое обидное, что недоразумения можно было избежать, если бы только Ранджит не забыл запереть свою комнату в университетском общежитии. Тогда вахтер не смог бы в тот вечер войти и увидеть их с Ганими. Но Ранджит не запер дверь. Вахтер вошел и увидел их с Ганими, и Ранджиту известно, что Субраманьян-старший однажды побеседовал с этим вахтером. Конечно, только из желания убедиться, что у сына все в порядке и он ни в чем не нуждается. Так скажет Ганеш, если спросить. Но ведь он из тех отцов, кому хочется знать все о жизни своих детей.

Ранджит вздохнул. От разговора никак не уйти, поэтому лучше подумать о другом, более важном. О том, что никак не выходит из головы.

Сидя на вершине Свами-Рок, этой скалы, возвышавшейся на сотню метров над беспокойными водами Бенгальского залива, Ранджит устремил взгляд на восток. В сумерках нельзя было увидеть что-либо, кроме моря. На самом деле там и не было ничего, кроме моря. Только преодолев больше тысячи километров и миновав несколько островов, можно добраться до побережья Таиланда.

К вечеру улегся северо-восточный муссон и небо стало абсолютно ясным. Невысоко над восточным горизонтом зажглась звезда, едва заметно подкрашенная оранжево-красным, — самая яркая на небосводе. Интересно, как она называется? Отец наверняка знал. Ганеш Субраманьян свято верил в астрологию, как и полагалось индуистскому жрецу. Но кроме того, он всю жизнь питал интерес к светским наукам. Знал названия всех планет Солнечной системы и многих химических элементов. Мог объяснить, почему несколько стержней, изготовленных из чистого урана, способны производить электрическую энергию, которой хватает для освещения огромного города. Часть этой любви к наукам Ганеш передал сыну. Правда, Ранджита не так сильно интересовали астрономия, физика и биология. Гораздо больше его влекла та отрасль знаний, которая соединяла все остальные, — математика.

Ранджит знал, что этим он обязан отцу. На тринадцатый день рождения отец подарил ему книгу под названием «Апология математика», автором был Г. Х. Харди. Читая ее, Ранджит впервые наткнулся на имя Сринивасы Рамануджана, бедного индийского чиновника, который, не получив профессионального математического образования, стал чудом в математическом мире в мрачные годы Первой мировой войны. Харди получил от Рамануджана письмо почти с сотней теорем, пригласил его в Англию и привел к мировой славе.

Пример Рамануджана вдохновлял Ранджита. Вот убедительное доказательство тому, что любой человек может оказаться гениальным математиком. А книга Харди пробудила в юноше жгучий интерес к теории чисел. И не только к теории чисел, но и к удивительным открытиям гениального Пьера де Ферма — французского математика, жившего в семнадцатом веке. Еще более Ранджита поразил глобальный вопрос, оставленный Ферма потомкам: доказательство — вернее, доказательство того, что доказательства не существует, — знаменитой последней теоремы.

Эта теорема не давала Ранджиту покоя, и именно о ней он собирался размышлять на протяжении часа. Жаль, что у него — стараниями лучшего друга — не было при себе калькулятора. «Помнишь моего двоюродного брата Харита? — спросил Гамини. — Того, который служит в армии в чине капитана? Он говорит, что некоторые охранники в поездах конфискуют калькуляторы, а потом продают их за бесценок. Твой роскошный „Техас инструментс“ стоит двести долларов, а его отдадут за десять баксов какому-нибудь купчишке, которому всего-то и нужно сводить дебет с кредитом». И Ранджит последовал совету.

Конечно, отсутствие калькулятора раздражало Ранджита, но не слишком, потому что последняя теорема Ферма поражала своей простотой. Ну в самом деле, что может быть элементарнее, чем а2 + b2= с2? То есть сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату гипотенузы. (Простейший случай — когда а равняется трем, b — четырем, а длина гипотенузы равна пяти, но и для других чисел это правило справедливо.)

Это уравнение любой может решить с помощью линейки и арифметических действий. Но Ферма задал задачу нескольким поколениям математиков, утверждая, что такая взаимосвязь действует исключительно для квадратов, а не для кубов и любых более высоких степеней. Он заявил, что может доказать это.

Но доказательства не опубликовал.

(Если вам интересно почитать подробнее о последней теореме Ферма, смотрите «Третье послесловие» в конце этой книги.)


Ранджит потянулся, зевнул и отвлекся от раздумий. Он подобрал гальку и постарался зашвырнуть как можно дальше; камешек пропал в сумерках задолго до своего падения в воду. Ранджит улыбнулся.

«Ну ладно, — признал он, — то, что обо мне говорят, не так уж несправедливо».

В частности, не так уж несправедливо говорят, что он зациклен.

Свое увлечение Ранджит выбрал рано, и оно по сей день с ним, и теперь он один из так называемых ферматистов. Если Ферма утверждал, что у него есть доказательство, то Ранджит Субраманьян свято верил: доказательство существует.

Однако Ранджит, конечно, не имел в виду никаких отклонений от истинного пути типа так называемого доказательства Уайлса, которое пытался обсудить с профессором математики в университете. Если эти неуклюжие старомодные — конца двадцатого века! — выкладки можно назвать доказательством и если вообще можно назвать доказательством то, чего не способен постичь биологический организм под названием человек. Правда, ценность разработанного Уайлсом технического метода Ранджит не отрицал, но он был уверен, что совсем иного рода доказательство имел в виду сам Пьер де Ферма, когда оставлял загадочный комментарий на полях «Арифметики» Диофанта. О чем Ранджит и поведал Гамини Бандаре перед тем, как треклятый вахтер открыл дверь и увидел их вдвоем. Ранджит снова улыбнулся, немного смущенно, вспомнив, как потом сказал приятелю, что сам намерен найти доказательство теоремы Ферма. И после этих его слов началась дружеская потасовка, свидетелем которой и стал вахтер.

Ранджит настолько погрузился в воспоминания, что не услышал шагов отца и очнулся, лишь когда услышал:

— Задумался?

Стариковская рука тяжело легла на плечо Ранджита, и он не смог встать. Ганеш сел рядом и самым внимательным образом рассмотрел лицо сына, его одежду и фигуру.

— Ты худой, — недовольно отметил Ганеш.

— Ты тоже, — с улыбкой отозвался Ранджит. Он немного встревожился, потому что такого выражения на отцовском лице прежде не замечал, тревога и печаль были несвойственны уравновешенному старику. Ранджит добавил: — Не волнуйся, в университете хорошо кормят.

Отец кивнул.

— Да, — сказал он таким тоном, словно хотел подчеркнуть, что прекрасно осведомлен о том, как питается его сын. — А ну-ка, поведай, что еще хорошего там делают для вашего брата.

Что это, уж не предложение ли поговорить насчет права юноши на личную жизнь и недопустимости чрезмерного надзора со стороны обслуги? Ранджит решил как можно дольше уклоняться от этой темы.

— В последнее время, — сказал он, торопливо импровизируя, — я в основном занимаюсь математикой. Ты ведь знаешь последнюю теорему Ферма. — Впервые заметив во взгляде отца искреннее веселье, Ранджит добавил: — Ну еще бы не знать, это же ты мне подарил книжку Харди. В общем, существует так называемое доказательство Уайлса. На самом деле это просто ни в какие ворота! На чем Уайлс его строит? На утверждении Кена Рибета, будто бы тот обнаружил связь между теоремами Ферма и Таниямы-Шимуры. А это означает, что…

Ганеш похлопал сына по плечу.

— Ладно-ладно, Ранджит, — мягко проговорил он. — Насчет Таниямы-Шимуры можешь мне не объяснять.

— Как скажешь. — Ранджит на миг задумался. — Постараюсь попроще. Доказательство Уайлса опирается на две теоремы. Первая заключается в том, что особая эллиптическая кривая, так называемая кривая Фрея, полустабильна, но не модулярна. Вторая теорема утверждает, что все полустабильные эллиптические кривые, обладающие рациональным коэффициентом, в действительности модулярны. А это означает, что существует очевидное противоречие, и…

Ганеш вздохнул, ласково глядя на отпрыска.

— Вижу, ты здорово этим увлечен, — заметил он. — Но твоя математика, пожалуй, слишком сложна для меня, поэтому давай потолкуем о чем-нибудь другом. Как насчет остальных твоих предметов?

— Что? — Ранджит слегка растерялся — он был совершенно уверен в том, что отец позвал его в Тринкомали вовсе не для расспросов об успехах в учебе. — А, ну да, другие предметы. — Он был готов говорить о чем угодно, лишь бы не затрагивать эпизод с вахтером.

Впрочем, и новая тема, предложенная отцом, удовольствия не сулила. Ранджит вздохнул и пошел напролом:

— Если честно, я не понимаю, зачем мне французский. Чтобы я потом сидел в аэропорту и продавал сувениры туристам с Мадагаскара или из Квебека?

— Французский — язык мировой культуры, — с улыбкой объяснил отец. — А также твоего кумира, месье Ферма.

— Ну, допустим, — кивнул Ранджит, которого довод не убедил. — А как насчет истории? Зачем мне знать, что кандийский царь сказал португальцам? Или кто кого выбил из Тринко: голландцы англичан или наоборот?

Отец снова похлопал его по плечу.

— Университет требует, чтобы ты все это изучил, иначе не получишь диплом. Впрочем, на старших курсах ты сможешь выбрать какую угодно специализацию. Неужели ни одна из наук, кроме математики, не способна тебя увлечь?

Ранджит подумал и приободрился.

— Из тех, что сейчас преподают, ни одна, да и в следующем году еще придется зевать над биологией, пропади она пропадом. Зато потом можно будет переключиться на другую науку, и я, пожалуй, выберу астрономию. — Задумавшись, он повернулся к востоку, где над самым горизонтом сияла алая звезда.

Отец его не разочаровал.

— Да, это Марс, — сказал он, проследив за взглядом Ранджита. — Вон какой яркий… Сегодня хорошая видимость. — Он посмотрел на сына. — Кстати, о Марсе. Помнишь, кем был Перси Моулсворт? Тот, чью могилу мы с тобой посещали?

Ранджит погрузился в детские воспоминания и с радостью нашел ответ.

— О да. Он был астрономом.

Перси Моулсворт, капитан британской армии, служил в Тринкомали в конце девятнадцатого века.

— Он занимался Марсом, — продолжал Ранджит, радуясь, что зашел разговор на приятную отцу тему. — Вроде доказал что-то очень важное…

— Каналы, — подсказал отец.

— Ну да, каналы! Он доказал, что это на самом деле не искусственные создания развитой марсианской цивилизации, а всего-навсего обман зрения.

Ганеш одобрительно кивнул.

— Он был выдающимся астрономом и большую часть своих открытий совершил здесь, в Тринко, и…

Ганеш не договорил. Он снова посмотрел сыну в глаза и вздохнул.

— Видишь, Ранджит, чем я занимаюсь? Оттягиваю неизбежное. Я позвал тебя не для того, чтобы потолковать об астрономах. Мы должны обсудить кое-что гораздо более важное для нас. Твои отношения с Гамини Бандарой.

Ну вот. Дошло и до этого.

Ранджит сделал глубокий вдох.

— Отец, ты все не так понял! Мы с Гамини просто играли, баловались. Это ничего не значит.

Как ни странно, отец удивился.

— Ничего не значит? Думаешь, я не знаю о том, как молодежь экспериментирует с разными типами поведения? — Он укоризненно покачал головой и порывисто произнес: — Ранджит, проблема не в экспериментах с сексуальным поведением. Проблема в том, кого ты для этого выбрал. — Голос зазвучал напряженно, слова выходили с трудом. — Не забывай, сынок: ты тамил, а Бандара — сингал.

В первый момент Ранджит не поверил собственным ушам. Как может отец, постоянно внушавший ему, что все люди — братья, говорить такое?

Ганеш Субраманьян был тверд в вере, несмотря на то что этнические бунты, начавшиеся в восьмидесятых, оставили раны, которые могут затянуться лишь через несколько поколений. Близкие родственники Ганеша погибли во время этих волнений. Он и сам не раз побывал на волосок от смерти.

Но это было давно. Ранджит еще не родился на свет, не родилась даже его ныне покойная мать. Уже несколько лет сохраняется перемирие, и им дорожат обе стороны.

Ранджит поднял руку.

— Отец, — умоляюще проговорил он, — пожалуйста, не надо! Это так не похоже на тебя! Гамини не вор и не убийца…

Но Ганеш Субраманьян опять произнес эти ужасные слова:

— Гамини — сингал.

— А как же то, чему ты меня учил? Как насчет стиха из «Пуранануру»?[1] «Для нас все города — один город, все люди — наша родня. Так видели мудрецы в своих видениях».

Он хватался за соломинку. Отца невозможно было разжалобить древнетамильскими стихами. Ганеш не ответил, он только покачал головой. Хотя… Ранджит видел, что отец по-своему страдает.

— Ладно, — с тоской вздохнул Ранджит. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Отец сурово поправил его:

— Я не хочу, Ранджит, я требую. Ты не должен поддерживать близкие отношения с этим сингалом.

— Но почему? Почему я должен с ним порвать именно сейчас?

— Тут у меня нет выбора, — сказал отец. — Я главный жрец храма и обязан надлежащим образом исполнять свои обязанности, а этот вопрос вызывает пересуды. — Он вздохнул и добавил: — Ты воспитан порядочным человеком, для тебя верность не пустой звук. Меня не удивляет, что ты заступаешься за друга. Я лишь надеялся на то, что ты сохранишь и верность своему отцу, но это, видимо, невозможно. — Он покачал головой, встал и посмотрел на сына. — Ранджит, вынужден сказать, что сейчас я не могу принять тебя в моем доме. Монахи найдут тебе место для ночлега. Если все же согласишься прекратить свои отношения с Бандарой, позвони мне или напиши об этом. А до тех пор у нас с тобой нет причин видеться.

Отец отвернулся и пошел прочь. Ранджита охватила жуткая тоска…

Пожалуй, в причинах этого настроения стоит разобраться. Конечно, Ранджит ужасно расстроился из-за того, что между ним и любимым отцом вдруг пролегла пропасть. Однако в своем поведении юноша не видел ничего предосудительного. Да и как иначе, ведь ему было всего шестнадцать лет…


А в двадцати световых годах от Земли на планете, настолько изуродованной и загрязненной, что просто удивительно, как там вообще смогла сохраниться хоть какая-то жизнь, обитали очень странные существа, известные под названием полуторки.

Полуторки ждали приказа к выступлению — и приказа неизбежного — от своих хозяев, великих галактов. Ожидание это не могло не породить вопрос в коллективном разуме расы: сколько им осталось жить?

Похоже, что недолго. Они уже заметили грозные вспышки на Земле, после чего мимо их планеты пронеслись волны фотонов. Полуторки хорошо знали, когда именно эти волны доберутся до великих галактов.

А главное, они знали, как отреагируют на это повелители. И потому каждый из полуторок дрожал от страха под своими доспехами.

У этих существ оставалась одна-единственная надежда. Быть может, удастся осуществить все, чего от них потребуют великие галакты, и когда приказ будет выполнен, останется достаточно живых, чтобы сохранилась раса.

2 Университет

В том году первые месяцы, проведенные в университете, были для Ранджита Субраманьяна лучше любых каникул. Но конечно, не из-за занятий как таковых. Занятия оставались скучными, но они занимали лишь несколько часов в день; все же остальное время Ранджит и Гамини проводили как хотели. Они изучали большой оживленный город, побывав во всех его уголках, от слоновьего приюта Пиннавела и зоопарка Дехивала до крикет-клуба и десятка менее солидных заведений. Гамини, конечно, прожил в Коломбо большую часть жизни. Он не раз бывал во всех этих местах, и не только в этих, но с Ранджитом попадал туда словно впервые. Юноши даже заглянули в несколько музеев и два-три театра. Это обошлось им не слишком дорого, поскольку у родителей Гамини были сезонные абонементы на все городские культурные мероприятия. По крайней мере, на все приличные мероприятия; менее же приличные действа юноши отыскивали сами. В Коломбо было полным-полно кафе, тодди-баров и казино, из-за которых город получил прозвище Лас-Вегас Индийского океана. Юноши, естественно, побывали и в казино, но их не слишком интересовали азартные игры, да и алкоголя для поднятия настроения требовалось немного. Хорошее настроение было им дано природой.

Как правило, они встречались за обедом в студенческой столовой, едва заканчивались утренние занятия. Общих предметов, увы, у них не было, поскольку Гамини-старший настоял на том, чтобы сын отдал предпочтение юриспруденции и управлению.

Когда у друзей не было времени для городских прогулок по городу, они почти с таким же интересом бродили по университетскому кампусу. И довольно скоро обнаружили неохраняемый служебный вход в буфет медицинского факультета. Богатый запас сластей и разнообразных безалкогольных напитков, что и говорить, заманчивая цель. К сожалению, не представлялось возможным добраться до этого изобилия, потому что в буфете всегда было полным-полно студентов.

Еще Гамини узнал, как можно через вентиляционную решетку подглядывать за девушками в раздевалке спортзала. Этому занятию он предавался с большой охотой, что немного удивило Ранджита. А в недостроенном и, по-видимому, заброшенном здании на Квинс-роуд друзья обнаружили настоящее сокровище. Судя по обшарпанному стенду, торчавшему рядом со стройкой, здание предназначалось для факультета местного права и было заложено еще в ту пору, когда правительство протягивало оливковые ветви мира не только тамилам, но и мусульманам, и христианам, и иудеям.

Здание было почти достроено, но множество кабинетов и аудиторий остались неотделанными и необставленными. Гораздо лучше выглядела библиотека, в ней даже книги имелись. Гамини немного разбирался в арабском (отец в детстве заставил его освоить азы этого языка); он сказал, что на стеллажах с одной стороны собрана литература, предназначенная для суннитов, а на другой — для шиитов. Книги для суннитов принадлежали перу таких авторов, как Ханафи, Малики и Ханбали, а шиитские большей частью посвящались Джаафари.[2] Между рядами стеллажей в небольшой нише стояли два компьютера.

Безлюдное здание неудержимо влекло к себе друзей, оно словно призывало воспользоваться всеми таившимися внутри его благами. И друзья поддались соблазну. В скором времени они обнаружили приемную — пусть плоховато, но обставленную. Стол секретаря был изготовлен из фанеры, а вдоль стены стояли раскладные стулья, такие можно увидеть в похоронных бюро. Но не приемная оказалась самой интересной находкой Гамини и Ранджита. На фанерном столе рядом с закипавшим электрическим чайником и обернутым в фольгу пластиковым контейнером с чьим-то завтраком лежал американский журнал с картинками, посвященный жизни голливудских кинозвезд.

На роль тайного логова друзей здание явно не годилось. Хорошо еще, что никто не застал их здесь. Тихонько посмеиваясь, они поспешили ретироваться.

Изучать новые территории — занятие наиприятнейшее; увы, этого Ранджит не мог сказать об учебе в университете. К концу первого курса он накопил изрядно знаний, вот только почти все они казались ненужными. К примеру, он считал совершенно излишним свое умение спрягать большинство правильных французских глаголов и даже некоторую часть неправильных, таких как etre.[3] Впрочем, не бывает худа без добра: он получил зачет по французскому, что означало пропуск в следующий учебный год.

Даже ненавистная биология стала почти интересной, когда у столь же ненавистного педагога вдруг закончились лягушки для занятий анатомией и он от теоретических разглагольствований о статистике заболеваемости перешел к обсуждению реальных проблем, освещавшихся городскими СМИ. Статьи, о которых шла речь, рассказывали о новом эпидемическом заболевании чикунгунья, в переводе с суахили — «то, что гнет». Название обязано своим появлением характерной позе человека, скрученного острой болью в суставах. Вирус чикунгуньи, похоже, уже некоторое время существовал, но страдали этой болезнью немногие. А теперь он вдруг появился в огромных количествах и инфицировал кишевших в извечно болотистых местностях москитов вида aedes aegipti. Тысячи людей на Сейшелах и других островах Индийского океана поступали в больницы с сыпью, высокой температурой и страшными болями в суставах… Как напомнил студентам преподаватель биологии, на Шри-Ланке до сих пор хватает болот и луж, являющихся идеальными местами для размножения aedes aegipti. Он не опровергал, но и не отрицал слухи о том, что чинкунгунья мог быть искусственно произведен в лабораториях и использован в качестве биологического оружия, которое каким-то образом попало на острова Индийского океана. Но кем и против кого велась война, он не сказал.

Это было самым интересным из того, что узнал, занимаясь биологией, Ранджит. «Страны-убийцы»? Болезнь как оружие? Ужасно хотелось обсудить подобные темы с Гамини, но это было невозможно. У друга до обеда занятия по политологии, а это означает, что встретится с ним Ранджит не раньше чем через час.

Со скуки Ранджит сделал то, чего избегал на протяжении большей части семестра. В университете был семинар, посвященный всемирной проблеме водоснабжения. Любой студент имел право его посещать, но, конечно же, таковых желающих находилось немного. Поэтому Ранджит решил, что там можно спокойно подремать.

Но лектор заговорил о Мертвом море.

Ранджита оно не слишком интересовало, зато преподавателю виделось подлинной сокровищницей. Дескать, если прорыть каналы от Средиземного моря до Мертвого, расположенного в четырехстах метрах ниже уровня Мирового океана, разницу в высоте можно использовать для производства электроэнергии.

Эта идея чрезвычайно увлекла Ранджита. Просто-таки глобальное решение проблемы! Ранджит не мог дождаться встречи с Гамини — так хотелось поговорить об этом с другом.

Но когда Гамини наконец пришел в столовую, рассказ Ранджита его вовсе не потряс.

— Этой идее — сто лет в обед, — сказал он. — У моего отца есть друг, доктор Аль-Заср, он египтянин, вместе в Англии учились. Так вот, он однажды рассказал нам про это за ужином. Но только ничего не выйдет. Идея-то израильская, а всем остальным на Ближнем Востоке израильские идеи не нравятся.

— Понятно, — расстроенно кивнул Ранджит.

Лектор ни словом не обмолвился о том, что это израильская идея, и о том, что ей уже двадцать лет, и что если за двадцать лет эти каналы не прорыли, то теперь уж вряд ли пророют.

Рассказ насчет чикунгуньи тоже не впечатлил Гамини, а потом он принялся, в свою очередь, просвещать Ранджита.

— Твоя проблема, — сообщил он другу, — называется синдром ГСШМ. Знаешь, что это такое? Нет, Рандж, не знаешь, но занимаешься как раз этим самым. Ты ставишь себе слишком много задач. Режешь себя на слишком много кусков. Мой преподаватель психологии говорит, этак очень просто отупеть, ведь всякий раз, когда с одного переключаешься на другое, ты себя прерываешь, и через некоторое время это сказывается на предлобной коре головного мозга, и у тебя развивается СДВ.

Ранджит нахмурился, не отрывая глаз от ноутбука Гамини. В последнее время Ранджит увлекся компьютерами.

— Что еще за СДВ? И, если уж на то пошло, что за синдром ГСШМ?

Гамини с укором взглянул на друга.

— Нет, ты положительно отстал от жизни. «СДВ» означает «синдром дефицита внимания», а ГСШМ — первые буквы фамилий людей, которые возглавили исследования по так называемому синдрому мультитаскинга.[4] Это некие Графман, Стоун, Шварц и Мейер. А еще была женщина, ее звали Юонг Джиань, но, наверное, больше места для инициалов не осталось. Короче, мне кажется, ты слишком сильно зациклился на всяком таком, с чем ничего не можешь поделать.

Слова Гамини были вполне справедливы. Но тем не менее вечером, прежде чем лечь спать, Ранджит специально просмотрел выпуск новостей — просто для того, чтобы показать: его нисколько не волнуют замечания друга. Хороших новостей оказалось мало. Не меньше десятка стран дерзко заявляли, что имеют право на любые ядерные программы, и у большинства из них слово не расходилось с делом. Северная Корея, по обыкновению, являла собой образчик неконтролируемого государства. В извечно беспокойном Ираке вторжение шиитов в нефтеносные районы, населенные курдами, грозило превратиться в очередной виток терзавшей эту страну междоусобицы.

И так далее, и тому подобное.

К плохим новостям на следующий день за ланчем добавилась еще одна, личного порядка.

Стоя в очереди, он заметил Гамини. Тот скептически разглядывал нечто, получившее от администрации столовой пафосное название «особое блюдо дня». Ранджит был рад снова увидеть друга, но когда садились за столик, его встревожило кислое выражение лица Гамини.

— Что-то не так?

— Да нет, все нормально, — вздохнул Гамини. — Хотя какое там… Ладно, слушай. Несколько лет назад я кое-что пообещал отцу.

У Ранджита сразу возникли нехорошие предчувствия. Когда про обещания говорят таким тоном, ничего веселого ждать не приходится.

— Продолжай?

— Я дал моему старику слово, что после первого курса попробую перевестись в Лондонскую школу экономики. Он побывал там несколько лет назад и решил, что управлению нигде в мире лучше не учат.

— Изучать управление? — опешил Ранджит. — В экономическом вузе?

— Это неполное название. На самом деле заведение называется Лондонская школа экономики и политологии.

— Ясно, — только и смог выговорить Ранджит и мрачно спросил: — Значит, ты собираешься отправить документы в этот иностранный институт только для того, чтобы сдержать данное отцу обещание?

Гамини кашлянул.

— Не совсем. То есть слово «собираюсь» не годится. Я уже давно отослал туда документы. Отец сказал, чем раньше я подам заявление, тем больше шансов. Похоже, он был прав. Ранджит, меня приняли. На прошлой неделе я получил письмо. Как только закончится учебный год, я поеду в Лондон.

Вот так по дружбе Ранджита Субраманьяна и Гамини Бандары был нанесен второй удар, и он оказался тяжелее первого.

Потом у Ранджита не было ничего веселого. Преподаватель биологии наконец получил партию забальзамированных белых мышей, и снова пошли противные вскрытия, и больше не случалось таких интересных разговоров, как тот, насчет чикунгуньи. Даже занятия по математике, из-за которых Ранджит был готов терпеть все остальное, его не радовали.

К концу первой недели учебы в университете Ранджит был абсолютно уверен в том, что досконально знает алгебру. Решение великой загадки Ферма не зависело ни от линии пересечения плоскости и конуса, ни от математического обозначения суммы. Как бы то ни было, первые несколько месяцев Ранджит занимался более или менее старательно. Его даже немного увлекли такие вещи, как полиномиальное разложение и применение логарифмических функций. Но к началу третьего месяца стало ясно, что доктор Кристофер Дабаре, преподаватель математики, не намерен учить своих студентов чему-либо, имеющему хотя бы отдаленное отношение к теории чисел, — по той простой причине, что сам об этом знает очень мало. И, что еще хуже, он не желал ничего учить или мотивировать к обучению Ранджита.

Какое-то время Ранджит довольствовался ресурсами университетской библиотеки, но там число книг по интересующей теме было небесконечным. Когда юноша перечитал их все, ему оставалось только обратиться к специальным журналам, таким как «Джорнал оф намбер сиэри», издаваемый университетом штата Огайо, или «Журнал де теори дес номбре де Бордо» (вот когда пригодилось обретенное с таким трудом скудное знание французского). Но университетская библиотека не имела подписки на эти журналы, а Ранджит не имел доступа к ним через Интернет. Доктор Дабаре, сотрудник факультета, мог бы помочь, разрешив воспользоваться своим личным паролем, но он не желал этого делать.

Приближался конец учебного года. Ранджиту нужен был друг, чтобы поделиться своими разочарованиями. Но и этого он теперь был лишен.

Мало того что Гамини предстояло вскоре улететь за девять тысяч километров от Коломбо — даже последние недели друзья не могли провести вместе. Оказалось, что гораздо важнее долг перед семейством. Сначала Гамини уехал на выходные в Канди, бывшую столицу острова. Одна из ветвей семейства Гамини упрямо обитала в доме, который был гнездом для всего рода, прежде чем шумный и щедрый на соблазны город Коломбо принялся завлекать в свои тенета интеллектуалов, влиятельных и даже просто амбициозных людей. На следующий уик-энд Гамини отправился в Ратнапуру, где его двоюродный брат присматривал за семейными капиталами, вложенными в добычу драгоценных камней, а через неделю — в село, где престарелая бабушка Гамини ведала коричными плантациями. И даже когда Гамини находился в Коломбо, он был вынужден то и дело наносить кому-нибудь визит вежливости, а взять с собой Ранджита не смог ни разу.

Ранджиту было положительно нечем заняться, кроме посещения скучных лекций и семинаров по неинтересным предметам. Но потом дела насущные напомнили о себе.

Это произошло в конце лекции по социологии — предмету, бывшему у Ранджита не в чести. Преподаватель, нравившийся ему еще меньше, встал в дверях, когда юноша собирался выйти из аудитории. Доктор Мендис держал тетрадь в черной обложке, в которой он выставлял оценки.

— Я насчет последней контрольной работы, — сказал он Ранджиту. — У вас неудовлетворительный результат.

Ранджита это нисколько не удивило.

— Извините, сэр, — рассеянно проговорил он, с тоской глядя вслед удаляющимся однокашникам. — В следующий раз я постараюсь лучше.

Но доктор Мендис еще не закончил.

— Если помните, в начале семестра я объяснил, как будет составлена итоговая отметка. Учитываются экзамен, проводимый в середине семестра, контрольные работы и участие в семинарах, посещаемость и курсовой экзамен, — в пропорции двадцать пять, двадцать, двадцать пять и тридцать процентов. И теперь я должен сообщить: несмотря на сносную отметку за экзамен в середине семестра, на семинарах вы работали спустя рукава и контрольные работы выполнили неважно, так что на курсовом экзамене нужно набрать не менее восьмидесяти процентов, чтобы получить оценку «С». Честно говоря, не думаю, что у вас это получится. — Мендис кивнул своим мыслям и захлопнул тетрадь. — Поэтому я советую согласиться на «незачет». — Он поднял руку, предупреждая возражения Ранджита, но тот и не думал спорить. — Конечно, с надеждой на дальнейшее получение стипендии вам придется распрощаться. Но это все же лучше, чем полное фиаско, или вы так не считаете?

Ранджит был согласен с преподавателем, но промолчал — не хотел радовать доктора Мендиса. К тому времени, когда юноша вышел из аудитории, в коридоре осталась одна студентка, бюргерша,[5] довольно миловидная, на несколько лет старше. Он знал, что эта девушка посещает занятия по социологии в одной группе с ним, но для него она была чем-то вроде предмета мебели в лекционном зале. Он предпочитал не знаться с бюргерами — немногочисленными потомками европейских колонизаторов на Шри-Ланке. А уж тем более с бюргершами.

Эта девица болтала с кем-то по мобильному телефону, но, заметив Ранджита, прервала разговор.

— Мистер Субраманьян? — спросила она.

Ранджит остановился. Он был нисколько не расположен к светским беседам.

— Да? — буркнул юноша.

Похоже, бюргершу его тон не обидел.

— Меня зовут Майра де Соуза. Я слышала, что вам говорил доктор Мендис. Вы сделаете, как он сказал? Согласитесь на «незачет»?

Донельзя раздраженный, Ранджит пожал плечами.

— Скорее всего, нет. С какой стати?

— И правильно, не надо соглашаться. Просто нужно, чтобы вам кто-нибудь слегка помог. Не знаю, заметили вы или нет, но у меня оценки — сплошные «А». Если хотите, могу вас подтянуть.

Ранджит никак не ожидал услышать что-либо подобное, и предложение его сразу насторожило.

— Почему вы хотите мне помочь? — буравя взглядом собеседницу, осведомился он.

В чем бы ни заключалась правда (может, попросту в том, что Ранджит был молод и симпатичен), Майра ответила так:

— Потому что мне кажется, доктор Мендис несправедлив к вам. — Видимо, реакция Ранджита все же обидела ее, потому что она перешла на холодный тон. — Если в помощи не нуждаетесь, так и скажите. Но вот что я вам скажу: лекции доктора Мендиса — не более чем компиляция из учебников. В основном это отрывки, в которых упоминается Шри-Ланка. Для сдачи курсового экзамена этого материала недостаточно.

На миг Ранджит задумался над словами Майры. Но только на миг.

— Спасибо, но я справлюсь сам.

Он кивнул девушке, повернулся и пошел по коридору.

Ранджит считал, что поступил правильно. Кто он такой, этот преподаватель, чтобы сулить провал на экзамене? И кто такая эта бюргерша, якобы разбирающаяся в истории Шри-Ланки? Наверняка есть специалисты и получше этих двоих. И они охотно поделятся своими знаниями с Ранджитом.


Курсовой экзамен он сдал, причем набрал не восемьдесят «недостижимых» процентов, а девяносто один, получив одну из пяти самых высоких оценок на курсе. Ну и что теперь скажет доктор Мендис?

Ранджит был уверен: отцовский отказ разговаривать с ним вовсе не означает, что будет отказано и в помощи. Он не ошибся. Когда юноша изложил свою просьбу Сурашу, старому монаху, ответившему на звонок, все получилось именно так, как он ожидал.

— Я должен поговорить об этом с главным жрецом, — осторожно ответил Сураш. — Пожалуйста, перезвони через час.

Но Ранджит в решении отца не сомневался. Прежде чем снова набрать телефонный номер, он уложил в рюкзак зубную щетку, чистое нижнее белье и все прочее, что могло ему понадобиться в Тринкомали.

— Да, Ранджит, — сказал старый монах, — приезжай как можно скорее. Мы дадим тебе все, что нужно.

Доехать до Тринкомали Ранджит смог только на попутном грузовике, пропахшем карри и корицей. В храм он добрался далеко за полночь. Его отец, конечно, давно спал, а дежурный жрец не стал его будить. Однако он был готов сделать для Ранджита все, о чем бы тот ни попросил. Юноше предоставили кров, постель и трехразовое (простое, но сытное) питание.

Опасения Ранджита оказались напрасны: архив вовсе не представлял собой залежи древних пергаментных свитков. Это был храм его отца, а отец стремился не отставать от жизни. Проснувшись поутру, Ранджит увидел на столе рядом с кроватью ноутбук, открывший ему доступ ко всей истории Шри-Ланки, со времен веддов, первых обитателей острова, до нынешних дней. О многом преподаватель не упоминал. Ранджит привез с собой учебник — не для того, чтобы вызубрить от корки до корки, а совсем наоборот: описанные в нем фрагменты прошлого страны можно было спокойно проигнорировать. Через пять дней он должен был вернуться в университет. Но пять дней полного погружения в одну тему — это более чем достаточно для такого талантливого и увлеченного человека, как Ранджит Субраманьян. (К тому же он не отвлекался, не морочил себя мультитаскингом. Одно очко в его пользу в борьбе с синдромом ГСШМ.) Помимо всего прочего, он почерпнул знания, лежащие за рамками курсового экзамена. Прочитал о том, сколько жемчуга, золота и слоновой кости португальцы вынесли из отцовского храма, прежде чем разрушить его. О том, что на протяжении пятидесяти лет тамилы правили островом, и о том, что современные сингалы, по всей видимости, сохранили уважение к генералу, который в конце концов победил тамильскую армию и «освободил» свой народ. По крайней мере, это можно сказать о семье Гамини, ведь его отец Дхатусена Бандара получил имя в честь этого генерала.

До университета Ранджита доставил мини-вэн, принадлежавший храму. Первым делом юноша отправился в комнату Гамини. Довольно улыбаясь, он постучал в дверь, предвкушая, как будет делиться с другом новыми познаниями.

Но этого не случилось. Гамини не было в общежитии.

Когда Ранджит разбудил ночного вахтера, тот сонно проговорил, что мистер Бандара два дня назад отбыл. Нет-нет, не к родителям в форт.[6] Он улетел в Лондон, где будет завершать свое образование.

Когда юноша наконец вошел в свою комнату, там его ожидало оставленное Гамини письмо. Но в письме говорилось о том, что Ранджит уже и так знал. Гамини улетел в Англию несколько дней назад. Он пообещал, что будет скучать по Ранджиту.

Это стало не единственным разочарованием. Конечно, не было ничего странного в том, что отца не разбудили, когда Ранджит явился в храм среди ночи. Странным было то, что отец ни разу не навестил сына за последующие пять дней.

«А ведь это даже смешно, — подумал Ранджит, включив лампу на прикроватной тумбочке. — Отец не простил мне дружбу с Бандарой. Но теперь Гамини далеко, и дело тут даже не в девяти тысячах километров».

Он потерял двоих самых близких людей. Как же ему жить дальше?


В это самое время произошло еще одно значительное событие. Однако Ранджит, как и все остальные люди на планете, о нем не ведал. Случилось это на расстоянии многих световых лет от Земли, вблизи от звезды, о которой астрономы не знали ничего, кроме ее координат: прямого восхождения и склонения. Одна из огромных расширяющихся фотонных полусфер — возможно, рожденная при ядерном взрыве на атолле Эниветок или при испытаниях одной из чудовищных советских атомных бомб — наконец достигла места, где пульсация фотонов была замечена и где было принято очень важное решение, чреватое большими неприятностями для жителей Земли. Эта пульсация насторожила высокоиерархичных разумных существ, а может, одно существо (природа этой формы жизни такова, что трудно применить к ней как единственное, так и множественное число), которые (которая?) частью обитали внутри завихрений темной материи.

Эти существа известны под названием великие галакты. Встревоженные, они построили график распределения вероятности. Полученные результаты совпали с самыми мрачными прогнозами.

У великих галактов всегда хватало планов и целей, лишь немногие из которых в то время могли быть поняты и оценены землянами. Помимо прочего, великие галакты изучали физические законы Вселенной. Люди этим тоже занимались, но они ставили перед собой задачу понять законы. А главная задача великих галактов состояла в том, чтобы сделать эти законы непреложными. Другие их интересы до сих пор остаются тайной.

Одна из наиболее ясных целей великих галактов в приблизительном переводе выглядит так: «Защищать безвредных, обуздывать опасных, уничтожать злобных — при сохранении резерва в надежном месте».

В данном случае форма жизни, которая занялась производством оружия, вполне могла испытать его на какой-либо иной расе, а этого ни в коем случае нельзя было допустить.

И великие галакты, приняв единогласное решение (других они попросту не принимали), отправили распоряжение одной из новых, но на редкость полезных рас-помощниц, называемых девятирукими. Распоряжение состояло из двух частей. Прежде всего необходимо подготовить обращение к Земле на нескольких тысячах языков и диалектов (с тех пор как вещание велось в электронной форме, девятирукие сумели выучить их все до одного и вполне сносно на них разговаривали). Послание получилось кратким: «Прекратить и не возобновлять». (Девятирукие были наделены исключительными способностями к языкам, что весьма необычно для помощников великих галактов. Общение таких рас друг с другом не поощрялось.)

Далее распоряжение требовало, чтобы девятирукие продолжали надзор за Землей, причем с удвоенным вниманием.

Сторонний наблюдатель задал бы себе вопрос: любопытно, почему великие галакты поручают такое ответственное дело расе, которая на них работает считаные тысячелетия? А потому, что девятирукие проявили трудолюбие, любознательность и скрупулезность в исполнении заданий. Эти качества великие галакты ценили очень высоко. Но они даже не помышляли о том, что девятирукие наделены и другими способностями — например, чувством юмора.

3 Приключение во время расшифровки кода

Каникулы между окончанием первого курса и началом второго продолжались почти два месяца. Эту игру с календарем некоторые сотрудники университета считали довольно рискованной. До недавнего времени студентов не отпускали на летние каникулы — на том основании, что остров Шри-Ланка лежит в непосредственной близости от экватора, а значит, для него не существует времен года. Но на протяжении нескольких лет случилось немало бунтов против такого распорядка, и в конце концов ректорат пришел к выводу, что юношам и девушкам необходим регулярный отдых от учебы. В результате был начат эксперимент с летними каникулами по образцу западных университетов.

Ранджиту он особой радости не принес. Гамини уехал в Лондон, поэтому наслаждаться отдыхом было не с кем, а мировые новости по-прежнему удручали.

Что еще хуже, на какое-то время жизнь будто бы вошла в нормальную колею. Сверхдержавы договорились о переговорах с целью прекращения некоторых локальных войн. Начинание выглядело многообещающе, но государства никак не могли решить, где именно соберутся их главы. Россия предложила Киев, столицу Украины, но когда дошло до голосования, Киев был отвергнут двумя голосами против одной). Китай назвал столицу Вьетнама Хошимин, с аналогичным результатом. Америка предложила канадский Ванкувер, после чего представители Китая демонстративно покинули здание ООН, объявив, что страны Запада совершенно не интересует мир во всем мире.

Но делегаты от Америки и России подобного демарша ожидали, и на этот случай у них был заготовлен план. В совместном заявлении они обвинили китайцев в нежелании поставить нужды мира выше национального тщеславия и выразили готовность забыть свои прежние трения и начать переговоры без представителей Китая.

Они выбрали Северную Венецию — шведскую столицу Стокгольм. Усилия почти увенчались успехом. Америка и Россия выступили с совместным заявлением, что необходимо немедленно положить конец противостоянию Израиля и Палестины, вражде мусульман и христиан в странах бывшей Югославии, конфликтам Эквадора и Колумбии — короче говоря, прекратить объявленные и необъявленные войны между любыми нациями на земном шаре. Агрессивных государств хватало, но несколько метких ракет, несомненно, отобьют у любого из них охоту воевать. Американцы и русские договорились о том, что их первейший долг — выполнить эту задачу.

Но в другом они не смогли прийти к согласию, а именно: на кого конкретно из каждой пары воюющих надо нацелить ракеты.

Ранджит Субраманьян решил на все это внимания не обращать. Подобные новости только портили настроение, а лето сулило массу свободного времени. Он мог заниматься чем душе угодно, а что ей угодно, он знал хорошо. Но когда юноша зашел в кабинет доктора Кристофера Дабаре, преподаватель математики снова ответил отказом:

— Если я не разрешил пользоваться моим паролем в течение учебного года, откуда взялась безумная идея, что я позволю делать это во время моего пребывания в Кувейте?

Ранджит растерянно заморгал:

— В Кувейте?

— У меня контракт на лето, буду учить математике сыновей нефтяных шейхов. И там, между прочим, я заработаю побольше, чем здесь, пытаясь вколотить азы в ваши бестолковые головы.

Ну что на это мог ответить Ранджит?

— Ой, простите. Я не знал, что вы уезжаете. Желаю успеха.

Из профессорского кабинета он направился к ближайшему компьютеру. Что ж, если треклятый доктор Дабаре отказывается предоставить ему пароль, существуют другие возможности. И когда преподаватель окажется в паре тысяч километров от университета, этих возможностей будет еще больше. У Ранджита мгновенно возник план, как ими воспользоваться.

На каждого сотрудника университета был заведен файл, в котором содержалась его подробная биография. Ранджит очень быстро разыскал сведения о Дабаре. Через десять минут он вышел из университета, унося с собой распечатку с датой рождения Дабаре, номером его личного телефона, адресом электронной почты, паспортными данными, именем-фамилией жены и ее родителей, родителей самого Дабаре и даже именем его деда по отцовской линии — оно было включено в биографический файл, поскольку этот человек являлся мэром небольшого южного города. Там были и кличка принадлежавшего профессору джек-рассел-терьера (Милли) и адрес загородного дома на побережье в Уппувели. Далеко не все, что нужно, но для начала совсем неплохо. Теперь надо найти место, чтобы запустить необходимые программы.

Безусловно, ни один из университетских компьютеров для этой цели не годился. Слишком уж многие имели к ним доступ. Ведь Ранджиту необходимо надолго оставить компьютер включенным после ввода программы, чтобы она самостоятельно выполнила все операции. Юноша не хотел, чтобы случайный человек заинтересовался, чем занимается компьютер, какая перед ним поставлена задача.

Но есть же идеальное место! То самое недостроенное здание факультета местного права, которое обнаружили Ранджит и Гамини!

Ранджит вошел тем же путем, что и раньше с Гамини, — через неохраняемый служебный вход — и сразу направился в библиотеку. Он с радостью увидел оба компьютера на своих местах. Ранджит устроился перед одним, нажал кнопку, и экран монитора сразу загорелся. Но в этот же миг юноша обмер: откуда-то издалека доносилась немелодичная модная песенка. Ранджит и Гамини дружно ненавидели такую попсу. Он крадучись двинулся к приемной, заглянул в дверь и обнаружил, что за столом сидит пожилая женщина, довольно полная. Дежурная помешивала чай в чашке, читая газету из тех, что можно бесплатно взять в супермаркете.

Похоже, слух у этой тетки был, как у летучей мыши. Она сию же секунду оторвалась от газеты и посмотрела на дверь, за которой прятался Ранджит.

— Эй! — окликнула она. — Кто там?

Ранджит уже было решил, что придется искать другое место для работы за компьютером, но вскоре выяснилось, что дежурную вопросы охраны здания совершенно не волнуют. Она сказала, что ее зовут миссис Ванниарахчи. Ранджит поспешно представился: Сумил Бандаранага. Женщина была рада компании. Она призналась, что ей бывает одиноко, и выразила надежду, что у посетителя имеется хотя бы низший балл по истории религии, в чем Ранджит ее горячо заверил. Миссис Ванниарахчи по-приятельски махнула ему рукой и вернулась к чтению газетенки со сплетнями. Таким образом Ранджит получил доступ к библиотеке.

Он ввел программу и добавил сведения о профессоре Дабаре, какие сумел собрать. Когда Ранджит уходил, дежурная уже стояла и застегивала плащ.

— Ты там все выключил? — равнодушно осведомилась она.

— Конечно, — заверил Ранджит.

На самом деле компьютер должен был отключиться сам, найдя пароль, который был нужен Ранджиту, либо придя к выводу, что на основании имеющихся сведений пароль расшифровать нельзя. А утром Ранджит снова придет в это здание и узнает результаты.


Результаты, как он и опасался, оказались аховыми. Программе не хватило данных. Но к вечеру в распоряжении Ранджита появились еще кое-какие сведения. Посреди ночи он нарядился в грубый комбинезон дворника и целый час прокопался в мусорном баке возле дома Дабаре. Найденное по большей части было не только абсолютно бесполезным для его дела, но и оскорбительным для обоняния, и все же в баке он обнаружил несколько бумажек — чеки покупок в магазинах и оплаченных услуг провайдеров, туристические рекламные листовки, квитанции оплаты налога на автомобиль и погашение банковского кредита, а самое главное, несколько писем. О ужас: почти все они были на немецком — в Германии профессор проходил какие-то курсы повышения квалификации. Для Ранджита этот язык был такой же тайной за семью печатями, как инуитский и чокто. Однако из писем на английском и сингальском Ранджит узнал номер водительского удостоверения Дабаре, его точный рост в сантиметрах и пинкод пластиковой кредитной карточки.

И разве не было бы справедливо, если бы Ранджит взял тысячу-другую рупий за каторжный труд, на который его обрек профессор? Нет, рассудил он, ведь это было бы абсолютно противоправным действием. Хотя соблазн, сказать по правде, был ощутим.

Компьютер давно исчерпал запас комбинаций и выключился. Ранджит ввел новые параметры, нажал клавишу «enter» и снова ушел из библиотеки. Да, пожалуй, он отрешился от реального мира. Но реальный мир мало что мог предложить юному тамилу, лишившемуся друга и — пусть на время — отца.

Но когда Ранджит пришел в общежитие и поднялся в свою комнату, намереваясь наконец лечь и уснуть, он увидел то, от чего весь прошедший день сразу озарился радостным светом. Это было письмо с лондонским штемпелем и именем Гамини на конверте.

Дорогой старина Ранджит!

Я добрался благополучно, только жутко устал. Полет длился девять часов, вдобавок дважды пришлось пересаживаться, и в Лондоне на все про все ушло четыре с половиной часа. В общем, до койки я добрался еле живой. Ох, как же я по тебе соскучился!

Не сразу Гамини написал самое главное, но все же написал. Ранджит три раза пробежал глазами это предложение и только потом стал читать дальше. Занятия оказались интересными, но Гамини жаловался на завышенные требования преподавателей. Кормят в Школе экономики, естественно, хуже некуда, но в городе полно индийских ресторанчиков, в некоторых довольно сносно готовят нечто похожее на карри. Общежитие, как и столовская еда, оставляет желать лучшего, но Гамини не намерен там задерживаться — вот получит добро от отцовских юристов и сразу снимет домик в пяти минутах ходьбы от учебного заведения.

«Да, — подумал Ранджит, грустно обведя взглядом свою убогую комнатушку, — можно позволить себе отдельный дом, когда твой отец — богач».

«Старина, тебе наверняка понравилось бы здесь, — писал Гамини, — потому что от института не больше десяти минут до Лестер-сквер с кучей театров и ресторанов». Гамини уже успел побывать на возрожденной постановке «Ночи ошибок» и паре мюзиклов.

В общем, Гамини Бандара в девяти тысячах километров от Коломбо развлекался на всю катушку.

Ранджит вздохнул. Пару минут он радовался тому, что у друга все так прекрасно складывается (вернее, убеждал себя в том, что рад), а потом вытянулся на кровати и заснул.

На расшифровку пароля у Ранджита ушло немало времени. Если точнее, одиннадцать суток, и каждый день он вводил новые сведения о профессоре, какие только удавалось достать, или вносил изменения в программу. Но вот настало двенадцатое утро, и он вошел в безлюдное здание, уже почти ни на что не надеясь, и с невыразимым восторгом прочитал на экране сообщение: «Пароль доктора Дабаре определен».

Паролем оказался девиз университета Коломбо — «Buddhih Sarvatra Bhrajate», то есть «Мудрость сияет повсюду». Между тремя словами были вставлены число, месяц и год рождения жены профессора: «Buddhih.4-14.Sarvatra.1984.Bhrajate».

И перед Ранджитом открылся мир книг, посвященных математике!

4 Сорок дней в потоке информации

Оставшиеся до начала нового учебного года шесть недель Ранджит буквально купался в информации, впервые в жизни получая от этого занятия несказанное удовольствие.

Во-первых, у него были журналы по теории чисел. Два главных журнала издавались на английском языке, еще по одному-два на французском, немецком и даже китайском (но Ранджит решил не трогать литературу, которую надо переводить). Во-вторых, книги! Как много книг! И все они теперь доступны по межбиблиотечному обмену! Далеко не все имели прямое отношение к задаче, которую поставил перед собой Ранджит, но разве не интересно ознакомиться с трудом Шарлау и Опольки «От Ферма до Минковского»? Или с «Основами теории чисел» Вейля — судя по аннотации, книгой отнюдь не примитивной? Не столь многообещающими показались другие книги, поскольку они явно предназначались для менее компетентных читателей, чем Ранджит: «Загадка Ферма» Саймона Сингха, «Приглашение в математику Ферма-Уайлса» Корнелла и Силвермэна, «Модулярные формы и последняя теорема Ферма» Стивенса. В общем, перечень литературы был длинным, и это только книги! А еще статьи — сотни, если не тысячи статей, посвященных самой знаменитой из математических загадок. Они публиковались практически везде: в британском «Нэйчур» и американском «Сайенс», в уважаемых математических журналах, которые читали по всему миру, и в безвестных изданиях университетов Непала, Чили и княжества Люксембург.

С некоторой грустью Ранджит вновь и вновь совершал маленькие открытия, которыми так хотелось поделиться с отцом. Оказалось, что в индийской литературе некоторые элементы теории чисел описаны уже в седьмом веке и даже раньше — в работах Брахмагупты, Варахамихиры, Пингалы и в «Лилавати» Бхаскары. К этой теории приложил руку даже плодовитый араб Абу-ль-Фатх Омар-ибн-Ибрагим Хайям, больше известный под именем Омара Хайяма, автора несчетных четверостиший, называемых рубаи.

Но вышеперечисленные работы не могли оказать Ранджиту серьезную помощь в его упрямых попытках решить загадку Ферма. Даже знаменитая теорема Брахмагупты не имела для юноши особого значения. Его не слишком интересовало то, что в определенных четырехугольниках определенный перпендикуляр всегда делит пополам противоположную сторону. Однако, когда Ранджит в четвертый или пятый раз наткнулся на треугольник Паскаля при извлечении корня любой степени на основании работ Хайяма, он все-таки напечатал для отца электронное письмо о своих находках. Потом он какое-то время сидел, держа руку на мышке. Курсор был наведен на иконку «отправить». Но Ранджит вздохнул и кликнул по «отмене». Если Ганеш Субраманьян хочет возобновить отношения с сыном, то первый шаг должен сделать он.

Четыре недели спустя Ранджит прочел от корки до корки или пробежал глазами семнадцать книг и почти сто восемьдесят статей. Результаты были неутешительными. Он питал надежду хотя бы случайно обнаружить нечто такое, что прольет свет на все остальное. Но этого не произошло. Как будто его вели по десятку разных переулков — и все они приводили в тупик, поскольку многие авторы-математики опирались на те же статьи, что попадались Ранджиту. Пять или шесть раз он перепроверял простые числа Вифериха, перечитывал работу Софи Жермен, тоже посвященную простым числам, изучал теорию идеальных чисел Куммера и, конечно же, труды Эйлера и всех прочих математиков, которых, как мастодонтов или саблезубых тигров, затянула смоляная яма теоремы Ферма.

Оставалось меньше недели до начала нового учебного года, и Ранджит поймал себя на том, что подходит к проблеме со слишком многих сторон сразу. Это было похоже на синдром ГСШМ, насчет которого предупреждал Гамини.

И юноша решил испробовать самый простой путь. Поскольку он был Ранджитом Субраманьяном, в итоге он выбрал лобовой штурм длиннющего доказательства Уайлса — единственного доказательства, понятого горсткой ведущих математиков (по крайней мере, они дерзали утверждать, что понятого).

Ранджит скрипнул зубами и ринулся в атаку.

Поначалу было легко. Но вот Ранджит углубился в неуклюжие рассуждения Уайлса, и стало… не то чтобы тяжело и не то чтобы неинтересно, однако дело требовало крайней сосредоточенности. Ведь именно на этом этапе Уайлс начал рассматривать уравнения для кривых на плоскости XY и для эллиптических кривых, а также многочисленные решения модулярных уравнений. И тут он впервые сумел подтвердить справедливость так называемой гипотезы Таниямы-Шимуры-Вейля, гласящей, что любой тип бесконечных эллиптических кривых модулярен. В то время как Герхард Фрей и Кеннет Рибет показали, что определенная эллиптическая кривая может не быть модулярной, Уайлс продемонстрировал, что эта самая кривая непременно является модулярной…

Ага, ага! Вот оно! Явное противоречие!

Для математика иное противоречие — это сундук с золотом, лежащий на краю бесконечной радуги. Поиску противоречия некоторые математики охотно посвящали свою жизнь, ведь если логические выводы из твоего исходного уравнения исключают друг друга, значит, исходное уравнение неверно!

Вот так было доказано в некотором смысле, что Ферма прав. Вторая степень — это предел. Кубы двух чисел никогда не дадут в сумме куб третьего числа, и это справедливо для всех целых чисел, от единицы до бесконечности. Но Ранджит ни на йоту не приблизился к собственному, менее муторному доказательству того, о чем Ферма давным-давно так небрежно упомянул.

И он, конечно же, не подозревал о том, что попал в кадр.

Существа, занимавшиеся съемкой, принадлежали к одной из рас-клиентов великих галактов. Они назывались машинниками, и естественно, Ранджит их ни разу не видел. У машинников и не было такого намерения — попасться кому-нибудь на глаза. Хотя в редких случаях (например, противостояние Земли и Марса при наличии света звезд и Луны) человек способен заметить машинника. Но сообщения о подобных встречах обычно попадали в разряд свидетельств НЛО, в этот мощный пласт ошибок и фальсификаций, к которому не притронется ни один уважаемый и уважающий себя ученый.

Машинники всегда стремились угодить великим галактам, и в некоторых обстоятельствах им разрешалось проявлять инициативу. Свою планету машинники изничтожили, причем к этому делу подошли еще более основательно, чем полуторки, исключив всякую возможность появления белковой жизни на ее поверхности. Полуторки решали проблему своего дальнейшего существования, добавляя протез за протезом к своим хрупким органическим телам. Машинники пошли иным путем. Они покинули родную планету физически, более того, они вообще расстались со всем физическим, переписав себя в нечто вроде компьютерных программ и подарив своим ослабленным старостью и болезнями телам долгожданную смерть. С тех пор как личности машинников переселились в киберпространство, отравленная, изуродованная планета мало-помалу восстанавливалась, в частности не вся вода теперь была токсична — хотя для любой органической формы жизни планета по-прежнему выглядела сущим адом.

Порой великие галакты решали переместить какое-то количество существ из одной звездной системы в другую, и работа эта поручалась машинникам. И те, зафиксировав первые выбросы микроволнового, а затем и ядерного излучения с Земли, поняли, что великие галакты этим заинтересуются. Машинники не ждали приказа, они сразу же установили наблюдение за планетой. Добытые сведения отправлялись в тот сектор Вселенной, где в потоках темной энергии жили великие галакты.

Конечно, машинники весьма слабо представляли себе, какие цели преследуют люди, занимаясь самыми разнообразными делами. Для того чтобы понять это, следовало изучить человеческие языки. Но великие галакты полиглотства среди своих прислужников не одобряли — если народы космоса будут свободно общаться друг с другом, кто знает, до чего они договорятся.

Ранджит не на шутку удивился бы, если бы узнал, что его изображение уже мчится в межзвездном пространстве. И не только его снимок, но также изображения всех и почти всего на Земле, потому что машинники были если не всемогущи, но необычайно старательны.

И они надеялись, что великие галакты одобрят усердие своих верных помощников — по крайней мере, не станут их осуждать.

Утром Ранджита разбудил стоящий на тумбочке радиобудильник. В этот день первой в расписании значилась астрономия, аудитория 101. Строение Солнечной системы — пожалуй, последняя надежда Ранджита за ближайшие три года почерпнуть в стенах университета нечто интересное. Как говорится, мелочь, а приятно.

В вестибюле общежития вахтер вручил ему письмо — из Лондона, а значит, от Гамини. Вот тут Ранджит обрадовался уже по-настоящему.

За завтраком в столовой он прочел письмо, это не заняло много времени. Гамини был еще лаконичней, чем в прошлый раз, и писал почти исключительно о своем новом жилище.

Входишь с улицы и поднимаешься по лестнице. Попадаешь в гостиную (англичане называют эту комнату «ресепшн»). К ней примыкает крошечная кухонька. На этом этаже больше ничего нет. Другая лестница ведет из гостиной вниз, на ту сторону дома. Там еще одна комната, за ее дверью несколько квадратных метров земли — наверное, двор. Пожалуй, я назову эту комнату гостевой, хотя не собираюсь пускать в нее тех, кто останется у меня ночевать. Разве что тебя пущу, если как-нибудь прилетишь на выходные. Возвращаемся в ресепшн. Оттуда еще одна лестница ведет наверх, в спальню и санузел. Не слишком удобно для тех, кто остановится в гостевой, если им приспичит ночью в туалет. Теперь зайдем в кухню. Здесь есть все, что должно быть в современной кухне, только малюсенькое. Крошечный холодильник, крошечная плита, крошечная раковина и самая миниатюрная стиральная машина, какую только можно себе представить. В ней можно выстирать разве что пару носков, но Мэдж говорит: нет, носки придется стирать по одному.

Но как бы то ни было, все это мое! Пусть даже мебель самая дешевая. Ладно, мне пора заканчивать, мы сегодня компанией идем на новую постановку пьесы Стоппарда, а прежде надо поужинать.

Ранджит не удержался от улыбки, представив Гамини за стиркой — Гамини, который уносил грязную одежду из общежития домой и отдавал прислуге, а утром получал выстиранную, выглаженную и аккуратно сложенную.

Но хоть юноша и улыбнулся, он все равно задумался о том, кто такая Мэдж.

Словом, на первое занятие Ранджит явился, готовый к разочарованиям.

Но — о чудо! — этого не произошло!

5 От Меркурия до Оорта

Помещение для занятий астрономией оказалось не обычной аудиторией. Это был один из залов, устроенных наподобие небольших амфитеатров. На выгнутых дугами рядах сидений могло разместиться около сотни студентов. Почти все места были заняты. За столом на стуле восседал преподаватель, на вид он был ненамного старше Ранджита. Звали его Йорис Форхюльст. Он явно был бюргером, поэтому нет ничего удивительного в том, что высшее образование он получил за пределами острова.

Институты, в которых он учился, впечатлили Ранджита. Для астрономов это были священные названия. Степень магистра доктор Форхюльст получил в городе Хило, в Гавайском университете, где ему довелось поработать на одном из огромных старых телескопов Кека, а докторскую диссертацию он защитил в Калифорнийском технологическом институте, параллельно работая в Пасадене, в знаменитой лаборатории реактивного движения. В ЛРД он был членом команды, отвечавшей за запуск космического аппарата «Фарауэй», который пролетел мимо Плутона к поясу Койпера — вернее, к остальной части пояса Койпера, как сказал бы доктор Форхюльст, поскольку он был верен распространенной среди астрономов точке зрения, что Плутон не настоящая планета, а всего лишь один из бесчисленных миллионов ледяных шаров в поясе Койпера. Доктор Форхюльст поставил в известность студентов, что космический аппарат «Фарауэй» одолел большую часть пояса и теперь направляется к ближайшим окраинам облака Оорта.

Форхюльст продолжал описывать незнакомые (по крайней мере, для Ранджита) космические тела, и юноша заслушался.

А потом, ближе к концу лекции, преподаватель сообщил приятную новость: любой студент при желании может получить доступ к самому лучшему телескопу на Шри-Ланке, установленному в обсерватории на склоне горы Пидурутхалагала.

— Это великолепный двухметровый рефлектор, — сказал Форхюльст и добавил: — Подарок от правительства Японии, на смену рефлектору меньшего размера, подаренному ранее.

Известие вызвало аплодисменты, но студенты устроили настоящую овацию, когда Форхюльст сказал:

— И кстати, пароль моего компьютера — «Фарауэй». Вы все можете свободно пользоваться им, чтобы получать доступ к любым астрономическим материалам в Интернете.

Тут аудитория огласилась радостными воплями, и громче других кричал сингал, сидевший рядом с Ранджитом. А когда профессор посмотрел на настенные часы и предложил в течение оставшихся десяти минут задавать ему вопросы, Ранджит первым поднял руку.

— Да? — проговорил Форхюльст и взглянул на идентификационную табличку у себя на столе. — Ранджит?

Юноша встал:

— Я просто хочу узнать, слышали ли вы что-нибудь о Перси Моулсворте.

— О Моулсворте? — Форхюльст приставил кисть колбу, чтобы лучше разглядеть Ранджита. — Вы из Тринкомали?

Ранджит кивнул.

— Он ведь там похоронен, верно? Да, я слышал о нем. А вы видели кратер на Луне, названный в его честь? Вперед. Пароль «Фарауэй» — и отправляйтесь на сайт ЛРД.

Ранджит так и сделал, едва закончились занятия. Сев к одному из установленных в холле компьютеров, он быстро нашел сайт лаборатории реактивного движения и скачал великолепное фото лунного кратера под названием Моулсворт.

Кратер действительно оказался впечатляющим — почти двести километров в диаметре. Хотя дно было почти плоским, поверхность испещрили десятки метеоритных воронок меньшего размера, а в одной даже возвышался посередине величественный пик. Ранджит вспомнил, как они с отцом навещали могилу Моулсворта в Тринкомали. Вот бы рассказать ему про названный в честь ученого лунный кратер. Но это, скорее всего, невозможно.

Остальные предметы, естественно, были совсем не такими интересными, как астрономия. Ранджит записался на курс антропологии, поскольку надеялся без особых усилий ее одолеть. И вправду, предмет оказался несложным, вот только жутко нудным. Еще юноша решил заняться психологией, потому что захотел узнать побольше о синдроме ГСШМ. Но на первой же лекции преподаватель заявил, что не верит в ГСШМ, что бы по этому поводу ни говорили другие профессора. («Если от мультаскинга люди тупеют, то как же любому из вас удается получить диплом?») И наконец, Ранджит записался на курс философии, также предположив, что она не потребует непосильного труда.

Тут он ошибся. Профессор де Сильва имел дурную привычку еженедельно устраивать контрольную работу. Это еще можно было пережить, но вскоре профессор потребовал, чтобы его студенты зубрили наизусть множество дат.

Поначалу Ранджит честно пытался заинтересоваться этим предметом. На его взгляд, он не совсем зря потратил время, познакомившись с Платоном и Аристотелем. Но когда профессор де Сильва перешел к средним векам и начал рассказывать студентам о таких мыслителях, как Пьер Абеляр и Фома Аквинский, дело пошло хуже. Ранджита не особенно интересовала разница между эпистемологией и метафизикой; его не мучил вопрос о существовании Бога, и ему не хотелось до дрожи узнать, что на самом деле представляет собой реальность. Так что увлечение философией умерло, едва успев родиться. Но что отрадно, изучение других планет Солнечной системы не наскучивало, а, наоборот, увлекало все сильнее. Особенно разыгралось воображение Ранджита, когда на следующем занятии доктор Форхюльст заговорил о возможности полетов на другие планеты — по крайней мере, на пару-тройку наименее опасных для человека.

Форхюльст прошелся по списку. Меркурий… Нет, вряд ли вы захотите там побывать — слишком жарко и сухо, хотя, похоже, есть вода, вернее говоря, лед на одном из полюсов. Еще хуже выглядит Венера, окутанная облаками углекислого газа, задерживающими тепло.

— Это те самые облака, — сказал студентам Форхюльст, — которые у нас на Земле вызывают глобальное потепление, но я надеюсь, что в один прекрасный день нам удастся его предотвратить. По крайней мере, самые худшие его последствия. На Венере, — добавил Форхюльст, — эти самые худшие последствия привели к тому, что на поверхности планеты может плавиться свинец.

Следующей в списке была Земля.

— Землю заселять нужды нет, — пошутил Форхюльст, — так как это, по всей видимости, сделано кем-то или чем-то давным-давно. — Не дав студентам времени отреагировать, профессор продолжал: — А теперь давайте взглянем на Марс. Хотим ли мы его посетить? И, что более интересно, есть ли там жизнь? Этот спор ведется веками.

По словам Форхюльста, американский астроном Персиваль Лоуэлл не только считал, что жизнь на Марсе есть, но и допускал существование высокоразвитой в техническом отношении цивилизации, представители которой сумели построить грандиозную сеть каналов, обнаруженную на поверхности планеты Джованни Скиапарелли. С появлением более совершенных телескопов — и не без помощи покойного капитана Перси Моулсворта из Тринкомали — эта идея была разрушена, поскольку было установлено, что «каналы» Скиапарелли — всего лишь случайные пятна, игра света и тени. Только за счет оптической иллюзии они вытянулись для Скиапарелли в прямые линии. Конец этому спору положили полеты трех первых аппаратов серии «Маринер», которые отправили на Землю снимки поверхности Марса. Поверхность оказалась безжизненной, холодной, покрытой кратерами.

— Но впоследствии, — продолжал доктор Форхюльст, — мы получили более качественные снимки поверхности Марса, по которым можно предположить, что когда-то там текли реки. Теперь от них остались только высохшие русла. Поэтому сторонники жизни на Марсе снова оказались на коне. А затем, — добавил профессор, — маятник качнулся в другую сторону. И какая же точка зрения верна? — Доктор Форхюльст обвел взглядом аудиторию и усмехнулся. — Думаю, выяснить это можно единственным способом. Отправить на Марс экспедицию, и желательно снабдить ее всем необходимым для бурения и раскопок. — Немного помолчав, он добавил: — Предвижу ваш вопрос: зачем нужны раскопки на Марсе? Но прежде чем я отвечу, скажите, о какой планете Солнечной системы мы еще не поговорили?

На миг воцарилась тишина. Студенты, загибая пальцы, считали: Меркурий, Венера, Земля, Марс… Наконец девушка, сидевшая в первом ряду, громко проговорила:

— Вы имеете в виду Луну, доктор Форхюльст?

Профессор взглянул на табличку.

— Именно так, Рошини. Сейчас мы уделим ей внимание, но сначала позвольте показать вам несколько снимков места, где я побывал. Это Гавайи.

Форхюльст повернулся к настенному экрану, и там появилось изображение. Снимок был сделан ночью: темный склон горы, спускающийся к морю и испещренный красными огненными вспышками — похоже на костры, зажженные огромным войском. Там, где «костры» соприкасались с морской водой, происходило нечто вроде фейерверка. Над водой летали огненные метеоры.

— Это Гавайский архипелаг, — сказал Форхюльст, — остров Гавайи. Извержение вулкана Килауэа, и то, что вы видите, — стекающая в море лава. По мере ее продвижения образуется корка, нечто вроде труб из затвердевшего камня, по которым течет жидкая лава. Но порой лава вырывается из этих труб, и тогда вы видите отдельные вспышки.

Он дал студентам возможность погадать, почему они смотрят на снимок Гавайского вулкана, когда разговор зашел о Луне. Затем Форхюльст нажал кнопку на пульте. На экране возник новый снимок: профессор вместе с довольно миловидной молодой женщиной в купальнике-бикини. Они стояли посреди тропического леса у заросшего лианами входа в пещеру.

— Это Анни Шкода, — сообщил аудитории доктор Форхюльст. — Она была моей научной руководительницей, когда я работал над диссертацией в Хило, — и пусть вам не лезут в голову никакие фантазии: через месяц после того, как был сделан этот снимок, она вышла замуж. Мы собираемся проникнуть внутрь того, что американцы называют лавовой трубой или туннелем Терстона. Я предпочитаю гавайское название — Нахуку, потому что на самом деле человек по фамилии Терстон никакого отношения к этой трубе не имел. Он был всего лишь газетчиком, ратовавшим за создание Национального вулканологического парка. Откуда взялись эти трубы? Четыреста или пятьсот лет назад произошло извержение вулкана Килауэа, а возможно, более древнего вулкана, Мауна Лоа. Излилась лава, при этом сформировались трубы. Постепенно вся жидкая лава вытекла из труб, и остались огромные каменные туннели. Со временем они покрылись песком, глиной и бог знает чем еще, но никуда не делись. — Он немного помолчал и снова обвел взглядом ряды студентов. — Кто-нибудь хочет угадать, какое отношение все это имеет к Луне?

Мгновенно взметнулось двадцать рук. Форхюльст выбрал юношу, сидевшего рядом с Ранджитом.

— Да, Джуд?

Парень порывисто вскочил.

— На Луне тоже были вулканы.

Профессор кивнул.

— Верно. В незапамятные времена. Луна так мала, что давным-давно остыла. Но мы до сих пор можем видеть, где находились самые грандиозные вулканы. В таких местах застывшие потоки базальтовой лавы покрывают сотни квадратных километров. К тому же на Луне существует множество куполов — на равнинах и даже внутри кратеров, — которые явно имеют вулканическое происхождение. А если есть потоки и купола, то, значит, была лава, а если была лава, то было что?

— Лавовые туннели! — хором выкрикнуло человек десять, в том числе и Ранджит.

— Совершенно верно, лавовые туннели, — кивнул Форхюльст. — На Земле туннели типа трубы Нахуку редко превышают пару метров в диаметре, но Луна — другое дело. При низкой силе тяжести такие туннели могут оказаться в десять раз больше — как туннели под Ла-Маншем. Словом, эти туннели находятся на Луне и ждут, когда один из нас прилетит, разыщет их, старательно загерметизирует и наполнит воздухом… и получатся гостиницы для иммигрантов с Земли. — Форхюльст перевел взгляд на таймер над экраном. Зеленый цвет сменился янтарным, а янтарный — алым. — На этом наше сегодняшнее занятие закончено, — сказал профессор.


Но на самом деле занятие не закончилось, потому что с десяток студентов все еще сидели с поднятыми руками. Доктор Форхюльст с тоской взглянул на неумолимую красноту таймера, но сдался.

— Хорошо, — сказал он. — Еще один вопрос. Слушаю.

Несколько человек опустили руки и устремили взгляды на студента, которого Ранджиту случалось видеть в компании своего соседа по аудитории, Джуда. Студент встал.

— Доктор Форхюльст, — сказал он, — порой мы вас слушаем — и создается впечатление, будто вы считаете разумную жизнь довольно широко распространенной в Галактике. Вы действительно так думаете?

Форхюльст озадаченно посмотрел на студента.

— Послушайте, молодые люди! Откуда мне знать, что у некоторых из вас нет шурина или деверя, который работает газетным репортером? Если я скажу то, что вы ожидаете услышать, как будет называться статья? «Университетский звездочет утверждает, что бесчисленные расы инопланетян готовы сразиться с человечеством»?

Но парень не желал отступать.

— Вы думаете так или нет? — повторил он свой вопрос.

Форхюльст вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Это прямой вопрос, и я дам прямой ответ. Я не знаю научно обоснованной причины, по которой в нашей Галактике не может существовать некоторое число… или даже очень большое число планет, способных поддерживать жизнь. Нет аргументов и против того, что на отдельных планетах способны возникнуть технические цивилизации. Конечно, — добавил профессор, — я не говорю о безумных тварях из комиксов, которые мечтают превратить людей в своих рабов или полностью нас изничтожить. Как же они назывались, эти враги Супермена, которых его отец захватил в плен до того, как их планета взорвалась, и поместил в космическую тюрьму, очень похожую на большущую молочную коробку, а потом что-то случилось и они все вырвались на свободу?

Кто-то из студентов, сидевших в дальних рядах, прокричал:

— Вы имеете в виду генерала Зода?

Другой голос подхватил:

— И еще там девушка была, Урса.

— И Нон! — хором воскликнули еще несколько человек.

Профессор улыбнулся.

— Рад, что столь многие из вас подкованы в классике. Как бы то ни было, поверьте, не существует жутких инопланетян, мечтающих истребить нас. А теперь давайте освободим аудиторию, пока никто не вызвал полицию кампуса.


Доктор Йорис Форхюльст не слышал ни про великих галактов, ни про их расы-помощницы. А если бы и знал о них, то, скорее всего, дал бы своим студентам несколько иной ответ. И тем не менее по большому счету он был прав. Никакие инопланетяне не собирались уничтожать человечество. Те, кого интересовала Земля, уже приняли решение совсем иного рода, после чего переключились на более увлекательные дела.

В вопросе о том, чтобы оградить свою сферу влияния от агрессивных видов, великие галакты руководствовались вовсе не желанием жить в мире и дружбе. Как можно меньше отвлекаться от главных задач — вот о чем они заботились. В числе этих задач было обретение идеальной галактической среды, запланированное на ближайшие десять-двадцать миллиардов лет. В числе других целей было то, что люди бы назвали наслаждением красотой.

Великим галактам многое казалось красивым, например то, что у людей называется математикой, нуклеоникой, космологией, струнной теорией, казуистикой и тому подобным. Очарованные фундаментальными явлениями природы, великие галакты могли посвящать века — и даже тысячелетия, если им так хотелось, — наблюдениям за одним-единственным атомом, за дивными спектральными изменениями, случавшимися, когда какой-то атом поочередно терял свои орбитальные электроны. А с каким удовольствием они изучали распределение простых чисел больше десяти в пятидесятой степени! Как услаждало их органы зрения медленное созревание звезды из облаков газа и космической пыли, взрывы сверхновых, их остывание и превращение в белых карликов или снова в облака газа и пыли.

Разумеется, у них были и другие дела. В частности, проект увеличения содержания тяжелых элементов относительно первичного водорода в химическом строении Галактики. На то у великих галактов имелись причины, да такие веские, что как бы не надорваться нашему восприятию; и едва ли стоит упоминать о прочих их затеях, уже и вовсе непостижимых для человечества. Однако следует отметить, что великие галакты считали целесообразным подавление потенциально опасных цивилизаций.

К числу таковых, с их точки зрения, относились обитатели планеты Земля. Приказ «Прекратить и не возобновлять» достиг бы этой планеты лишь через несколько лет; этого было недостаточно. Была и другая причина для принятия экстренных мер: эти выскочки, эти двуногие позвоночные не только овладели методами расщепления атомного ядра и ядерного синтеза, необходимыми для изобретения сверхмощного оружия, — они обзавелись промышленностью для производства такого оружия. Ситуация оказалась еще более тревожной, чем предполагали великие галакты, а они не очень любили жить в тревоге.

И они решили покончить с проблемой.

Когда великие галакты желали передать инструкции одной из своих рас-помощниц, они выбирали из нескольких средств связи. Например, к их услугам было простое радио — надежное, но до чего же медленное! Ни один электромагнитный сигнал — свет, радиолокационный импульс и тому подобное — не может распространяться быстрее столь дорогого сердцу Эйнштейна с, то есть абсолютного максимума скорости, около 300 000 км/сек. Великие галакты изобрели устройства, способные летать еще быстрее, пробираясь через релятивистские лазейки, но скорость перемещения этих устройств всего лишь в четыре-пять раз превышала скорость света.

А вот сами великие галакты, по крайней мере любые отделяемые от них фрагменты, будучи существами абсолютно небарионными, таких ограничений не ведали. По причинам, связанным с десятимерной геометрией пространства-времени, их путешествие состояло из некоторого числа прыжков — от пункта а к пункту b, от пункта b к пункту с, а оттуда по прямой к цели следования. Но время переноса от одного пункта до другого всегда было нулевым, будь то перемещение сквозь один протон или путешествие от центра Галактики до самого конца ее спирали.

Великие галакты предприняли не самый удобный для себя шаг: они отделили фрагмент и отправили его к полуторкам. И те получили приказ к выдвижению практически в тот же самый момент, когда великие галакты решили этот приказ отдать. А поскольку полуторки ждали подобного распоряжения, у них, образно выражаясь, одна нога еще была здесь, а другая уже там.

Полуторки не видели причин медлить. Собранная ими армада была готова к старту. И она стартовала.

Надо отметить, что полуторки были существами материальными, и потому закон взаимосвязи массы и энергии к ним относился в полной мере. До того как армада достигнет своей цели, на Земле пройдет не меньше семидесяти лет, а то и все восемьдесят. Однако полуторок это не смущало, поскольку они привыкли не рассуждать, а действовать.

6 Тем временем на земле

Жизнь у Ранджита Субраманьяна налаживалась, если не считать того, что Гамини находился в девяти тысячах километров, да и отец, пусть в переносном смысле, был так же далек. В Ираке накалялась обстановка. Мускулистые христианские молодчики со штурмовыми винтовками стояли на одном краю моста, чтобы по нему не перебрались исламисты, а другой край зорко стерегли столь же мускулистые, вооруженные до зубов мусульмане, не желавшие, чтобы неверные оскверняли их берег реки.

Происходило еще много подобных событий, и они, конечно, не приносили особой радости Ранджиту.

Радость ему приносило другое. Он не просто наслаждался занятиями по астрономии, но и делал неплохие успехи. По самым трудным контрольным работам он набирал больше восьмидесяти баллов, и к этому добавлялось хорошее отношение преподавателя — тот хвалил Ранджита за толковые вопросы и дельные комментарии. Конечно, доктор Форхюльст находил возможность так или иначе похвалить почти всех студентов, но это, по мнению Ранджита, не потому, что он был снисходительным или ленивым педагогом. Дело, скорее всего, в том, что на астрономию ходили только студенты, одержимые мечтой о полетах к другим планетам. Когда за очередной тест Ранджит получил ровно сто баллов, он впервые задумался: а ведь можно было бы по всем предметам получать высокие отметки, чтобы отец не расстраивался из-за тебя, а, наоборот, гордился.

И вот в порядке эксперимента он попробовал более серьезно относиться к другим научным дисциплинам. Он просмотрел перечень дополнительной литературы по философии и выбрал книгу с наиболее интересным называнием. Но когда он принес в общежитие великий труд Томаса Гоббса «Левиафан», интерес почти сразу пропал. Гоббс пытался доказать, что разум человека подобен машине? Ранджит не до конца понял эту идею. Не уловил он и большой разницы между meritum congrui[7] и meritum condigni.[8] Зато четко осознал, почему Гоббс восхвалял христианское государство как высшую форму правления. Эта концепция оказалась совсем не по душе строптивому юному агностику, сыну главного жреца индуистского храма. Да и вообще мало что у Гоббса, по мнению Ранджита, пригодилось бы в жизни ему самому или любому из его знакомых. Разочарованный, он отнес книгу в библиотеку и пошел обратно, намереваясь часок мирно вздремнуть.

Но в общежитии его поджидали два письма. Одно — в бежевом конверте с золотистой печатью университета. Это, скорее всего, извещение от финансовой службы о том, что отец перечислил очередной взнос. Другое письмо было из Лондона, а значит, от Гамини. Первым делом Ранджит распечатал этот конверт.

Он, конечно, надеялся, что письмо улучшит его настроение, поскольку день начался так неудачно. Увы, его ожидало разочарование. Письмо оказалось коротким, ни слова о том, что Гамини скучает по другу. Главным образом речь шла о просмотре одной из самых невеселых комедий Шекспира в каком-то Барбикане.[9] Режиссер вырядил всю труппу в белое, поэтому ни Гамини, ни Мэдж толком не поняли, кто есть кто.

«Вот уже в третий, а то и в четвертый раз, — подумал Ранджит, потянувшись за вторым конвертом. — Гамини упоминает об этой Мэдж».

Размышляя о том, что бы это могло значить, он вскрыл бежевый конверт и вынул письмо. Как начал читать, так сразу и забыл о Гамини.

Пожалуйста, явитесь в кабинет декана в 14.00 в следующий вторник. Установлено, что в течение прошлого учебного года вы незаконно воспользовались компьютерным паролем сотрудника факультета. Вам рекомендуется принести с собой любые документы и прочие материалы, которые вы сочтете имеющими отношение к данному делу.

Письмо было подписано деканом.

Судя по табличке на письменном столе, секретарша в приемной декана была тамилкой, примерно в тех же годах, что и отец Ранджита. Она встретила юношу холодным взглядом.

— Вас ожидают, — сообщила она. — Можете пройти сейчас же.

Ранджит раньше ни разу не бывал в кабинете декана, но как он выглядит, знал. На факультетском сайте были размещены фотографии всех сотрудников — и пожилой мужчина, сидевший с газетой за огромным письменным столом красного дерева, явно не был деканом. Но он отложил газету и встал. Он, конечно, не встретил Ранджита улыбкой, но и не вперил в него взгляд судьи, готового огласить приговор о повешении.

— Входите, мистер Субраманьян, — проговорил мужчина. — Садитесь. Я доктор Дензел Давудбхой, заведующий кафедрой математики, и поскольку в данном деле математика играет не последнюю роль, декан попросил меня поговорить с вами вместо него.

Это не было вопросом, и Ранджит не знал, как следует реагировать. Он неотрывно глядел на завкафедрой математики, надеясь, что выглядит заинтересованным и сосредоточенным, но ни в коем случае не раскаивающимся.

Доктор Давудбхой спокойно проговорил:

— Прежде всего я должен задать вам несколько формальных вопросов. Вы воспользовались паролем доктора Дабаре для того, чтобы получить деньги, вам не принадлежащие?

— Конечно нет, сэр!

— Или для того, чтобы изменить ваши отметки по математике?

На этот раз Ранджит оскорбился.

— Нет! То есть… нет, сэр. Я бы ни за что этого не сделал!

Доктор Давудбхой кивнул, словно ожидал услышать именно такие ответы.

— Могу сообщить вам, что доказательств, позволяющих обвинить вас в том либо другом, не найдено. И наконец, каким именно образом вы получили пароль?

Насколько мог судить Ранджит, не имело смысла что-либо скрывать. Он рассказал о том, как узнал об отъезде преподавателя за границу, воспользовался библиотечным компьютером и, применив программу дешифровки, получил желанный пароль.

Когда он закончил, доктор Давудбхой помолчал несколько секунд, а потом сказал:

— Знаете, Субраманьян, возможно, вас ожидает большое будущее в сфере криптографии. Подумайте хорошенько, стоит ли тратить жизнь на доказательство последней теоремы Ферма.

Он смотрел на Ранджита так, словно ожидал ответа. Но юноша предпочел промолчать, поэтому Давудбхой добавил:

— Знаете, вы не одиноки. В вашем возрасте я и сам, как любой математик в мире, заинтересовался последней теоремой. Что и говорить, захватывающая штука. Но, став немного старше, я перестал искать доказательства, потому что… Вы ведь догадываетесь почему? Потому что у Ферма, возможно, не было доказательства, о котором он говорил.

Не желая ловиться на эту приманку, Ранджит продолжал вежливо внимать.

— Давайте взглянем на это вот с какой точки зрения, — предложил Давудбхой. — Полагаю, вам известно, что Ферма посвятил очень много времени, вплоть до своей кончины, попыткам доказать, что теорема верна для всех натуральных чисел в третьей, четвертой и пятой степенях. Но если вдуматься, разве в этом есть какой-то смысл? Я хочу сказать вот что: когда у человека уже есть общее доказательство того, что правило справедливо для всех натуральных чисел больше двойки, зачем он пытается доказать это правило для частных случаев?

Ранджит скрипнул зубами. Сколько раз он задавал себе этот вопрос темными бессонными ночами и унылыми днями, но достойного ответа так и не нашел. И он изложил Давудбхою версию, которой пытался утешить себя:

— Кто знает? Что толку гадать, почему такой гений, как Ферма, пошел в том или ином направлении?

Математик устремил на Ранджита взгляд, в котором снисходительность смешалась с уважением. Он вздохнул и развел руками.

— Позвольте предложить вам другую гипотезу, Субраманьян. Допустим, в… котором же году это было? В тысяча шестьсот тридцать седьмом? Допустим, в тысяча шестьсот тридцать седьмом году месье Ферма завершил то, что он посчитал доказательством. Вечером того же дня он перед сном сел почитать у себя в библиотеке… Давайте предположим, что он попросту не сдержал эмоции, в порыве радостного волнения написал о своем успехе на полях книги, которую в тот момент читал. — Тут доктор Давудбхой помедлил, и его устремленный на Ранджита взгляд иначе как пытливым назвать было нельзя. Но когда он заговорил вновь, его голос уже звучал так, словно он беседовал с уважаемым коллегой, а не с младшекурсником, ожидавшим взбучки. — А теперь давайте предположим, что через некоторое время он снова обратился к своему доказательству, решил его перепроверить и обнаружил фатальную ошибку. Вы согласны, что такое возможно? Вам же известно, что подобное происходило с другими его доказательствами — позднее он признавал, что они неверны? — К счастью, доктор Давудбхой проявил милосердие и не стал ждать от Ранджита ответов на риторические вопросы. — И тогда он решил подправить свое доказательство, но безуспешно. И вот, стараясь выжать хоть что-то из своей ошибки, он попытался решить более простую задачу — доказать теорему для более легкого частного случая, для р, равного трем. И это ему удалось. Затем — для р, равного четырем. И опять удачно. Для р, равного пяти, Ферма доказательства не получил, но все равно был уверен, что оно существует. И он был прав — кто-то доказал это уже после его смерти. И все это время книга Диофанта с записью на полях стояла на полке в его библиотеке. Если бы он вспомнил об этой книге, он бы, наверное, стер или зачеркнул запись. Но с другой стороны, каков был шанс, что она кому-то попадется на глаза? А потом Ферма умер, и кто-то рылся в его книгах и обнаружил пометку на полях… но не узнал, что великий математик успел изменить свое мнение.

Ранджит спокойно, не изменившись в лице, произнес:

— Это вполне логичная версия. Но только я не верю, что все произошло именно так.

Давудбхой рассмеялся.

— Хорошо, Субраманьян. Пусть будет по-вашему. Только больше так не поступайте. — Он перелистал бумаги, кивнул и закрыл папку. — Можете вернуться к занятиям.

— Хорошо, сэр. — Ранджит немного помедлил, поднял с пола рюкзак и спросил: — А меня исключат?

Математик, похоже, искренне удивился.

— Исключат? Нет, ведь это был ваш первый проступок. Мы не исключаем студентов, если не случилось чего-то более серьезного, нежели кража пароля. К тому же декан получил несколько пылких писем в вашу защиту. — Он снова открыл папку с личным делом Ранджита и перелистал бумаги. — Да, вот они. Одно — от вашего отца. Он совершенно уверен в том, что вы в целом человек положительный. Конечно, мнение отца о сыне можно было бы счесть необъективным, но есть и второе письмо. Оно характеризует вас почти так же хорошо, и оно написано человеком, который вам не слишком близок, но зато очень уважаем в университете. Это Дхатусена Бандара, наш юридический поверенный.

Перед Ранджитом встала новая загадка. Кто бы мог ожидать, что отец Гамини заступится за друга своего сына?

7 Путь к цели

Учебный год неумолимо приближался к окончанию. Минуты и часы бежали быстрее, когда Ранджит находился на занятиях по астрономии, но за пределами этой аудитории время замедляло свой бег, а то и вовсе останавливалось.

В какой-то момент Ранджиту показалось, что впереди забрезжила яркая искорка. Вспомнив тему лекции, в которой речь шла о так называемом гидросолнечном проекте спасения Мертвого моря в Израиле, он снова стал ходить на занятия по экологии. Но на первой же лекции преподаватель заговорил о нарастающей солености многих колодцев, находящихся в непосредственной близости от океана по всему миру, а после о том, что некоторые из величайших рек перестали впадать в моря, потому что воду в слишком больших объемах разбирают для орошения сельскохозяйственных угодий, снабжения водопроводов в городах и полива лужаек перед домами. Ранджиту больше не нужны были разочарования. Эта тема перестала его интересовать.

Он даже на какое-то время задумался (или сделал вид, что задумался), не взяться ли за учебу серьезнее. К примеру, можно представить ее игрой, в которой довольно легко одержать победу. Это, правда, ни в коей мере не напоминает неутолимую жажду знаний, которой была отмечена первая пора его увлеченности теоремой Ферма. Теперь ему нужно только догадываться, какие вопросы будут включены преподавателями в очередной тест. Не всегда Ранджит давал верные ответы, но этого было достаточно, чтобы получить средний балл.

Но все это, конечно, не имело отношения к астрономии.

Каждую лекцию, каждый семинар доктор Форхюльст ухитрялся превращать в праздник. Так было и на занятии, посвященном терраформированию — то есть такой переделке поверхности планет, чтобы на них могли жить люди. И вопрос был поставлен так: если бы вы решили взяться за обустройство определенной планеты, как бы вы туда добрались?

Ранджит был готов ответить: «На космическом корабле». Он уже успел приподнять руку, но замер, потому что преподаватель опередил его следующим вопросом, обращенным ко всей аудитории, в особенности к десятку поднявших руки студентов:

— Вы ведь собираетесь сказать: «На космическом корабле», угадал? Хорошо, давайте немного подумаем об этом. Предположим, наш выбор пал на Марс, но мы располагаем лишь абсолютным минимумом тяжелой техники. К примеру, один экскаватор типа «обратная лопата». Один бульдозер. Пара самосвалов средней вместимости. Топлива у нас для этих машин, скажем, на полгода. Этого вполне достаточно для того, чтобы начать работу. — Он устремил взгляд на студента во втором ряду, который тряс воздетой рукой. — Да, Джанака?

Парень по имени Джанака стремительно встал.

— Доктор Форхюльст, но ведь есть идея добывать топливо на месте, из марсианских ресурсов!

Профессор одарил юношу лучезарной улыбкой.

— Вы абсолютно правы, Джанака. Например, если под слоем вечной мерзлоты на Марсе действительно есть большие запасы метана, как считают многие ученые, то мы можем использовать этот газ в качестве горючего — если предположить, что найдем и кислород, необходимый для горения. Конечно, для того, чтобы добыть метан, нам нужна более мощная техника, которая и топливо будет расходовать гораздо интенсивнее до тех пор, пока не заработают установки по перекачке метана. — Форхюльст по-приятельски улыбнулся студенту. — Поэтому, Джанака, если вам захочется в ближайшем будущем приступить к терраформированию, топливо придется везти с собой. А теперь посмотрим, что у нас получается в цифрах.

Он повернулся к доске и взял мел.

— Скажем, для начала шесть-восемь тонн топлива. Сами машины для земляных работ — как вы думаете, сколько они будут весить? Допустим, еще тонн двадцать-тридцать. Для того чтобы доставить минимум двадцать восемь тонн груза с низкой околоземной орбиты, для краткости именуемой НОО, на Марс, нам понадобится космический корабль. Мы не знаем, какова его собственная масса, но давайте предположим, что корабль весит пятьдесят-шестьдесят тонн плюс топливо, необходимое для полета на Марс. — Форхюльст отступил на шаг, посмотрел на цифры и нахмурился. — У нас проблема, — повернулся он к аудитории. — Всего этого у нас нет на низкой околоземной орбите. Прежде чем корабль отправится к Марсу, его нужно вывести на НОО. Боюсь, получится дороговато.

Он умолк, в притворном огорчении дожидаясь комментариев. Через некоторое время руку подняла девушка.

— Профессор, это потому, что корабль должен будет преодолеть земное притяжение, да?

— Совершенно верно, Рошини, — кивнул доктор Форхюльст и устремил взгляд на таймер, чей огонек уже стал янтарным. — Как видите, первый этап самый трудный. Можем ли мы его как-нибудь облегчить? Попытаемся выяснить это в следующий раз. Но если кому-нибудь из вас не терпится получить ответ — для этого и созданы поисковые системы.

Как только студенты начали вставать со своих мест, он добавил:

— Есть еще кое-что. Вы все приглашены ко мне домой на вечеринку по случаю окончания семестра. Одеться можете как обычно и, пожалуйста, ничего не приносите из дома. Иначе обидите мою маму.


Ранджиту многое нравилось в докторе Форхюльсте, и дело было не только в таких неожиданных радостях, как вечеринка по поводу окончания семестра. Самое главное, доктор Форхюльст преподавал свой предмет неформально. В конце каждой лекции он сообщал студентам, какова будет тема следующей, вполне отдавая себе отчет, что сотня его неугомонных и любознательных «космических кадетов» бросится изучать материал до начала этой самой лекции. (Те немногие, которые пристрастия к астрономии не испытывали и записались на курс в надежде без особых хлопот получить заветную «А», либо перестали посещать занятия, либо изменили свое отношение к предмету под влиянием товарищей-энтузиастов.) Поэтому каждое занятие протекало живо и интересно.

Но на этот раз Ранджиту не удалось сразу же сесть за компьютер и запустить поисковые программы. У него были другие дела. Прежде всего нужно отсидеть нудные пятьдесят минут на лекции по философии. Потом обед — безвкусный сэндвич и пакетик теплого сока из какого-то безымянного фрукта. Пил и ел Ранджит торопливо, поскольку надеялся успеть на двухчасовой автобус до библиотеки.

Но за дверью столовой он наткнулся на компанию студентов, и в ней оказался сосед по аудитории, Джуда. Он сообщил Ранджиту новость:

— Слышал, какую тему пообещал доктор Форхюльст? Я как раз про это друзьям рассказывал. Проект Арцутанова,[10] представляешь? Форхюльст говорит, этот проект, возможно, будут осуществлять здесь, у нас! На Шри-Ланке! Только что объявлено: Всемирный банк получил запрос на финансирование подготовительных работ по строительству Шри-Ланкийского терминала!

Ранджит хотел было спросить, что имеет в виду Джуд, но его опередил другой студент:

— Но ты же сказал, что запрос могут и не удовлетворить.

Джуд сразу помрачнел.

— Ну да, — неохотно признал он. — Вся власть в руках треклятых американцев, треклятых русских и треклятых китайцев — и все денежки тоже. Но так будет не всегда. Как только появится лифт Арцутанова, любая страна, даже самая маленькая, самая жалкая, сможет начать свою собственную космическую программу. Даже мы! И тогда полетит к чертям их монополия! Или ты так не думаешь?

Ранджита, не знавшего, о чем ведет речь Джуд, и потому не нашедшегося с ответом, от смущения спасло то, что остальные сингалы вдруг дружно захотели поесть.

А потом в библиотеке, запустив поисковую систему, Ранджит поглощал информацию галлонами. И чем больше он узнавал, тем больше разделял волнение Джуда. Значит, самый трудный шаг — доставка корабля на низкую околоземную орбиту? С помощью космического лифта Арцутанова это можно сделать легко и просто!

Правда, от разработки концептуального проекта до реальной кабины, в которой можно прокатиться на огромной скорости до низкой околоземной орбиты, было далеко, хотя это и не требовало миллионов литров реактивного топлива. Но ведь самое главное — лифт Арцутанова в принципе может быть построен! И если он появится в обозримом будущем, то даже у Ранджита Субраманьяна есть шансы оказаться в числе счастливчиков, которые облетят вокруг Луны, доберутся до спутников Юпитера и, чем черт не шутит, даже прогуляются по сухим пустыням Марса.

Судя по сведениям, которые удалось обнаружить Ранджиту с помощью поисковой системы, еще в 1895 году первый российский космический мыслитель Константин Циолковский увидел Эйфелеву башню, и у него родилась идея. Он сказал, что неплохой способ вывести космический корабль на орбиту — соорудить очень высокую башню со встроенным лифтом и поднять на нем корабль, а уж потом выпустить в околоземное пространство.

А в 1960 году ленинградский инженер Юрий Арцутанов прочитал книгу Циолковского и вскоре понял, что идея ошибочна. Знаменитые строители башен и пирамид — древние египтяне, а также индейцы майя, жившие на другом краю Земли спустя тысячелетия, — давным-давно усвоили урок: есть предел у высотных конструкций, и этот предел обусловлен сжатием.

В любой многоярусной постройке, возводимой на поверхности, каждый ярус должен выдерживать вес вышележащих. Чтобы достичь низкой околоземной орбиты, пришлось бы возвести башню высотой в несколько сот километров — для такой нагрузки еще не создан строительный материал. Однако Арцутанова вдохновило то, что жесткая структура — не единственный принцип строительства высотных конструкций. Другим, столь же надежным средством является структура гибкая.

Идея гибкой конструкции из тросов, присоединенных, например, к какому-нибудь орбитальному телу, была элегантной, но нереализуемой на практике — с точки зрения инженера, имевшего в своем распоряжении лишь те материалы для изготовления тросов, которые были изобретены к середине двадцатого века. Однако Арцутанов надеялся, что через несколько десятилетий появятся более прочные материалы.

В ту ночь, укладываясь наконец спать, Ранджит улыбался. И делал это даже во сне — потому что впервые за долгое время нашел нечто достойное улыбки.


Он улыбался даже утром, за завтраком. И считал часы до следующей лекции по астрономии, а их должно было пройти без малого сто сорок! Несомненно, эти занятия стали для Ранджита самыми яркими событиями в учебном году…

Но если так, то почему бы не поменять профилирующий предмет с математики на астрономию?

Он перестал жевать и задумался об этом, но ни к какому решению не пришел. Какие-то подспудные сомнения не позволяли ему официально отказаться от математики. Возможно, ему казалось, что тем самым он предал бы теорему Ферма.

С другой стороны, это было бы странно, как отметила куратор Ранджита во время их единственной беседы, специализироваться в математике и при этом не посещать занятия по ней.

Ранджит понял, что нужно сделать, и решил не откладывать, благо у него выдалось свободное утро. Как только куратор появилась у себя кабинете, он тут же попросился на прием и уже к полудню оказался в списке студентов, изучающих основы статистики. Почему статистика? Потому что это тоже в своем роде математика. Но как же он будет учиться, ведь несколько занятий уже прошло? Ранджит заверил куратора: нет такого раздела математики на младших курсах, в котором он не смог бы легко наверстать упущенное. Словом, к обеду Ранджит решил по крайней мере одну из своих проблем, пусть и не особенно важную. Как бы то ни было, за обедом Ранджит не скучал и безвкусную еду уписывал с аппетитом.

Пока некий балбес вместо тихой музыки, под которую студенты предпочитали принимать пищу, не врубил оглушительный выпуск новостей. И похоже, никто не знал, как выключить радио или хотя бы убавить громкость.

Конечно же, в этот день главные новости оказались именно такими, каких Ранджиту совсем не хотелось слышать, потому что такими были почти все мировые новости.

Однако деваться было некуда, и Ранджит покорно внимал. Хорошего было мало. Продолжались локальные войны, вот-вот могли вспыхнуть новые. Все как всегда. Затем пошли новости Коломбо. Они не слишком интересовали Ранджита, пока не прозвучало слово «Тринкомали».

Тут уж он напряг слух. Какого-то человека из Тринкомали задержала полиция, потому что он, водитель старенького мини-вэна, не уступил дорогу полицейской машине с включенной сиреной. (На самом деле полицейские ехали куда-то пообедать.) Когда полицейские остановили водителя, они осмотрели мини-вэн и обнаружили множество упаковок с тостерами, блендерами и прочей мелкой кухонной техникой. Задержанный никак не мог объяснить, откуда у него все это.

Ранджит замер, не успев поднести к губам ложку с рисом, когда диктор назвал имя задержанного. Киртис Канакаратнам.

Ранджиту стало не по себе. Имя показалось ему смутно знакомым. Кто-то из школьных друзей? Прихожанин отцовского храма? Как ни старался Ранджит, ему не удавалось связать имя с внешностью. В следующем выпуске новостей, когда Ранджит уже почти отказался от попыток вспомнить, кто же такой Киртис Канакаратнам, диктор сообщил, что у подозреваемого есть жена и четверо маленьких детей.

«На самом деле это меня не касается», — пытался убедить себя Ранджит, но это ему не удалось. Ведь если он не помнит, кто такой Киртис Канакаратнам, нельзя исключать, что это старый знакомый. Вот почему Ранджит позвонил в главное полицейское управление с телефона в кампусе, куда заглядывал не так уж часто. Ему ответила немолодая женщина, явно не желавшая делиться информацией. Задержанный по имени Киртис Канакаратнам? Да, возможно. В тюрьмах Коломбо содержится немало людей, и не все они называют свои настоящие имена. Не может ли звонящий сообщить больше сведений об этом человеке? Имена его знакомых? А сам звонящий каким-то образом связан с ним? Например, общим занятием? Или…

Ранджит молча повесил трубку и ушел. Нет, конечно, у него и в мыслях не было, что наряд полиции Коломбо в следующую минуту вломится в вестибюль. Но кто знал, как могло обернуться дело? Ждать и выяснять у Ранджита не было никакого желания.

Когда вечером Ранджит вернулся в общежитие, его ожидала большая радость — как если бы там сидел Гамини собственной персоной. Словом, это было электронное письмо из Лондона. (Еще осталось сообщение на автоответчике: звонил отец и просил перезвонить. Ранджит счел это очень хорошей новостью, потому что у старика, по крайней мере, появилось желание обратиться к сыну.) Как бы то ни было, первым делом Ранджит прочел письмо от Гамини.

Друг, судя по всему, неплохо проводил время в Лондоне. Он писал о том, что не далее как вчера побывал в кампусе университетского колледжа, поскольку Мэдж намекнула, мол, там есть на что посмотреть. В общем, было довольно интересно, если только любишь смотреть на умерших людей, и даже очень давно умерших, — оказалось, что смотреть надо на забальзамированное тело английского философа-утилитриста Джереми Бентама. Гамини писал, что тело Бентама всегда лежит там, но обычно его запирают в деревянный ящик, который Гамини назвал «автоиконой». В качестве особой привилегии для Мэдж этот ящик открыл какой-то младший преподаватель. Бентам, продолжал Гамини, был мыслителем, опередившим свое время. Однажды он написал очень умную статью о терпимости — по крайней мере, о некоторой терпимости к гомосексуалистам. Гамини добавил, что Бентам был революционером, но из весьма умеренных. Свою статью он публиковать не стал. Она увидела свет только в 1978 году.

Ранджит успел порядком устать от этого Джереми Бентама, но было любопытно, почему Гамини так много о нем пишет. Не потому ли, что Бентам — одна из первых значительных фигур, отнесшихся с сочувствием к гомосексуалистам? И если так, на что Гамини намекает? Ведь ни он, ни Ранджит гомосексуалистами себя не считают, просто потому, что не являются таковыми.

Размышлять на эту тему Ранджиту было неприятно. Он решил дочитать, благо оставалось совсем немного. Гамини с компанией студентов (Мэдж он не упомянул, но Ранджит заподозрил, что она тоже была среди них) на денек съездили в Стратфорд-на-Эйвоне. А потом, в самом конце письма, словно эта мысль пришла Гамини случайно, он добавил: «Да, кстати, у меня тут и летом будут кое-какие занятия, но отец хочет, чтобы я на несколько дней приехал домой. Надо повидаться с бабушкой, а то она совсем плоха. Так что я прилечу на Шри-Ланку. А ты где будешь? Не знаю, хватит ли мне времени смотаться в Тринкомали, но, может, все же где-нибудь пересечемся?»

Вот это новость так новость! Лишь одно слегка омрачало радость Ранджита: ему следовало перезвонить отцу.

Старик взял трубку после первого же гудка. Голос у него был радостный.

— Ах, Ранджит, — ласково проговорил он, — ну какие могут быть тайны от родного папы? Ты мне не сообщил, что Гамини Бандара уехал в Англию!

Хотя Ранджита никто не видел, он сделал большие глаза. Юноша не поделился с отцом этой новостью лишь по одной причине: был совершенно уверен, что отцовские осведомители обязательно донесут. Удивляло другое: почему отец узнал об отъезде Гамини только теперь. Возник соблазн сказать о том, что Гамини собирается ненадолго приехать домой, но Ранджит решил не брать на себя работу общежитских вахтеров. Он осторожно проговорил:

— Да, он там учится. В Лондонской школе экономики. Его отец, похоже, считает, что это лучшее учебное заведение в мире.

— Я тоже так считаю, — сказал отец. — По крайней мере, ряд предметов там преподают великолепно. Должно быть, ты скучаешь по нему, но вынужден заметить, что для нас это решение тяжелой проблемы. Никто не станет переживать из-за твоих отношений с этим сингалом, когда вас разделяет пара океанов.

Ранджит счел за лучшее смолчать. Ганеш Субраманьян продолжал:

— Поверь, я ужасно скучал по тебе. Ты можешь простить меня?

Над этим вопросом Ранджиту долго раздумывать не пришлось.

— Я люблю тебя, отец, — ответил он, — и мне не за что тебя прощать. Я понимаю, почему ты так поступил.

— Вот и славно, — сказал отец. — Не желаешь ли приехать в Тринко и провести здесь летние каникулы?

Ранджит заверил родителя в том, что о лучшем и не мечтает, но при этом чувствовал себя неловко. Разговор утомлял, и юноша с радостью вспомнил вопрос, который его мучил и на который мог бы ответить отец.

— Папа, в Коломбо арестовали одного человека из Тринко, Киртиса Канакаратнама. И такое чувство, словно я с ним знаком. Ты не подскажешь, кто это?

Ганеш Субраманьян глубоко вздохнул — то ли потому, что вопрос был ему неприятен, то ли потому, что он, как и сын, был рад сменить тему.

— Киртис? Да, конечно. Ранджит, как же ты мог его забыть? Он снимал у меня жилье. Ну, тот, у которого куча маленьких детей и больная жена. Неужто не помнишь? Он работал водителем в прибрежной гостинице, а его отец, бывало, помогал мне в храме, пока не умер…

— Теперь вспомнил, — сказал юноша, и он действительно вспомнил.

Человек, о котором они говорили, был невысокого роста и темнокож, как Ранджит. Он со всей родней жил в крошечном домике на краю земельного участка, принадлежавшего Ганешу Субраманьяну. По самым оптимистическим подсчетам, в домике было три комнаты на двоих взрослых и четверых ребятишек, а туалет находился во дворе. Ранджит вдруг ярко вспомнил мать этого семейства, непрерывно стирающую детские вещи в огромном медном тазу… а малышня ползала у нее под ногами в грязи и хныкала…

Закончив разговор, Ранджит улегся спать в самом замечательном расположении духа. Все шло хорошо. Он помирился с отцом. Предстояла встреча с Гамини, пусть и короткая. Наконец, он узнал, кто такой Киртис Канакаратнам, и решил, что больше ему об этом человеке вспоминать не придется.

Статистика оказалась не настолько скучным предметом, как ожидал Ранджит, но и увлекательного было мало. Задолго до первой лекции он неплохо понимал разницу между средним и срединным значением и знал, что такое стандартное отклонение. Довольно скоро он научился рисовать любые гистограммы, которых требовала преподавательница. Та, между прочим, оказалась не лишена чувства юмора, и когда она не растолковывала студентам, что собой представляют «стебель и листья» и другие статистические графики, слушать ее было почти так же интересно, как Йориса Форхюльста.

Но, хорошенько подумав, Ранджит сказал себе: нет. Это было бы слишком. Преподавательница — очень милая женщина, но все же ее предмет не идет ни в какое сравнение с астрономией. На занятиях по статистике никогда не заходила речь о космических лифтах и прочих чудесах техники.

Но на астрономии говорили не только о космическом лифте Арцутанова. Один студент как-то спросил: а как насчет чего-нибудь вроде петли Лофстрома? Не нужно запускать гигантский спутник, потому что устройство спокойно стоит на поверхности Земли и выстреливает на орбиту капсулы.

Но тут доктор Форхюльст предпочел укоротить нить рассуждений.

— Трение, — лаконично проговорил он. — Не забывайте о трении. Вспомните, что происходило с первыми космическими аппаратами при входе в плотные слои атмосферы. Если решите воспользоваться петлей Лофстрома, вам потребуется разогнать вашу капсулу до скорости убегания, равной семи милям в секунду, о которой я говорил на предыдущем занятии. Вот тут-то трение о воздух и сожжет ее.

Он умолк, обводя взглядом аудиторию. Выражение его лица было, по обыкновению, добродушным, но глаза лукаво сверкали. Ранджит понял, что сейчас последует сюрприз.

— Ну, — миролюбиво проговорил профессор, — удалось ли кому-нибудь из вас, начинающих астронавтов, придумать, двигателем какого типа будет оснащен ваш корабль?

Ранджиту ничего не приходило в голову, кроме двигателя, работающего на обычной топливно-окислительной смеси, но он счел за лучшее промолчать, так как по тону преподавателя догадался: у того на уме нечто другое.

Поэтому Ранджит поступил иначе. Он поднял руку и спросил:

— Доктор Форхюльст, вы же не химическую ракету имеете в виду? А какую? Может быть, ядерный двигатель?

— Неплохо, — кивнул преподаватель. — Однако я не думаю, что лучше всего подойдет ракета с ядерным двигателем, во всяком случае работающим на том типе топлива, который вы имеете в виду. Да будет вам известно, существуют проекты ракет, которые летят благодаря последовательным взрывам атомных бомб. Если хотите, мы можем о них поговорить, но, на мой взгляд, для вывода космического корабля на НОО есть два более интересных устройства. Оба придуманы специально для использования вместе с каким-либо космическим подъемником, способным запустить груз на низкую околоземную орбиту. Вместе с подъемником — поскольку сами эти устройства слишком хрупки и не могут служить средством доставки. Я имею в виду солнечный парус и электрическую ракету.


За десять минут доктор Форхюльст кратко и убедительно изложил свои доводы против применения ядерных взрывов в качестве движущей силы для ракет. Во-первых, понадобится очень толстая обшивка, чтобы защитить астронавтов от смертельной радиации. Во-вторых, кому захочется взорвать в космосе несколько сотен атомных бомб? Форхюльст сообщил, что в пользу солнечных парусов высказываются очень многие, но они удручающе тихоходны и не слишком маневренны. А вот электрическая ракета, даже при том, что она чрезвычайно медленно разгоняется, не нуждается в запасе топлива и не дает нежелательных побочных продуктов горения. Откуда взять электричество? Сгодился бы и ядерный реактор на борту, но гораздо проще преобразовывать солнечную энергию, ее вдоволь рассеяно в космосе, где не бывает ночей и облачности, а потому солнце светит всегда.

— И что же вы будете делать с этим электричеством? Очень просто: используете его для ионизации какого-нибудь рабочего тела, например газа типа ксенона. Газ вырывается из сопл ракеты с огромной скоростью, и вы летите.

Преподаватель помолчал, чтобы перевести дыхание.

— Ну допустим, — признал он, — электрическая ракета разгоняется не слишком быстро. Но она может ускоряться так долго, как вы пожелаете, а чем дольше идет ускорение, тем выше скорость. Вы разгоняетесь, пока не одолеете полпути до цели. Затем разворот, и скорость сбрасывается. Кто-нибудь понял, что это означает?

Форхюльст дал студентам несколько секунд на раздумья, но, увы, никто не ответил.

— Это означает, — сказал он, — что чем длиннее путь, тем большую скорость вы наберете. Чтобы добраться до Луны, электрическая ракета не понадобится. Слишком короткая дистанция, не успеете толком разогнаться. А вот для путешествия к Марсу это оптимальный вариант. К другим же планетам лететь придется ненамного дольше, чем до Марса! Даже если вы решите добраться, скажем, до облака Оорта, с помощью электрической ракеты и это грандиозное странствие станет возможным!

Он улыбнулся и добавил:

— Но не хочу слишком уж вас обнадеживать, потому что у электрической ракеты есть серьезный недостаток. Он заключается в том, что электрической ракеты пока не существует.

Аудитория разочарованно загомонила.

— В принципе, — перекрыл голоса студентов Форхюльст, — проект осуществим. Но до сих пор за него никто не взялся по одной причине: если вы пожелаете начать полет от поверхности Земли, у вас ничего не получится. Сначала нужно каким-то образом вывести ракету на низкую околоземную орбиту, а уж оттуда она сможет начать разгон. Для этого потребуется конструкция типа космического лифта Арцутанова, а, как вам известно, такой конструкции пока тоже нет и в помине. — Он грустно улыбнулся и пообещал: — В один прекрасный день она появится. И тогда у нас будет уйма электрических ракет. Готов побиться об заклад, что многие из вас отправятся к далеким удивительным планетам.

Он был прав — ни электрических ракет, ни космических лифтов пока не существовало. По крайней мере, на Земле и в ее окрестностях. Но ждать оставалось совсем недолго.

На самом деле к Земле уже направились сто пятьдесят четыре электрические ракеты, и те, кто пребывал на их борту, не находили в этом ничего необычного.

Это были полуторки, племя, уже не первый век путешествовавшее на таких кораблях от звезды к звезде. И всегда с одной и той же целью. Дело в том, что полуторки занимали уникальное место среди подчиненных разумных видов в Галактике.

Фактически они являлись ударной силой великих галактов. Стороннему наблюдателю показалось бы, что такая работа им не по плечу. Без доспехов, без протезов типичный представитель полуторок был не крупнее земной кошки. Но сторонний наблюдатель никогда не увидел бы полуторку без этого оснащения. Защитные устройства были примерно вдвое легче его тела (отсюда и возникло название «полуторки»), и каждое из этих устройств было жизненно необходимым. Некоторые спасали хрупкий организм от радиации — как от ионизирующего излучения ядерных реакторов, так и от остаточной радиации, наследия давних многочисленных атомных войн. Полуторки были защищены даже от смертельного ультрафиолета родной звезды, ведь их больше не прикрывал озоновый слой — планета лишилась его из-за прошлой деятельности полуторок. Химические процессоры удаляли яды из воздуха, которым дышали полуторки, из их пищи и воды. А некоторые устройства спасали от невыносимого шума, наполнявшего самые отдаленные уголки планеты (для этого требовались мощные поглотители звука и гасители частоты). Другие устройства снижали яркость безумных сполохов, сопровождавших производственные процессы.

На планете полуторок существовали места, где они могли раздеться донага и при этом остаться в живых. Это были родильные комнаты и комнаты для младенцев, а также кабинеты для терапевтических и хирургических процедур. Таких помещений было мало, и они были дороги, потому что эта жестокая планета никогда не скупилась на смертельные опасности для своих обитателей.

Можно только дивиться, почему столь высокоразвитые в техническом отношении существа, как полуторки, не построили себе космическую флотилию и не начали новую жизнь на какой-нибудь девственной планете.

На самом деле полуторки попытались однажды.

Но им не удалось. Корабли были спроектированы и построены, и даже удалось найти подходящую планету. Но вмешались великие галакты. С тех пор прошло много тысячелетий, и ни разу полуторки не задумались о том, чтобы повторить попытку.

8 Лето

В общем, учебный год принес Ранджиту Субраманьяну сплошные разочарования, а вот лето для него началось хорошо. Взять хотя бы годовые оценки. Ранджита не удивило джентльменское «С» по философии (оценка по психологии его не интересовала, поскольку с этим скучным предметом он расстался), не слишком изумила, но порадовала «А» по астрономии. А вот «А» по статистике явилась сюрпризом. Ранджит мог только гадать, не результат ли это ознакомления с обширной литературой по статистике. Чтением книг он занимался от безысходности, когда уже видеть не мог ни ящичных диаграмм, ни плотностных гистограмм. Библиотека здорово выручала, там он мог найти современные статьи по таким вопросам, как стохастические методы или анализ по Байесу.

Огорчало то, что закончились занятия по астрономии. Но по крайней мере, был «постскриптум» — вечеринка у профессора Форхюльста.

Когда Ранджит шел от автобусной остановки по указанному в приглашении адресу, у него появились сомнения. Во-первых, район был аристократический и потому незнакомый, поскольку они с Гамини избегали таких мест во время своих прогулок по городу. (В этом районе, кстати, жила и семья Гамини.) Во-вторых, дом Форхюльста был настоящим особняком: гораздо больше обычного дома, рассчитанного на одну семью, с абсолютно ненужными верандами и до неприличия ухоженным садом.

Прежде чем открыть калитку, Ранджит глубоко вздохнул и поднялся по ступеням. На веранде с колоннами его встретил прохладный ветерок от потолочных вентиляторов. При той жаре, что летом царила в Коломбо, это было приятно. Но еще приятнее было увидеть Йориса Форхюльста, стоявшего рядом с женщиной почти таких же невероятных габаритов, как это жилище. Профессор подмигнул гостю и подвел его к женщине.

— Ранджит, мы так рады, что вы сумели прийти. Позвольте представить вас моей маме, мефрау Беатрикс Форхюльст.

Не зная, как надлежит приветствовать эту светлокожую женщину, которая была на три-четыре сантиметра выше его ростом, а уж про вес и говорить не приходилось, Ранджит в порядке эксперимента слегка поклонился. Но мефрау Форхюльст была против таких церемоний. Она взяла юношу за руку и сказала:

— Дорогой Ранджит, я очень рада с тобой познакомиться. У моего сына нет любимчиков среди студентов, но если бы дело обстояло иначе — только ему не говори, ладно? — уверена, ты был бы одним из них. И еще: я имела удовольствие познакомиться с твоим отцом. Удивительный человек. Мы вместе работали в комиссии по перемирию — в то время, когда были нужны такие комиссии.

Ранджит украдкой глянул на доктора Форхюльста — может, как-то намекнет, что сказать этой симпатичной благоухающей силе природы. Но никакой помощи от педагога он не получил. Тот уже весело болтал с тремя-четырьмя новыми гостями, но мефрау Форхюльст, хорошо понимая смущение Ранджита, сама помогла ему.

— Не трать время на старую вдову, — посоветовала она. — В доме полным-полно хорошеньких девушек, не говоря уже о еде и питье. Там даже есть эти ужасные американские напитки для спортсменов, Йорис к ним пристрастился в Калифорнии. — Она отпустила руку Ранджита и похлопала по ней. — Обязательно зайти к нам пообедать, когда Йорис вернется из Нью-Йорка. А вернется он расстроенный, это я точно знаю. Он всегда расстраивается после очередной попытки убедить ООН в необходимости постройки лифта Арцутанова. Но конечно, — добавила мефрау Форхюльст, угадав мысли Ранджита, — ничьей вины тут нет. Просто люди не научились дружно играть вместе.


Войдя в просторный салон, Ранджит убедился, что хорошеньких девушек там действительно немало. Но почти каждая пребывала в обществе одного, а то и не одного парня. Ранджит кивнул трем-четырем однокурсникам, но больше всего его заинтересовал сам дом, совсем не похожий на оставленное юношей в Тринкомали скромное жилище. Пол из отполированного белого бетона, кругом — двери, выходящие в обширный сад с пальмами и плюмериями. Чуть поодаль призывно блестит гладь бассейна. Ранджит на всякий случай перекусил в столовой, поэтому угощение на столах показалось ему излишне обильным. Мимо спортивных напитков, упомянутых мефрау Форхюльст, Ранджит прошел с содроганием, зато обрадовался, найдя столик со старой доброй кока-колой. Он поискал открывалку, но тут словно из-под земли возник официант, проворно выхватил бутылку, ловко откупорил, перелил содержимое в высокий стакан, где уже лежал лед, и исчез.

Ранджит ошарашенно смотрел вслед официанту, и тут сзади раздался девичий голос:

— Между прочим, ты мог его заработка лишить. Если гости будут сами открывать бутылки, официанты останутся без работы. Как поживаешь, Ранджит?

Обернувшись, Ранджит узнал девушку-бюргершу, вместе с которой на первом курсе без особого успеха посещал занятия по социологии. Мэри… Марта… Как же ее зовут?

— Майра де Соуза, — подсказала девушка. — Мы в прошлом году встречались на социологии. Рада снова видеть тебя. Я слышала, ты работал над теоремой Ферма. И как успехи?

Такого вопроса от такой красивой девушки Ранджит не ожидал, а потому ответил уклончиво:

— Боюсь, они более чем скромны. Вот уж не думал, что тебя может заинтересовать Ферма.

Майра как будто смутилась.

— Наверное, это из-за тебя я заинтересовалась. Когда прошел слух, что ты похитил пароль профессора математики… О, да ты удивлен? Конечно, об этом все знают. Если бы еще не закончился семестр, тебя бы, наверное, выбрали старостой курса. — Она дружески улыбнулась. — Вот уж не думала, что человек вроде тебя может быть настолько одержимым… «Одержимый» не слишком сильное слово?

Ранджит лишь пожал плечами. Как ни назови его пристрастие — разве ж это важно?

— В общем, — продолжала Майра, — я много думала о том, чем вызван твой сильнейший интерес к теореме. Работа Уайлса — это ведь совсем не то, что было на уме у самого Ферма, как думаешь? Хотя бы потому, что каждый шаг Уайлса — следствие тех работ, что написаны другими математиками спустя немало времени уже после смерти Ферма. И Ферма никак не мог знать… Ой, Ранджит, поосторожнее со стаканом!

Ранджит растерянно заморгал и понял, о чем говорит Майра. Застигнутый ею врасплох, он напрочь забыл о стакане с кока-колой, и тот опасно накренился. Ранджит выровнял его и поспешно глотнул, чтобы собраться с мыслями.

— Что тебе известно о доказательстве Уайлса? — спросил он напрямик, не боясь показаться невежливым.

Майра де Соуза не обиделась.

— Вообще-то не слишком много. Ровно столько, чтобы понять, о чем речь. Конечно, настоящий математик понял бы больше. Читал доктора Уилкинсона? С математического форума при Университете имени Дрексель? Похоже, он дал самое точное и самое простое объяснение тому, чего на самом деле добился Уайлс.

Ранджит лишился дара речи. В свое время, когда он разбирался с доказательством Уайлса, доктор Уилкинсон оказал ему неоценимую помощь.

Видимо, юноше все же удалось издать какой-то звук, потому что Майра вопросительно посмотрела на него.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе понятно толкование Уилкинсона? — спросил Ранджит.

— Конечно, — с улыбкой ответила Майра. — Он очень доходчиво объясняет. Правда, если честно, мне пришлось перечитать его работу раз пять и вдобавок порыться в справочниках. Наверняка я многое упустила, но общее представление теперь имею. — Она пару секунд молча смотрела на Ранджита, а потом спросила: — Знаешь, как бы я поступила на твоем месте?

— Понятия не имею, — развел руками юноша.

— Я бы начисто забыла об Уайлсе. Просмотрела бы работы других математиков, скажем, за первые тридцать-сорок лет после смерти Ферма. Ну, ты понимаешь, конечно. Я говорю о работах, чье содержание Ферма мог предугадывать, о темах, над которыми, возможно, трудился он сам. А вот и пропавший Брайан Харриган, — посмотрела Майра за правое плечо Ранджита, — с шампанским, которого я жду уже сто лет.

«Пропавший» Брайан Харриган оказался одним из приглашенных на вечеринку долговязых американцев. Он подошел вместе с хорошенькой девушкой лет двадцати и мельком глянул на Ранджита.

— Прости, милая, — извинился он перед Майрой де Соуза таким тоном, словно Ранджита Субраманьяна не существовало на свете, — но мне надо поболтать с Девикой. Она выросла в этом доме и пообещала мне экскурсию. Тут такой классный дизайн — ты обратила внимание на бетонные полы? Так что если ты не против…

— Да пожалуйста, — сказала Майра. — Только отдай шампанское, если оно еще не теплое, и иди.

И Брайан ушел рука об руку с девушкой, не сказавшей ни слова ни Майре, ни Ранджиту.

Юношу появление Брайана Харригана не обрадовало, чего нельзя сказать о его уходе, благодаря которому Ранджит снова оказался наедине с удивительной, совершенно необыкновенной девушкой. Правда, он догадывался, что Майра постарше его на два-три года, если не больше. Он не усматривал ничего романтического в их общении с глазу на глаз, поскольку весьма слабо представлял, как надо вести себя с девушками. И к тому же Брайан Харриган сказал Майре «милая». После пары не слишком тонких намеков со стороны Ранджита Майра немного рассказала о Брайане. На самом деле он не американец, а канадец, работает в какой-то всемирной гостиничной сети и сейчас участвует в подготовке строительства на побережье Тринкомали очередного отеля. Но о том, что больше всего интересовало Ранджита, Майра не обмолвилась ни словом. «Спят они вместе или нет — меня не касается», — сказал он себе.

При упоминании Тринкомали Ранджит не смог скрыть любопытства, и Майра смутилась.

— Ах, да, конечно. Я не подумала. Это ведь твои родные края. А ты слышал про гостиницу, о которой говорил Брайан?

Ранджит признался, что насчет туристических отелей в Тринко ему известно лишь одно: они безумно дорогие. Потом Майра спросила его об отцовском храме, и, что удивительно, оказалось, что она и сама может немало рассказать о нем. Девушка знала, что храм построен на холме Шивы, что когда-то он, а вернее, культовое сооружение, стоявшее на этом месте, было одним из самых богатых в Юго-Восточной Азии и что его разрушили португальцы. В храме было много золота, шелка, драгоценных камней и других сокровищ, накопленных служителями за тысячелетнюю историю. Майра знала даже о том ужасном дне 1624 года, когда португальский военачальник Константин де Са де Мензес приказал верховному жрецу вынести из храма все сокровища и доставить их в гавань, на португальские корабли. Де Са пригрозил жрецу, что иначе откроет огонь из пушек и не оставит камня на камне. У верховного жреца не было выбора, он выполнил требование… а потом де Са все равно превратил храм в груду щебня.

— Да… — вымолвил потрясенный Ранджит, когда Майра закончила рассказ. — Ты и вправду много знаешь о том времени.

Майра потупилась.

— Пожалуй. Но боюсь, то, что знаю я, — это не совсем то, что известно тебе. Ведь большинство моих предков были грабителями.

В ответ на это Ранджит только смущенно хмыкнул. Они вышли в сад, где цвел имбирь, и уселись на скамейку под пальмами. Отсюда был хорошо виден большой бассейн, где несколько сокурсников Ранджита, сумевших раздобыть плавки, играли в пляжный волейбол. Слуга подлил Майре шампанского, а Ранджиту — кока-колы. Гости, проходившие мимо, здоровались с девушкой, двое-трое поприветствовали и Ранджита. Но Майра, слава богу, не спешила прекращать беседу тет-а-тет. Юноша поймал себя на том, что ему тоже этого не хочется, и даже слегка растерялся, ведь прежде у него не возникало желания подолгу разговаривать с девушками.

Как выяснилось, его собеседница много путешествовала по Шри-Ланке с родителями и обожала остров — «до последнего сантиметра», как она выразилась. Майра очень удивилась, узнав, что Ранджит редко покидал пределы Тринкомали, за исключением поездок в Коломбо и нескольких школьных экскурсий.

— Ты ни разу не бывал в Канди? Не видел, как люди забираются на пальмы, чтобы добыть пальмовый сок, из которого потом готовят тодди?

На все вопросы Ранджит отвечал отрицательно. Не был, не видел.

К ним приблизилась мефрау Форхюльст. Она прохаживалась по дому и парку, проверяла, все ли хорошо у многочисленных гостей.

— А вы, похоже, поладили, — весело поглядев ни Майру и Ранджита, заметила она. — Хотите чего-нибудь?

— Ничего, тетя Беа, — ответила Майра. — Прекрасная вечеринка.

Когда мать профессора ушла, Майра ответила на молчаливый вопрос Ранджита:

— Понимаешь, мы, бюргеры, все друг друга знаем, а тетя Беа — моя дальняя родственница. Когда была маленькая, я здесь проводила почти столько же времени, сколько в доме родителей, а Йорис стал мне вместо старшего брата. На пляже он следил, чтобы я не утонула, и вовремя отводил домой. Что-то не так? — спросила девушка, заметив недоумение в глазах Ранджита.

Он смущенно проговорил:

— Наверное, я что-то неправильно понял. Ты назвала мать профессора «Беа». А мне казалось, ее зовут… Мефрау.

Майра проявила вежливость и не рассмеялась.

— «Мефрау» — это по-голландски «госпожа». Пишется с маленькой буквы. А зовут ее Беатрикс. — Она посмотрела на часы и сдвинула брови. — Не хочу отнимать тебя у твоих друзей. Уверен, что не хочешь поплавать в бассейне? У Форхюльстов в раздевалках полным-полно купальников и плавок…

В бассейн Ранджиту совсем не хотелось. Он не заметил, сколь долго продлился разговор с Майрой. Возможно, беседа продолжалась бы, но тут о своем существовании напомнил Брайан Харриган, заглянув в укромный пальмовый садик.

— Везде тебя искал, — несколько раздраженно сказал он Майре.

Она встала и улыбнулась.

— А я думала, ты без меня не скучаешь.

— Ты про девушку, что устроила мне экскурсию? Она просто молодчина. Мне ужасно понравилось. Обалденный старинный дом. Стены толщиной три фута, кругом — песок, кораллы. А какая штукатурка! И зачем только здесь кондиционеры? Но ты не забыла, что мы собирались поужинать и заказали столик?

Майра спохватилась и попросила у Брайана прощения. Ранджиту сказала, что разговор доставил ей большое удовольствие, после чего удалилась вместе со своим кавалером.

Ранджит еще побыл на вечеринке, хотя после ухода Майры ему было не так интересно. Купаться он не стал. На некоторое время присоединился к толпе студентов, собравшейся вокруг Йориса Форхюльста. Обсуждались в основном те же темы, что и на занятиях по астрономии. Потом он немного посидел под навесом у забора, где был включен телевизор. Гости смотрели выпуск новостей и обсуждали их. Новости, естественно, не радовали. В Корее какие-то хулиганствующие северяне якобы случайно выпустили стаю собак на границе между севером и югом. Собаки, по всей вероятности, были бешеными, но они никого не покусали. Три из них погибли: одна подорвалась на мине, а двух сразу застрелили из автоматов южнокорейские пограничники. Гости единогласно решили, что с Северной Кореей нужно что-то делать.

Ранджит сам себе дивился — насколько свободно он беседовал с этими незнакомцами обо всем: об ужасном положении в мире, о лифтах Арцутанова, которые необходимо строить, чтобы у простых людей был шанс побывать в космосе, о том, какие славные эти Форхюльсты, и еще о том и о сем. Но вот разговоры пошли на убыль, а гости — по домам. Ранджит понял, что ему тоже пора.

Вечеринка ему очень понравилась, особенно ее первая часть, то есть встреча с Майрой де Соуза.

По дороге в кампус Ранджит спохватился, что думает о ней. Какой интересный, оказывается, она человек. Именно человек, а не девушка — Ранджит никогда не опустится до похотливых фантазий.

Но почему-то в голову упорно лезли мысли о том, как бы избавиться от Брайана Харригана. Может, просто взять да и прикончить?

Как бы то ни было, Ранджит с большой охотой уехал на лето в Тринкомали. Ганеш Субраманьян ожидал, что сын посвятит каникулы новым атакам на теорему Ферма, но оказался прав только отчасти. После встречи с Майрой де Соуза Ранджит не забыл о теореме, она приходила на ум в минуты не самые веселые, и притом гораздо чаще, чем прежде. Но всякий раз он старался прогнать эти мысли. Ранджит Субраманьян хорошо видел, когда ему льстили.

К тому же у парня хватало других дел. Один монах подсказал, что на берегу перестраивают старый отель и студент может получить там непыльную работенку. У Ранджита, впервые за его восемнадцать лет, появилась возможность зарабатывать на жизнь.

Доставшаяся ему должность — экспедитор грузов — и впрямь оказалась нехлопотной. Надо было, во-первых, встречать грузовики со стройматериалами, проверять, все ли на месте, и делать соответствующие записи. Во-вторых, ему полагалось бежать к бригадиру всякий раз, когда водитель грузовика пытался уехать со стройплощадки с частью груза. А в-третьих, придя поутру, Ранджит должен был быстро проверить стройматериалы, завезенные днем раньше, и удостовериться в том, что за ночь их пропало не слишком много. Охранникам из частного агентства, нанятым гостиничной корпорацией, было приказано оказывать Ранджиту посильную помощь. Что они и делали весьма охотно — ведь все недостачи, связанные с кражей стройматериалов, вычитались из зарплаты сторожей.

Кроме того, у Ранджита было четверо собственных помощников — маленьких, но необычайно резвых.

Они не получали зарплату от строительной фирмы и ничего не знали о летних планах Ранджита. Появились эти помощники в тот день, когда Ганеш Субраманьян вручил сыну пару пакетов с едой, о которой повар сказал, что ее необходимо срочно употребить, иначе испортится.

— Это для миссис Канакаратнам, — сказал Ганеш. — Ты ее знаешь. Жена Киртиса Канакаратнама. Помнишь Киртиса? Его арестовали в Коломбо с товарами, якобы крадеными.

Ранджит вспомнил и кивнул.

— Похоже, нелегко теперь его семье, — добавил отец. — Я разрешил им жить в нашем старом гостевом домике. Не забыл, где он? Сделай милость, отнеси, пожалуйста.

Ранджит не имел ничего против. И домик нашел без труда. Когда он был маленьким, один из его друзей, сын инженера-железнодорожника, время от времени помогавшего в храме, жил там. С тех пор почти ничего не изменилось. Правда, садик, который обустроила жена инженера, теперь отчасти использовался как огород, а отчасти зарос бурьяном. Дом как будто уменьшился в размерах; Ранджиту подумалось, что не мешало бы его покрасить. Все остальное по-прежнему: три комнатушки, уборная на заднем дворе и колодец с насосом на самом краю участка.

Но дома не оказалось никого. В отсутствие хозяйки Ранджиту не хотелось входить, но не мог же он просто поставить еду на землю. Он постучал в незапертую дверь, крикнул «здравствуйте» и шагнул через порог в кухню.

Газовая плита, раковина без крана, но со стоком, большой пластмассовый кувшин, почти пустой, стол и стулья — вот, собственно, практически все. К кухне примыкала комната поменьше — наверное, спальня. У стены разложенный диван, на нем кипа простыней. Третья комната оказалась самой большой, но при этом самой тесной. Две детские кроватки, две кушетки, три или четыре шкафа, пара стульев…

Комната чем-то отличалась о той, в которой Ранджит бывал в детстве. Здесь что-то висело в углу. Он присмотрелся: выцветший религиозный плакат с текстом на санскрите.

Ну конечно! Это северный угол дома, и здесь когда-то, как во всяком доме, где проживает добропорядочное и богобоязненное индуистское семейство, находится место для пуджа — молитв. Но где же полочка с фигуркой Шивы или какого-нибудь другого божества? Где шкатулка с благовониями или блюдце с цветами — подношения богам? Ничего подобного, никаких знаков поклонения! Уже не первый год Ранджит не считал себя религиозным человеком, но когда он увидел на месте аккуратного святилища гору выстиранного, но неглаженого детского белья, у него возникло чувство, близкое к отвращению. Так не должна себя вести индуистская семья.

Но тут послышались голоса. Ранджит поспешил выйти и представиться и убедился в том, что перед ним вовсе не допропорядочное индуистское семейство. Жена Киртиса Канакаратнама была одета не так, как подобает индуистке. На ней был мужской рабочий комбинезон и мужские ботинки, и она везла коляску, в которой стояли две большие пластиковые бутыли с водой и спала девочка. Кроме нее с матерью было еще трое детей — девочка лет десяти-двенадцати, несшая на закорках сестренку, самую младшую из четверых, и мальчик с мешком, заброшенным на плечо.

— Добрый день, — поздоровался Ранджит со всеми сразу. — Меня зовут Ранджит Субраманьян, я сын Ганеша Субраманьяна. Он прислал продукты, они в кухне на столе. А вы, должно быть, миссис Канакаратнам.

Женщина не стала этого отрицать. Она отпустила ручку коляски и бросила взгляд на дочурку; убедившись, что та спит, протянула Ранджиту руку.

— Я жена Канакаратнама, — сказала она. — Спасибо, твой отец очень добр к нам. Могу я предложить тебе воды? Льда у нас нет, но ты, наверное, устал, пока шел к нам, и хочешь пить.

Пить Ранджит действительно хотел и с удовольствием выпил полный стакан воды, которую женщина налила из пластиковой бутыли. Она объяснила, что питьевую воду приходится носить издалека. Несколько лет назад на Рождество цунами добралось до колодца, и теперь вода из него годится только для стирки. Можно, правда, кое-что на ней приготовить, но пить нельзя.

На вид миссис Канакаратнам было немного за тридцать: крепкая, довольно миловидная и явно неглупая. Но было заметно, что жизнь с ней обходится сурово. Оказалось, что миссис Канакаратнам не любит, когда ее так называют. Им с мужем, объяснила она, совсем не нравится это тропическое захолустье под названием Шри-Ланка. Они бы предпочли жить там, где что-то происходит, — ну, скажем, в Америке. Но в американском посольстве им не дали вида на жительство. Они иммигрировали в Польшу, но и там ничего не вышло.

— Мы сделали все, что от нас зависело, — рассказывала миссис Канакаратнам. — Взяли себе американские имена. Муж запретил называть его Киртисом. Он выбрал имя Джордж, а я Дороти, уменьшительно — Дот.

— Хорошее имя, — сказал Ранджит.

На самом деле имя не показалось ему ни хорошим, ни плохим. Просто захотелось как-то успокоить нервную женщину.

Видимо, это ему удалось, потому что она вдруг разговорилась. Для детей супруги тоже выбирали американские имена. Дот Канакаратнам рожала каждые два года. Первой на свет появилась Тиффани — ей сейчас одиннадцать. Потом родился единственный мальчик, Гарольд, которому исполнилось девять. Младшеньким, Рози и Бетси, соответственно семь и пять. Упомянула Дот и о том, что ее муж сейчас в тюрьме. Сказано это было так небрежно, что Ранджит счел за лучшее помолчать.

Вскоре Ранджит решил, что у Канакаратнам очень славные дети — не всегда послушные, но добрые и забавные. Особенно им нравилось делать какую-нибудь непростую, но интересную работу — наверное, потому, что они хотели поскорее повзрослеть. Ранджит поймал себя на мысли, что ребята ему нравятся. До того нравятся, что при расставании он предложил Дот в ближайший выходной взять детишек с собой на пляж.

На протяжении двух суток, оставшихся до выходного, Ранджит то и дело гадал, справится ли он со столь ответственной задачей. А вдруг кому-то из них захочется… на горшок?

Но когда такое случилось, за дело без всяких просьб со стороны Ранджита взялась Тиффани. Рози захотела пописать, и Тиффани отвела ее на мелководье, где о соблюдении санитарии позаботился Бенгальский залив. А потом то же самое желание возникло у Гарольда, и Тиффани пошла с ним к одному из биотуалетов, поставленных для рабочих.

Большую часть времени они весело шлепали по отмелям. Ранджит возглавлял процессию, а дети выстраивались за ним гуськом. Они перекусили сэндвичами, «похищенными» в рабочей столовой (рабочие не возражали, дети им понравились). В самую жару ребята улеглись поспать под пальмами подальше от воды, а когда Тиффани объявила, что настало время посидеть спокойно, дети расположились кружком, чтобы слушать захватывающий рассказ о Марсе, Луне и многочисленных спутниках Юпитера.

Но конечно, в других уголках мира дела творились не такие веселые.

В Израиле десятилетние девочки взрывали себя и тех, кто оказывался с ними рядом. Четверо здоровенных выходцев из Северной Африки в Париже выразили свое отношение к французской политике, убив двух охранников Эйфелевой башни и сбросив одиннадцать туристов с верхней площадки. Не лучше дела обстояли в Венеции и Белграде, а еще хуже — в исландской столице, Рейкьявике… А лидеры немногочисленных стран, где пока было спокойно, ломали голову, как бы это спокойствие сохранить.

Но Ранджита все это не слишком волновало.

Нет, не совсем так. Когда он задумывался о чем-нибудь подобном, то сильно волновался. Поэтому старался задумываться как можно реже.

Можно сказать, он чем-то напоминал весельчаков из рассказа «Маска Красной смерти» Эдгара Аллана По. Его мир тоже был смертельно болен. Но солнце все еще грело, дети зачарованно слушали его истории, учились у него ловить звездчатых черепах и устраивать их гонки. Ему было почти так же интересно что-то рассказывать ребятам, как им — внимать.

Довольно забавно, что в это самое время некоторые или все (не в наших возможностях увидеть разницу) великие галакты пытались преподать совершенно иным живым существам примерно такой же урок.

Конечно, эти другие существа не были черепахами, хотя они, как и черепахи, были наделены жестким панцирем и невысоким IQ. Великие галакты пытались научить их пользоваться орудиями труда.

Это была всего лишь одна из многих забот, которые великие галакты сами на себя взвалили. Человек, наверное, расценил бы это как гуманную попытку поднять уровень интеллекта одного из космических народов.

Великие галакты предположили, что если твердопанцирные организмы научатся применять рычаг, крюк и каменный топор, это будет первым шагом к развитию разума. А затем под осторожным руководством существа смогут пойти дальше. И даже подняться до уровня примитивной технологической цивилизации, минуя такие нежелательные отвлекающие моменты, как рабство, эксплуатация наемного труда и война.

Эта программа была рассчитана на долгий, очень долгий срок. Но дефицита времени великие галакты не испытывали и считали, что игра стоит свеч: их труды окупятся, если в далеком будущем хотя бы один из подопечных видов эволюционирует, научится летать в космосе и создавать колонии на других планетах и при этом ему не потребуется осваивать сомнительное мастерство убийц. Великие галакты были невероятно умны и могущественны. Но, как известно, на всякого мудреца довольно простоты.

9 Праздные деньки

В общем, Ранджит был доволен каникулами. Работа ему досталась легкая, и никто не возражал, когда он приводил с собой четырех «гусят». Дот настояла, чтобы Ранджит нянчился с ними только в те дни, когда ей нужно уйти из дома. Но таких дней набралось не так уж мало. Порой отлучки Дот были связаны с поисками работы, и в этом ей не очень-то везло. Чаще ей приходилось продавать что-нибудь из имущества, чтобы накормить и одеть детей.

Отлучки все учащались, и Ранджит, заметив это, решил, что Дот стала больше ему доверять. Он не имел ничего против. То ли детям действительно было интересно, то ли им хотелось быть вежливыми, но они с удовольствием слушали его рассказы и следили за математическими фокусами. Годы, посвященные теории чисел, не прошли напрасно. Ранджит и его сокурсники научились поистине удивительным играм с числами.

Например, игре под названием «русское крестьянское умножение». Для начала Ранджит выяснил, что в школе умножению успела научиться только Тиффани. Остальным детям он сказал:

— Не огорчайтесь. В старину было много взрослых — между прочим, и в России, — которые тоже не знали, как это делается. Они придумали хитрый способ и назвали его «русским умножением». Делается это вот как. Сначала надо написать рядышком два числа. Допустим, вы хотите умножить двадцать один на тридцать семь.

Ранджит достал из кармана блокнотик, быстро написал числа и показал детям.

— Потом… вы знаете, как увеличить число в два раза? Отлично. Тогда увеличьте в два раза левое число, а правое нужно в два раза уменьшить. Полученные числа запишем под первыми двумя.

— После того как вы поделите пополам правое число, в остатке будет единица, но за нее не переживайте. Просто отбросьте ее. Продолжайте увеличивать и уменьшать вдвое следующие числа до тех пор, пока правое число не станет равно единице.

А когда в правом столбце у вас получается четное число, вы эту строчку целиком вычеркиваете.

А потом надо сложить числа в левом столбце.

Ниже Ранджит победно написал:

21 х 37 = 777

— Вот ответ!

Ему хотелось увидеть реакцию детей. Он получил четыре разных отклика. Малышка Бетси захлопала в ладоши. Она явно ничего не поняла, но порадовалась успеху Ранджита. Рози была довольна, но озадачена. Гарольд нахмурился, а Тиффани вежливо спросила, нельзя ли взять у Ранджита ручку и блокнот. Она стала что-то писать на листке, а Ранджит заглянул ей через плечо.

— Да, — сообщила Тиффани. — Все правильно. Ранджит, дай мне еще какие-нибудь два числа.

Он предложил ей нетрудный пример: восемь помножить на девять. Эту задачку вызвался решить и Харольд. Мальчик был готов еще поиграть в «русское умножение», но младшим девочкам, похоже, это занятие надоело, и Ранджит решил в следующий раз объяснить, почему «русское умножение» является примером бинарной арифметики. Довольный успехом своего первого урока по теории чисел, он сказал детям:

— Отлично. А теперь давайте половим черепах.


Гамини Бандара прилетел на Шри-Ланку, как и собирался, но, позвонив Ранджиту, рассыпался в извинениях. У него, дескать, времени совсем в обрез, и приехать в Тринкомали он никак не может, так что не согласится ли Ранджит наведаться в Коломбо?

Ранджит немного обиделся и не сумел этого полностью скрыть.

— Ну, не знаю, получится ли отпроситься с работы, — проворчал он.

Но Гамини продолжал уговаривать, и в итоге бригадир на стройплощадке позволил Ранджиту взять столько выходных, сколько он пожелает. У бригадира был шурин, готовый занять место Ранджита на время его отсутствия. К удивлению юноши, отец не огорчился из-за возвращения Гамини и даже предложил помощь.

— На автобусе? — переспросил он. — Нет, сынок, конечно, ты поедешь не на автобусе. У меня есть мини-вэн, а я им совсем не пользуюсь. Возьми его, Ранджит. Катайся на здоровье. Может быть, эмблема храма на дверце образумит хулиганов, и они не станут прокалывать шины.

Вот так Ранджит приехал в Коломбо на мини-вэне, на заднем сиденье которого лежал рюкзак с запасом чистой одежды на несколько дней. Гамини сообщил ему о том, что остановится в отеле, а не в родительском доме. Почему Гамини выбрал именно эту гостиницу, Ранджит догадывался: в ней был бар, который юноши частенько посещали во время своих прогулок по городу. Но все же было странно, что отец позволил Гамини поселиться отдельно. Когда Ранджит попросил в холле, чтобы о его приходе Гамини известили, администратор покачал головой и указал на бар. И точно, друг оказался в баре, причем не один. По обе стороны от него сидели девушки, а в бутылке на столике почти не оставалось вина.

Все трое встали, чтобы поприветствовать Ранджита. Блондинку звали Пру, а у Мэгги волосы были цвета губной помады — человеческим генам нипочем не создать такой цвет.

— Я с ними в самолете познакомился, — сказал Гамини, покончив с представлениями. — Американки. Говорят, что учатся в Лондоне, в Университете искусств, а там только одна наука: как хорошо выглядеть. Ой!

Вскрикнул он потому, что красноволосая девица дернула его за ухо.

— Не слушай этого невежду, — сказала Мэгги Ранджиту. — Мы с Пру учимся в Кэмбервелле. Это колледж искусств, и преподаватели заставляют нас трудиться до седьмого пота. Гамини там и неделю не протянул бы.

Немного помедлив, Ранджит протянул руку. Девушки поочередно ответили ему крепким рукопожатием.

— Меня зовут Ранджит Субраманьян.

— А мы уже знаем, — сказала Мэгги. — Гамини нам все про тебя рассказал. Парень невысокого роста с длиннющей фамилией, который все свое время тратит на решение одной-единственной математической задачи. Гамини говорит, что уж если кто и расколет орешек, так это только ты.

Ранджит, иногда мучившийся угрызениями совести оттого, что забросил теорему Ферма, не знал, что на это ответить. Он посмотрел на Гамини в надежде, что тот поможет ему, но друг и сам выглядел виновато.

— Слушай, Рандж, — начал он тоном еще менее веселым, чем его взгляд, — уж лучше тебе сразу узнать плохую новость. Я надеялся, и писал тебе об этом, что нам удастся хоть пару дней провести вместе. — Он покачал головой. — Не выйдет. У нас с отцом все расписано по минутам начиная с завтрашнего дня. Ну, сам понимаешь: семейные дела.

Ранджит не понимал; он ведь помнил, как мало времени уделял Гамини семейным делам, пока не улетел в Лондон. Юноша не стал скрывать разочарования.

— А я на целую неделю отпросился.

Гамини нервно пожал плечами.

— Ничего не поделаешь. Он требовал, чтобы я и сегодня ужинал дома, но я отказался наотрез. — Гамини на миг задержал взгляд на Ранджите и вдруг улыбнулся. — Но черт побери, я так рад тебя видеть! Давай обнимемся!

Обняться Ранджит был совсем не прочь, но не решился сделать это сразу, чтобы не смущать Гамини перед девушками. И как же ему было приятно ощутить прикосновение сильного, жаркого тела друга.

— Да, — заметил Гамини, — ты ведь еще ничего не выпил. Пру, займись этим, пожалуйста.

Ранджит решил завести разговор с девушками об их будущей профессии.

— Так ты хочешь стать художницей? — спросил он у Мэгги.

Она вытаращила глаза.

— Чтобы умереть с голоду? Ни за что! Почти наверняка я буду преподавать историю искусств в каком-нибудь муниципальном колледже поблизости от Трентона, штат Нью-Джерси, где живут мои предки. Ну, или там, где будет работать мой муж, когда он у меня появится.

Тут в разговор вступила блондинка Пру.

— А вот я бы хотела стать художницей. Но не получится. Таланта у меня никакого, а возвращаться домой, в Шейкер-Хайтс, мне совсем не хочется. Надеюсь, меня возьмут на работу аукционером в какую-нибудь фирму вроде «Сотби». Хорошие деньги, интересные люди, и я буду рядом с искусством, хотя самой ничего творить не придется.

Мэгги поставила перед Ранджитом арак и колу и хихикнула:

— Размечталась!

— Ах ты паршивка, — буркнула Пру, шутливо пнув подругу под столом. — Я же не говорю, что сразу получу высокую должность. Там надо начинать стажером, а потом тебе позволят следить за табличками, которые поднимают покупатели в дальних рядах, — на них настоящие аукционеры почти не смотрят. Ранджит, тебе нравится арак с колой?

Ранджит не нашелся с ответом. Ему очень нравилось это сочетание напитков, когда они с Гамини изучали Коломбо, но после отъезда друга Ранджит ни разу не пил арак. Он осторожно пригубил, а потом выпил с удовольствием до дна. Второй стаканчик пошел еще лучше.

Вечер оказался совсем не таким, как ожидал Ранджит, но он не расстраивался. В какой-то момент девушка по имени Пру отлипла от Гамини и подсела к Ранджиту. Он сразу отметил три особенности: она была теплой и мягкой, и от нее хорошо пахло. Не так, как от Майры де Соуза или мефрау Беатрикс Форхюльст, — совсем по-другому, но тоже очень приятно.

Ранджит был не дурак, он прекрасно понимал, что запах женщины зависит от ее духов. Но это не имело значения. К тому же у Пру имелись и другие достоинства. Юноше нравились ее прикосновения к его руке, и порой она говорила очень интересные вещи. Словом, Ранджит решил, что очень даже неплохо проводит время.

Но оставались вопросы, не дававшие покоя. Когда девушки ушли в туалетную комнату, он решил получить ответы. И первым делом спросил у Гамини, часто ли он встречался с этими девушками в Лондоне. Друг удивился.

— Ни разу их не видел, пока не пересел на дубайский рейс. Там мы познакомились и разговорились.

— Ага, понятно, — кивнул Ранджит, хотя и не был уверен, что ему понятно. Чтобы стало понятнее, он спросил: — А как насчет твоей подружки Мэдж?

Гамини довольно долго с усмешкой смотрел на него.

— Знаешь, Ранджит, в чем твоя проблема? Ты слишком близко принимаешь все к сердцу. Мэдж в Барселоне. Наверное, с парнем, от которого она каждый час получает эсэмэску. Ты лучше выпей.

Ранджит выпил. То есть они выпили вдвоем, а потом выпили вернувшиеся девушки. Но все было совсем не так, как раньше. Ранджит не допил арак, и остальные не допили. Вдруг Мэгги что-то шепнула на ухо Гамини.

— Ну, хорошо, — ответил ей тот, после чего обратился к Ранджиту. — Боюсь, мне пора. Было очень здорово повидаться с тобой, но нам с отцом завтра спозаранку ехать к бабушке, а ведь еще вещи собрать нужно. — Он встал и улыбнулся. — Ну, обнимемся?

Ранджит обнял друга, а Мэгги обняла Ранджита.

— Кстати, — добавил Гамини, обернувшись, — про счет не думай, все оплачивает мой отец. Ну, мы пошли.

Они с Мэгги, лавируя между столиками, направились к выходу. Провожая их взглядом, Ранджит вдруг понял, что означает «мы пошли».

За столиком остались Ранджит и девушка по имени Пру.

Ранджит был неопытен и не знал, как следует действовать в таких обстоятельствах. Но он видел немало американских фильмов.

— Хочешь еще выпить? — вежливо поинтересовался юноша.

Пру усмехнулась и кивком указала на недопитый арак.

— Я и с этим-то справиться не в силах.

Ранджит не знал, что сказать еще. В кино в такие моменты мужчина обычно спрашивал у женщины, не желает ли она потанцевать. Но здесь этот вопрос не имел смысла: в баре не танцевали, да Ранджит и не умел.

Пру спасла его.

— Чудесный был вечер, Ранджит Субраманьян, — сказала она, — но мне бы хотелось завтра встать пораньше и осмотреть достопримечательности. Как думаешь, официант может вызвать мне такси?

Ранджит удивился.

— Разве ты не в этом отеле остановилась?

— Мы гостиницу бронировали из Лондона. Что нам предложили, на то мы и согласились. Мой отель всего в пяти минутах езды.

Тут он понял, что надо делать. Пру охотно согласилась проехаться в мини-вэне, хотя Ранджит был под хмельком. По дороге она с интересом послушала о том, чем занимается в храме его отец. Еще он вкратце, но довольно красочно изложил ей историю Тиру Конесварама. Настолько красочно, что Пру пригласила его на чашечку кофе.

Туристическое агентство в Лондоне подобрало для девушек молодежный отель. В вестибюле было полным-полно шумных молодых людей, поэтому Пру предложила подняться к ней в номер. Они уселись рядышком и стали болтать. Близость сделала свое дело. Через час Ранджит потерял девственность — по крайней мере, девственность разнополую. Ему было очень хорошо. И Пру тоже понравилось, поэтому они сделали это еще пару раз и только потом уснули.

Солнце поднялось высоко, и было жарко, когда их разбудил звук проворачиваемого в скважине ключа. Это была Мэгги, и она совсем не удивилась, увидев Пру и Ранджита вместе на одной кровати. Гамини? Так он давно ушел. Вскочил с койки как ошпаренный, когда позвонил администратор и сказал, что в холле его ждет отец.

— И между прочим, — добавила Мэгги, взглянув на Пру, — мы приглашены в посольство на ланч с кузеном твоего преподавателя по живописи, а уже четверть одиннадцатого.

Ранджит, начавший впопыхах одеваться, счел это намеком. Он, правда, не знал, как следует расстаться с Пру, но на этот раз она ничем не помогла, только горячо поцеловала на прощание. Когда же он робко сказал, что если Пру и Мэгги желают осмотреть достопримечательности, он к их услугам, Пру помялась и ответила, что даже не знает, как совместить такую прогулку с делами, которые у них запланированы на сегодня, на завтра, да и на все остальные дни, если на то пошло.

Ранджит все понял. Он еще раз поцеловал Пру, но поцелуй вышел не таким пылким, как предыдущий. Затем Ранджит помахал рукой Мэгги и ушел.

Сев за руль мини-вэна, он задумался. Машина будет в его полном распоряжении еще целую неделю. Но в Коломбо Ранджита уже ничто не держит, и в другие районы Шри-Ланки его не тянет. Он пожал плечами, завел двигатель и пустился в долгий путь до Тринко.

Час спустя он выехал из города, гадая, что скажет отец насчет его столь раннего возвращения. Но куда больше, конечно, он размышлял о мисс Пру, чьей фамилии так и не узнал. Почему она себя так повела? Почему она вела себя то так, то иначе, пока длилась эта короткая, но очень важная для Ранджита связь? Он проехал почти тридцать километров, пока не нашел удовлетворительный ответ. Впрочем, «удовлетворительный» не самое подходящее слово. Ранджит был почти уверен, что нашел объяснение, вот только оно ему совсем не понравилось. Поведение Пру объяснялось тем, что в Коломбо она приехала всего на несколько дней и потому не имела желания заводить длительные отношения.

На протяжении следующего часа мысли у Ранджита были мрачными, а потом он немного повеселел. Что бы ни было на уме у Пру, юноше было приятно вспомнить о том, чем занималось ее тело. Ранджит решил, что минувшей ночью произошло одно из самых замечательных событий в его жизни. И пусть он сразу же лишился партнерши, разве мало женщин на свете? Включая и тех, кто вряд ли задумается о том, что можно от него получить до своего отъезда из страны.

Включая, например, Майру де Соуза…

Эта мысль была нова для Ранджита; она показалась интересной. В порядке эксперимента он дал своему разуму следующую задачу: в малейших подробностях вспомнить последнюю ночь, но на месте Пру представить Майру де Соуза.

Ранджит никогда еще не думал о Майре как о потенциальной любовнице, но теперь обнаружил, что рисовать ее в сексуальных фантазиях удается легко. Чем он и занимался, пока не вспомнил про Брайана Харригана, канадского дизайнера. Вспомнил и приуныл.

Дальше Ранджит вел машину, стараясь не думать вообще ни о чем.

К тому времени, когда он добрался до Тринкомали, солнце почти село. Ранджит подумал, не вернуться ли в свою одинокую комнату, но хотелось с кем-нибудь поговорить. Но не о бесфамильной Пру, конечно. Просто поговорить. Он решил заехать к Канакаратнамам.

Все были дома. Дверь была закрыта, но Ранджит услышал голос Дот Канакаратнам. На стук вышла Тиффани, а когда Ранджит шагнул через порог, он увидел главу семейства за столом, она говорила по сотовому телефону. А ведь Ранджит даже не знал, что у нее есть мобильник. Дот, увидев его в дверях, быстро попрощалась с собеседником и захлопнула крышечку аппарата. Что-то в ее взгляде встревожило Ранджита. Злость? Печаль?

— Ты рано вернулся, Ранджит, — сказала она. — Мы думали, друг тебя скоро не отпустит.

— Я тоже так думал, — грустно отозвался Ранджит. — Но вышло иначе. Правда, время я провел хорошо. — Юноша не собирался излагать подробности. Для Дот и ее детей был заготовлен рассказ о памятных местах Коломбо, но и он не понадобился — Ранджит сразу заметил печаль на лицах. — Что-то случилось? — спросил он.

Дот ответила за всех:

— Джордж. Мой муж. Он сбежал.

По каким-то причинам, известным только полиции, Джорджа Канакаратнама перевозили из одной тюрьмы в другую. Произошла автомобильная авария, охранник и водитель погибли, а Канакаратнам остался цел и невредим. Он попросту ушел.

— Тут у нас целый день полицейские из Тринко торчали, — сообщил Харольд, когда его мать умолкла, чтобы перевести дух. — Сказали, что папа на корабле мог уплыть. Там есть мост через большущую реку.

— Но никакой крови не было, — важно добавила Рози.

Это озадачило Ранджита. Как же без крови, если в полицейской машине погибли два человека?

Тиффани пояснила:

— Она хочет сказать, что в машине кровь была на передних сиденьях, так что наш отец, скорее всего, не ранен.

Дот хмуро взглянула на Ранджита.

— Ты, конечно, считаешь Джорджа преступником, но для них он — отец. Естественно, они его любят. — Она сменила тон на более дружелюбный и предложила: — Хочешь чайку? И мы не прочь послушать о твоей поездке.

Ранджит подсел к столу. Но о поездке он рассказать не успел, потому что Тиффани замахала рукой. Но обратилась девочка не к нему, а к матери.

— Письмо! — воскликнула она. — Надо ему про письмо сказать.

Дот виновато посмотрела на Ранджита.

— Ой, извини. Тут столько всего случилось, что я совсем забыла. — Она покопалась в бумагах на столе, нашла конверт и протянула Ранджиту. — Это монах принес. Письмо неделю провалялось в храме, потому что никто не знал, где ты остановился.

— Утром они узнали, и монах принес письмо в твою комнату, а тебя нет, — добавила Тиффани. — А наша мама сказала, что можно здесь оставить, мы передадим.

Дот растерянно проговорила:

— Ну да, сказала. Тут было полно полицейских, и мне просто хотелось, чтобы монах поскорее ушел…

Она замолчала, заметив, что Ранджит уже не слушает. На конверте был указан обратный адрес. Гостиница на побережье, неподалеку от той стройки, где работал Ранджит.

Дорогой Ранджит.

Я пробуду тут несколько дней. Может, мы встретимся и выпьем чаю или еще чего-нибудь?

Письмо было подписано Майрой де Соуза.

Ранджит не стал дожидаться, пока Дот Канакаратнам угостит его чаем.

— Я к вам еще загляну, — пробормотал он на пути к двери.

Дорога до гостиницы заняла не больше двадцати минут.

Администратор, молодая женщина, была готова помочь Ранджиту всем, чем могла, но новость оказалась неутешительной.

— Они вчера уехали. Мисс де Соуза и мистер Харриган. Кажется, собирались в Коломбо.

Вернувшись в машину, Ранджит поймал себя на том, что скучает по Майре. Конечно, очень плохо, что она путешествует вместе с этим канадцем. В самом мрачном настроении он медленно поехал назад. Можно было повернуть к дому Канакаратнам, но юноша подумал и решил этого не делать. О своем путешествии он расскажет детям как-нибудь в следующий раз. Сейчас ни с кем говорить не хочется.

На следующий день он вышел на работу. Шурин бригадира не слишком обрадовался его появлению, но зато вечернему визиту Ранджита очень обрадовались младшие Канакаратнамы. Когда наступило время историй, дети с большим интересом прослушали рассказ о том, как цари Канди много лет боролись с европейскими захватчиками (об этом Ранджит прочел утром в Интернете). Говорить о бежавшем из тюрьмы отце они, похоже, вовсе не желали.

Их мать тоже несколько дней молчала о супруге. Но вот как-то утром Ранджит заехал за детьми, а она не согласилась их отпустить.

Дот Канакаратнам сидела за столом и укладывала в пластиковые сумки разные домашние вещи. Все четверо детей собирали свои пожитки. Заметив во взгляде Ранджита вопрос, Дот широко улыбнулась.

— У нас замечательная новость! Старые друзья подыскали для меня работу! Это здесь, в Тринко, возле порта. Я пока не знаю, что за работа, но говорят, платят хорошо да еще и квартиру дают!

Она глядела на Ранджита, дожидаясь отклика.

— Это… просто здорово, — проговорил Ранджит растерянно. Он не понимал, как можно радоваться работе, о которой тебе ничего не известно. С другой стороны, Дот много лет прожила в отчаянной нужде, поэтому юноша не стал выспрашивать. — И когда уезжаете?

— Прямо сейчас. Вот только, Ранджит… Скажи, отцовский микроавтобус еще у тебя? На такси слишком дорого получается. Ты подбросишь нас до порта?

10 Новая жизнь Канакаратнам

Отец позволил Ранджиту оставить себе мини-вэн, чтобы ездить на работу. Поэтому юноша мог подвезти Дот с детьми до порта. Только сначала пришлось прокатиться на стройку и сообщить бригадиру, что его шурин может еще день поработать вместо Ранджита. Когда он вернулся к дому Канакаратнам, те были готовы тронуться в путь. Через двадцать минут дети с радостным гомоном расположились на задних сиденьях, а Дот села рядом с Ранджитом. По дороге она смотрела на море.

Порт сильно изменился с тех пор, как Ранджит последний раз был здесь, то есть с того времени, как на Шри-Ланке воцарился мир. Правда, кое-что напоминало о неспокойном внешнем мире. У дальнего берега гавани Ранджит разглядел похожие на акул корпуса двух атомных подводных лодок, наверное индийских. Кораблей тут было очень много! В первую очередь, конечно, это рыболовецкие суда, и не маленькие, с командой из четырех-пяти человек, способные причалить к любому из пляжей острова, а океанские траулеры, занимавшиеся коммерческим ловом рыбы в ста километрах от берега и дальше. Стояли у причалов и грузовые суда — как те, с которых были уже сняты громоздкие контейнеры, так и те, на которые такие контейнеры грузили. А еще Ранджит с изумлением увидел несколько судов совершенно иного вида. Они были ослепительно-белыми, со спасательными шлюпками, висевшими на талях вдоль бортов, с рядами иллюминаторов. Значит, в порт возвратились прогулочные теплоходы! Ранджит не удержался и подъехал ближе к пристани, чтобы дети смогли увидеть это чудо. Но они, как ни странно, не завизжали от восторга, а принялись перешептываться.

Дот не желала задерживаться.

— Ну-ка, сядьте спокойно, — велела она детям и сказала Ранджиту: — Хочу добраться до места как можно скорее. Видишь сувенирную лавку рядом с пристанью? Кажется, нам туда.

Она говорила о весьма обшарпанном киоске, явно не пользовавшимся большой популярностью. Несколько пожилых туристов в ярких шортах и гавайских рубахах лениво рассматривали видовые открытки и пластмассовых слоников. Но Дот Канакаратнам настояла, чтобы Ранджит затормозил около киоска.

— Это то самое место, — заверила женщина. — Друзья подъедут за нами, а ты, Ранджит, прощай, — добавила она и вдруг порывисто обняла его. — Дети будут скучать по тебе, и я тоже!

Дети один за другим обняли Ранджита. Все плакали, когда он отъезжал от киоска.

Но Ранджит, конечно, не расплакался. Он был взрослый мужчина. Да и люди на него смотрели.

Ранджит не спешил возвращаться на стройку. Теперь с ним не было четверых ребятишек, которые своим весельем скрашивали его жизнь. Поблизости располагалось четыре-пять небольших ресторанчиков и лавок быстрого питания, готовых к наплыву туристов с круизных теплоходов. Ранджит остановил машину возле одного такого не слишком непрезентабельного заведения, заказал чашку чая и стал размышлять о том, как быстро можно привязаться к детям.

А еще он вспоминал озадачившие его слова Дот. Правда же, разве не странно, что она в придачу к работе собирается получить квартиру, но при этом не знает, чем ей придется заниматься. У Ранджита даже возникли сомнения, была ли Дот с ним полностью откровенна.

Но какие могут быть причины для утаивания правды? Выйдя из ресторана, он глянул в сторону киоска, где оставил миссис Канакаратнам и детей.

Их не было.

Ранджит мысленно попрощался с ними, пожелал удачи и поехал вдоль берега. Он миновал суденышко с грузом сладко пахнущей экспортируемой корицы, стоявший неподалеку сингапурский контейнеровоз, с которого сгружали, скорее всего, автомобили, компьютеры и бытовую технику китайского производства. Потом — несколько круизных лайнеров, вблизи оказавшихся не такими уж белоснежными. Немногочисленные пассажиры, которых, видимо, не привлекали автобусные и пешеходные экскурсии на Свами-Рок и в храм, где служил отец Ранджита, бродили вдоль фальшборта на верхней палубе одного из судов. Среди них была девочка, она весело помахала Ранджиту.

Нет! Это не просто девочка. Это Бетси Канакаратнам! А к ней — по всей видимости, с намерением отругать — подбежала ее старшая сестра, Тиффани. А в нескольких метрах от них, держа за руку единственного мальчика в семействе, стоял невысокий темнокожий мужчина.

Неужели это Киртис Канакаратнам? Вряд ли кто-то другой. Тиффани окликнула мужчину, схватила сестренку за руку и повела к нему.

Мужчина задумчиво кивнул и, повернувшись, посмотрел на Ранджита, высунувшегося из окошка мини-вэна.

Нетрудно было понять его жесты. Он махнул рукой в сторону, где находилась автомобильная парковка, затем он указал на себя и на трап, спущенный на пристань. Ранджит не стал медлить. Он отвел машину на стоянку, выключил двигатель, хлопнул дверцей и побежал к трапу.

Поднимаясь на борт, он отметил, что это судно не пятидесятитысячетонный великан из тех, что совершают круизы по греческим и карибским островам. Оно было намного меньше и грязнее. Кое-где облупилась краска, и ее не мешало обновить. В конце трапа около дверцы, оборудованной устройством для считывания билетов, стоял рослый, широкоплечий чернобородый мужчина. Рядом с ним — человек, которого Ранджит принял за Джорджа Канакаратнама. Он что-то шепнул на ухо бородачу и прокричал Ранджиту:

— Сюда, сюда! Рад встрече, мистер Субраманьян. Дети так много о вас рассказывали! Мы спустимся вниз, поболтаем с Дот, и вы увидите, какая у детей каюта — только для них! Мне тут хорошо платят, и для Дот работа нашлась. Нам еще ни разу так не везло!

— Что ж, — проговорил Ранджит, — похоже, вам действительно очень повезло…

Канакаратнам не желал, чтобы его прерывали, в особенности намеками на то, что он — беглый заключенный.

— Еще бы, — кивнул он. — И платят отлично! А сейчас мы спустимся вот по этой лесенке…

Они спустились, прошли по коридору, снова спустились. При этом Джордж (он же Киртис) Канакаратнам без умолку болтал о том, как несказанно повезло ему и его семейству, и о том, как его детки обожают Ранджита Субраманьяна. Они миновали семь или восемь дверей. Судя по тому, как выглядели эти двери, обитателям кают вряд ли удалось бы их открыть в случае острой необходимости. На большинстве дверей красовалась надпись «Посторонним вход воспрещен». Но вот наконец они поравнялись с дверью, отличавшейся от остальных тем, что Канакаратнам в нее постучал. Открыл здоровяк с черной бородой.

— Сомалиец, — объяснил Ранджиту Канакаратнам. — Они все так похожи друг на дружку.

Он кивнул бородачу, тот кивнул в ответ.

А потом Канакаратнам проговорил совсем другим тоном:

— Садись, парень. Не шуми, не кричи, не пытайся выйти, иначе мой друг тебя убьет.

Он дал знак сомалийцу. По всей видимости, тот хорошо понимал, что происходит, потому что провел рукой по блестящему лезвию жуткого ножа, засунутого за ремень.

— Все понял? — уточнил Канакаратнам. — Не шуметь, не пытаться бежать. Побудешь тут, пока тебе не скажут, что можно уйти. Так что веди себя хорошо, и ты поймешь, что это очень даже интересное путешествие, — после того как мы захватим корабль.

11 Пиратская жизнь

Освободили Ранджита не так скоро, как обещал Канакаратнам. За это время юношу несколько раз покормили, причем неплохо: на прогулочном судне работала кухня. Раза два Ранджит забывался беспокойным сном на жесткой койке у переборки. Сомалиец неоднократно уходил, но при этом не забывал запереть дверь. Ранджит не сразу решился на попытку открыть дверь, но та была надежно заперта. Несколько раз заходил Канакаратнам — видимо, хотел показать, что он не такой уж мерзавец. Он был готов объяснить Ранджиту происходящее. На второй день пираты — Канакаратнам сам так и сказал — «пираты» — ворвались в рубку, разоружили тех членов команды, которые не были с ними заодно, и объявили, что корабль меняет курс и идет на Босасо. Да-да, это в Сомали. Затем пираты обчистили каюту для хранения ценностей и вынесли все, что им приглянулось, из пассажирских кают. Пассажирам сообщили, что они очень скоро вернутся домой целые и невредимые — но только в том случае, если их родственники или друзья заплатят выкуп.

— Ты просто не представляешь, — доверительно проговорил Канакаратнам, — какие деньжищи некоторые готовы отвалить, чтобы заполучить обратно свою любимую бабусю.

Ну и кроме того, сам корабль можно продать за хорошие деньги. Если удастся благополучно довести его до сомалийского порта, перекрасить, выправить бумаги… Все это звучало очень по-деловому. Канакаратнам объяснил: современное пиратство — весьма процветающий бизнес. В самом начале двадцать первого века оно стало отдельной отраслью предпринимательства, со своими брокерскими конторами, собиравшими дань с пиратов и передававшими по цепочке «на самый верх». Те, к кому в итоге попадали деньги, гарантировали благополучное возвращение заложников домой.

— Положа руку на сердце, — довольно сообщил Канакаратнам, — то, что меня сцапали с краденым барахлом, чуть ли не самый счастливый случай в моей жизни. В захвате судна должен был участвовать мой сокамерник, но он попался на чем-то другом. Он все рассказал про пиратский бизнес, и когда мне подфартило с побегом, я знал, куда идти.

Но даже у пиратства, уподобленного бизнесу, есть не слишком красивые черты. Ранджит догадывался, как захватчики поступили с членами команды, оказавшими им сопротивление. Он спросил об этом Канакаратнама, но тот отмолчался, что стало для юноши весьма красноречивым ответом.

Наконец Канакаратнам сказал Ранджиту, что судно теперь целиком в руках пиратов и он может выходить из каюты. Воспользовавшись этим разрешением, Ранджит узнал еще об одном малоприятном происшествии. Капитан пострадал за свое сильное чувство долга. Он не желал отдавать ключи от каюты для ценностей. Конечно, эта мелкая проблема была быстро решена. Пираты застрелили капитана возле кортов для игры в шаффлборд, а на его место поставили более сговорчивого старпома, который собственноручно вытащил ключи из кармана убитого и отдал злодеям.

Ранджит никогда раньше не плавал на круизных судах. Несмотря на все печальные обстоятельства, на этом лайнере хватало удобств; правда, теперь эта роскошь выглядела довольно абсурдно. Плавательный бассейн находился на верхней палубе, вот только жаль, что не работал генератор волн. На камбузе готовили неплохо, но в столовой пассажиров-заложников усаживали вдоль одного борта, и кушать им приходилось под неусыпным надзором пиратов, вооруженных штурмовыми винтовками. Казино было закрыто, но это не имело никакого значения, поскольку у пассажиров отобрали всю наличность и кредитные карточки. Закрыты были и бары, и по вечерам в зале не устраивались шоу. Правда, в каждой каюте стояли телевизоры, можно было смотреть фильмы в записи. И погода была ясная и теплая.

На взгляд Канакаратнама, даже слишком ясная.

— Уж лучше бы туч побольше, — проворчал он. — Как знать, сколько глаз глядят на нас сверху. Я про спутники, — пояснил он, заметив недоумение Ранджита. — Может, им и дела нет до такого старого корыта, а может… Да, кстати, — добавил он с таким видом, будто исполнял долг, — тебя Тиффани ищет. Хочет спросить, не поможешь ли ты ей с детишками на солнечной палубе.

— Почему бы и нет? — с готовностью ответил Ранджит.

Он и в самом деле был бы рад повидаться с четырьмя своими маленькими приятелями. На душе было паршиво, но он всеми силами старался это скрыть. Поднявшись по лесенке на залитую ярким тропическим солнцем палубу, Ранджит не удержался и украдкой взглянул на небо.

Конечно, никаких «глаз» он там не увидел. Да и не ожидал ничего увидеть. Он просто гадал, чьи глаза могут сейчас смотреть на этот корабль.

И конечно, он понятия не имел о том, что некоторые из этих глаз принадлежат отнюдь не людям.

Среди пассажиров, взятых в заложники, оказалось около двадцати детей от шести-семи лет до четырнадцати. Большинство из них худо-бедно объяснялись по-английски, и Тиффани попросила, чтобы Ранджит их развлек. Глядишь, это поможет детям забыть о трупе капитана, пролежавшем у всех на виду целый день возле кортов для игры в шаффлборд.

Дело Ранджиту досталось не из простых. Две десятилетние девочки непрерывно плакали, еще несколько малышей не сводили глаз с вооруженного винтовкой пирата, расхаживающею рядом по палубе. Вдобавок Ранджит сам себе осложнил задачу, потому что вместо простого и беспроигрышного фокуса «крестьянское умножение» он решил показать детям, как считать на пальцах в бинарной системе.

Никто из детей явно никогда раньше не слышал о бинарных числах. Сказав о том, что, если хочешь записать число «один» в бинарной системе, можно изобразить его единицей, но если хочешь записать «два», то нужно изобразить это число как 10, Ранджит сразу почувствовал: дети ничего не поняли.

Однако он храбро продолжал:

— А сейчас мы научимся считать на пальцах. — Ранджит поднял обе руки и растопырил пальцы. — Теперь вы должны представить, что каждый из ваших пальцев — это какое-то число… Да, Тиффани, я понимаю, о чем ты хочешь спросить. Большой палец тоже участвует. (Тиффани ничего не сказала, но энергично кивнула.) Каждое число будет представлять собой единицу или ноль, потому что других цифр в бинарной арифметике нет. Когда пальцы вместе, вот так, каждый из них — ноль. А теперь посмотрите. — Он положил кулаки на стол. — В бинарной системе эти прижатые друг к дружке пальцы представляют собой число «ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль». Иначе можно сказать, что «ноль» — это число из десяти нолей, потому что, сколько бы нолей вы ни написали, они все будут равны нолю. А теперь смотрите. — Он распрямил пальцы на обеих руках. — Сейчас все пальцы — единицы, и бинарное число, которое я вам показываю, — «один один один один один один один один один один». А это значит, что если вы хотите его выразить в десятичной системе, то записываете единицу для первого числительного «один» по порядку, а для следующего пишете «два». Затем — «четыре». То есть каждый раз вы удваиваете число и получаете пятьсот двенадцать для последнего пальца левой руки. Вот что получится…

Он записал вычисления карандашом на клочке бумаги.

1

2

4

8

16

32

64

128

256

+ 512

— И когда вы сложите все эти числа, у вас выйдет…

1023

— Итак, вы сосчитали на пальцах до тысячи двадцати трех!

Ранджит умолк и обвел слушателей взглядом. В ответ он получил совсем не то, на что надеялся. Количество плачущих увеличилось с четырех до пяти, а другие дети смотрели на него кто ошарашенно, а кто — с мстительным упреком.

Но мало-помалу у некоторых появились вопросы.

— Это значит…

— Минутку, Ранджит, ты хочешь сказать…

И наконец, в награду за все старания:

— Ой, хочу проверить, я правильно поняла или нет. Допустим, мы считаем рыбу. Значит, число «один» на краю правой руки означает, что там лежит одна рыбка, а число «один» рядом означает, что там лежат две рыбки, а в следующей кучке — четыре, а в следующей восемь и так далее, и последнее число «один» означает кучку из пятисот двенадцати рыбок. И когда сложишь всех рыбок во всех кучках, получится тысяча двадцать три рыбки. Так?

— Так, — кивнул Ранджит.

Он был рад, хотя на его объяснения откликнулись только дети Дот и Киртиса Канакаратнам, а по-настоящему поняла все лишь Тиффани.

Самого же Канакаратнама тот факт, что дети неважно приняли Ранджита, похоже, нисколько не расстроил. Встретившись с Ранджитом за обедом (в меню было два вида супов, три разных салата и с полдюжины вторых блюд), он одобрительно проговорил:

— Сегодня ты сделал для себя хорошее дело.

Пират не объяснил, что хорошего сделал для себя Ранджит, но тот и сам понял. Он видел залитое кровью тело капитана.

Через час Канакаратнам снова подошел к Ранджиту.

— Ты должен показать моим друзьям, что сотрудничаешь с нами, — сказал он. — А то были всякие вопросы. Нам нужно побольше разузнать про каждого пассажира, чтобы понять, какой запрашивать выкуп. А из наших ребят почти никто не говорит на языках, которые известны пассажирам. Ты ведь способен нам помочь в этом деле?

Ранджит был не в том положении, чтобы выяснять, просьба это или требование. Он прекрасно понимал, что быть полезным пиратам — единственная возможность остаться в живых. Поэтому он по нескольку часов в сутки беседовал с пожилыми супружескими парами. Кое-кто из этих людей был ни жив ни мертв от страха, но все они становились агрессивны, едва речь заходила об их банковских счетах, пенсиях, недвижимости и богатых родственниках.

Но это продолжалось всего пару дней, а потом случилась беда.

Было еще темно, когда Ранджит проснулся из-за того, что изменился звук двигателей. Они уже не урчали, как раньше, а истерически завывали. Но еще громче звучали крики в коридоре. Выглянув за дверь, Ранджит обнаружил, что члены экипажа бегут к выходам. Каждый нес два-три чемодана, явно набитых добром, похищенным из пассажирских кают. Больше всех вопил злодей, который подгонял матросов обрывком каната. Пираты были злы и взволнованы, а пленные матросы, похоже, до смерти перепуганы.

Ранджит решил, что неплохо бы показать себя полезным. Он бочком пробрался по коридору к лестнице. Там матросы забрасывали наверх чемоданы с краденым. Ранджит был готов схватить один из чемоданов и побежать с ним по коридору, как вдруг услышал детский голос, зовущий его по имени. Он оглянулся и увидел Дот Канакаратнам и детей, сбегающих к нему по другой лестнице. Все они, даже крошка Бетси, несли что-нибудь из награбленного. Тиффани быстро сообщила Ранджиту новость: час назад один пират заметил далеко за кормой огни — скорее всего, это корабль.

— А на радаре ничего не видно, — взволнованно выпалила Тиффани. — Понимаешь, что это значит?

Ранджит без труда догадался:

— Военный корабль с антирадаром?

— Вот именно! За нами гонится эсминец или миноносец! Это значит, что мы не доберемся до Сомали, так что придется где-нибудь пристать к берегу — то ли индийскому, то ли пакистанскому — и спрятаться в лесу. На мостике сейчас по радио ведут переговоры с местной бандой, просят, чтобы нам помогли.

— Но зачем какой-то банде нам помогать, когда она просто может забрать добычу?

Дети не пытались ответить на вопрос Ранджита, а Дот буркнула:

— Пошли. Нужно поскорее отнести все это к трапу.


Вскоре все ценные вещи были уложены возле выхода с палубы «В», и пиратам теперь нечем было заняться. Большей частью они сгрудились на одной из верхних палуб, боязливо высматривая вдали невидимого для радара преследователя. Некоторые столь же боязливо искали взглядом берег, куда могло бы пристать захваченное круизное судно.

Ранджит тоже крутил головой, но не видел ни берега, ни корабля — только воду. Ближе к полудню это занятие ему надоело, он спустился в ресторан, пообедал, вернулся в свою каюту, улегся на койку и почти сразу заснул…

Но очень скоро проснулся от пронзительного скрежета. В следующее мгновение лайнер обо что-то ударился, и его пару раз с такой силой тряхнуло, что Ранджит чуть не упал с койки. Он понял, что судно добралось до суши.

А потом оно замерло — правда, с креном порядка пяти градусов. Ранджит обвел взглядом каюту, убедился, что взять ему с собой нечего, вышел в коридор и, придерживаясь за поручни, направился к выходу. Почти все награбленное было сброшено за борт и покачивалось на волнах. Спрыгнуло и большинство людей — как пираты, так и пассажиры. Некоторые пираты сердито распоряжались, заставляя матросов и пассажиров поднимать чемоданы повыше.

Ранджит быстро огляделся по сторонам, не увидел на берегу ни одного человека и спрыгнул. Теплая вода едва доходила ему до лодыжек.

Однако люди на этом берегу явно бывали, и они оставили отчетливые следы. Пираты загнали судно в пустынный залив на краю Индийского океана, один из тех, где можно дешево, хоть и не совсем безопасно распродать судовое имущество. Здесь все пропахло нефтью и ржавчиной. Везде вдоль берега валялись куски корабельной обшивки, сломанная мебель — стулья, столики, койки. Все это было слишком старым, никуда не годным. Вот только почему-то нигде не видать нищих тружеников, режущих обшивку или снимающих годные детали с двигателей и гребных винтов. В таких местах люди очень часто гибли от отравления токсичными веществами. Другие заливы полиция стерегла зорче, и там работа обходилась дороже. Можно было только гадать, сколько разных ядов и канцерогенов содержится в здешней воде и песке.

Ранджит знал, что лучше как можно скорее уйти подальше от берега.

Но как это сделать? Пираты ждут помощи от местных бандитов? Однако на берегу никого. В какой-то момент показалось, что за кустами мелькнули тени, но они тут же исчезли.

Следом за Ранджитом по мелководью брела Дот Канакаратнам. Не выпуская сумки с добычей, она пыталась держать за руки всех четверых детей. Наконец сдалась и сунула одну сумку Ранджиту.

— Здесь одежда Джорджа. Увидишь его — отдашь, а я хочу детей поскорее из воды вывести.

Не дожидаясь ответа, она вместе с детьми прошла по горячему песку за линию высокого прилива и стала высматривать мужа. Ранджит вдруг обнаружил, что сделался мишенью для одного из пиратов. Тот стоял, нацелив винтовку на группу пассажиров, но его выкрики явно были обращены к Ранджиту. Юноша не понимал, чего требует этот человек, но решил, что подчиняться не станет. Поэтому он для вида согласно покивал, а потом развернулся и побежал со всех ног за корму уткнувшегося носом в песок корабля. Он не останавливался, пока не скрылся с глаз пирата…

А переведя дух, услышал далекое унылое завывание.

Звук был пугающий — немелодичный, чем-то похожий на музыкальное сопровождение к фильму ужасов в тот момент, когда вампиры выбираются из гробов. Услышал не только Ранджит. Пират, выбравшийся на берег и обессиленно рухнувший на песок, сел и растерянно огляделся по сторонам. Так же озадаченно выглядел и еще один пират, и двое матросов. Сидя и стоя, они вертели головами, пытаясь определить, с какой стороны доносится вой.

А потом Ранджит увидел их — цепочку надвигавшихся со стороны моря летательных аппаратов. Это были вертолеты. Не меньше десятка, и каждый оснащен забавными дисками, похожими на суповые тарелки. Стоило только вертолету сменить курс, и диски поворачивались в сторону людей на берегу… Винты гудели все громче…

До самого конца своей очень долгой жизни Ранджит Субраманьян не мог забыть эти страшные моменты, пережитые на берегу под шум барражирующих вертолетов. Прежде Ранджит даже не догадывался о том, что этот звук наделен почти убийственной силой. Что он вытворял с головным мозгом — никакими словами не передать. Но прежде всего вибрация подействовала на желудок. Тошнота, рвота, острая боль.

Двум-трем пиратам все же удалось, поборов боль и тошноту, открыть огонь. К несчастью для Ранджита, одним из этих людей был Киртис Канакаратнам. Он допустил роковую ошибку. В проеме каждого вертолета сидел пулеметчик, а во втором — гранатометчик. Пират, стрелявший из винтовки, прожил не больше минуты.

Что же до других, которые наблюдали за происходящим с небес…

Инцидент их озадачил — даже тех, которые назывались девятирукими.

Перестрелки между людьми эти существа видели и раньше. Девятирукие были единственной расой-помощницей, которую великие галакты наделили полномочиями лингвистов, и их главная миссия заключалась в том, чтобы доносить своим господам и повелителям, о чем люди говорят между собой. Но невозможно было долго наблюдать, не став свидетелями очередной сцены жестокости. Девятирукие полагали, что на этот раз все будет как всегда. Транспортное средство, оснащенное химическим взрывчатым оружием, погналось за другим транспортным средством — значит, кровопролитие не заставит себя ждать. Был даже соблазн задержаться и понаблюдать за новым случаем массового самоистребления землян.

Но на сей раз их ждало разочарование — людей на берегу погибло совсем мало. Девятирукие знали принцип действия основного оружия, которым оснащались вертолеты: сверхсжатый воздух, акустические волны и т. п. Прочее вооружение тоже было знакомо девятируким. В арсенале землян накопилось не так уж много изобретений, до которых не додумались расы, обитавшие в иные времена и в иных местах Галактики. История этих давно исчезнувших рас сохранила немало свидетельств губительного воздействия оружия на разумные организмы. Озадачивало девятируких другое: почему эти примитивные существа в данном случае предпочли нелетальное звуковое оружие огнестрельному, чье действие куда разрушительнее?

Когда инцидент на поверхности Земли завершился, те из девятируких, которые отвечали за принятие решений, несколько минут спорили, нужно ли сообщать начальству об увиденном.

В результате сообщили. Доложили во всех подробностях. Они так рассудили: пусть великие галакты делают что хотят. Правда, себе девятирукие оставили небольшое пространство для маневра, назвав свой отчет «Пример аномальной стычки».

12 Суд на берегу

Кровопролития Ранджит практически не видел, поскольку у него возникли свои проблемы, причем крайне неприятные. Мало того что по желудку и кишечнику словно пробежалось стадо бешеных свиней, так вдобавок сказалось воздействие акустической пушки: юноша наложил в штаны. Подобного с ним не происходило с раннего детства, и он забыл, насколько это неприятно.

Он торопливо стащил с себя испачканные джинсы и трусы, вошел в теплую морскую воду, снял рубашку и с ее помощью отмылся. Потом у него возник план. Он вывалил на песок одежду из сумки, которую ему доверила Дот Канакаратнам. Обуви там не оказалось, и чужое нижнее белье Ранджит решил не надевать. Он ограничился слаксами, футболкой и толстыми шерстяными носками — в них не так больно ходить по острым камешкам. Затем он обошел корабль — хотел посмотреть, что происходит на берегу.

Выглядело все ужасно, а пахло еще хуже. Вертолеты разместились на берегу ровными рядами. Теперь из них высаживались вооруженные солдаты — то ли индусы, то ли пакистанцы, Ранджит не умел различать мундиры военнослужащих этих стран. Но кем бы ни были солдаты по национальности, они быстро разделили всех, кто прибыл на борту круизного корабля, на четыре группы. В одну попали пираты, в другую — экипаж лайнера. Пассажиров рассортировали: отдельно мужчины, отдельно женщины. Для каждой группы отгородили простынями небольшой участок у воды. Надо думать, не только с Ранджитом приключилась неприятность. Солдаты раздавали полотенца и одеяла искупавшимся пассажирам. Юноша обратил внимание на то, что женщинам помогали солдаты-женщины. В форме, с оружием, они выглядели бесполыми существами.

В паре десятков метров дальше на берегу двадцать-тридцать мужчин и женщин, без всякой охраны, тоже мылись в море. Им никто не подавал полотенца, они были просто сложены кучками на песке. Ранджит понял, что это команда корабля. Кое-кого он знал в лицо… но он бы и так догадался, что это люди, освобожденные из пиратского плена. В их глазах читалась затравленная радость спасенных в последнюю минуту.

И наконец, была четвертая группа. Им не позволили вымыться и переодеться. Они лежали на берегу лицом вниз, сцепив пальцы на затылке, и их держали под прицелом четверо солдат.

Кто эти люди, было понятно. Вот только Ранджиту не удалось выяснить, есть ли среди них кто-то из Канакаратнам. Но детей там точно не было.

Один из охранников заметил Ранджита, прокричал что-то непонятное и красноречиво помахал винтовкой.

Видимо, солдатам показалось подозрительным то, что он ходит сам по себе.

— Ладно, ладно! — уступчиво крикнул Ранджит и огляделся, решая, как поступить.

Что было бы гораздо проще, если бы он знал, к которой из четырех групп себя отнести. Лучше всех военные обращались с пассажирами, поэтому Ранджит робко отсалютовал солдату и побрел к мужчинам, ожидавшим, когда им выдадут чистую одежду. Он встал в очередь и дружелюбно кивнул стоявшему перед ним человеку.

Тот не кивнул в ответ. Он несколько секунд смотрел на Ранджита, сдвинув брови, а потом завопил:

— Этот — не пассажир! Один из них! Подходил, выспрашивал, какой выкуп готовы уплатить за меня мои дети!

Вот как получилось, что уже в следующую минуту Ранджит лежал на песке лицом вниз, сцепив руки на затылке, между двумя здоровяками пиратами, от которых жутко воняло, поскольку вымыться им не дали.

Так он пролежал несколько часов.

Не сказать, что в это время совсем ничего не происходило. За первый час Ранджит усвоил два очень важных урока. Во-первых, не стоило слишком высоко поднимать голову, высматривая Канакаратнам. Как только юноша это сделал, он получил чрезвычайно болезненный — как будто молнией шарахнуло — удар палкой чуть выше левого уха, и тот, кто его огрел, рявкнул: «Не шевелиться!»

Второй урок состоял в том, что нельзя перешептываться с лежащими рядом. За попытку сделать это Ранджит получил пинок под ребра, и боль была поистине неописуемой. Двинул ему солдат, судя по стальному носку ботинка.

Часа через два, когда тропическое солнце стояло высоко и Ранджиту казалось, будто его жарят заживо, прилетели еще вертолеты. Эти были побольше и на вид покомфортабельнее. В них немедленно усадили всех пассажиров и погрузили их багаж. Наверняка этих людей переправляли в более подходящее место. Еще через час-полтора послышался гул мощных моторов из прибрежных зарослей. На берег выехали два грузовика, забрали матросов и укатили. А еще позже — намного позже, когда солнце перестало так немилосердно палить беспомощных пиратов, а с ними вместе и Ранджита, — настала их очередь. За ними тоже прилетели вертолеты — большие, но совсем не такие удобные, как те, что увезли пассажиров. Военного, отвечавшего за освобождение заложников и захват пиратов, было легко узнать по обилию всевозможных металлических нашивок на мундире и фуражке. К тому же его доставили на отдельном вертолете. Прежде чем этот офицер вышел из вертолета, солдаты поставили на берегу стул и стол, точнее, перевернутый ящик.

Каждому из пиратов по очереди давали команду встать и отвечать командиру. Ранджит не слышал вопросов и ответов, но решения оглашались ясно и четко, их слышали все.

— Равалпинди, центральная тюрьма, — сказал офицер первому из задержанных. — Равалпинди, центральная тюрьма, — сказал он второму и третьему.

Следующим перед вершащим правосудие офицером должен был предстать Ранджит. Поднимаясь на ноги, он получил секунду-другую, чтобы торопливо обвести взглядом оставшихся пиратов — нет ли среди них детей? Но если и были, Ранджит их не увидел.

А потом его поставили перед офицером, и юноша уже не решался отвести взгляд. Допрос был коротким. Ранджиту повезло хотя бы в том, что офицер говорил по-английски.

— Как зовут?

— Меня зовут Ранджит Субраманьян, я сын Ганеша Субраманьяна, старшего жреца храма Тиру в Тринкомали, на Шри-Ланке. Я не пират…

Офицер велел ему помолчать и что-то шепнул своему адъютанту, и тот так же шепотом ответил. Офицер на несколько секунд задумался, потом наклонился к Ранджиту, втянул носом воздух и кивнул.

Ранджит понял, что прошел тест на запах, и следовательно, его можно терпеть в качестве спутника в полете.

— Отведите его в мой вертолет, — распорядился офицер. — Следующий!

13 Удобное место для допроса

Ранджит провел под следствием чуть больше двух лет, но допрашивали его по-настоящему только в первые шесть месяцев. Место его пребывания на протяжении этого времени никак нельзя было назвать удобным.

Первый намек на то, какая его ждет жизнь, Ранджит получил, когда ему завязали глаза, заткнули кляпом рот и пристегнули наручниками к сиденью в офицерском вертолете. Куда его повезли, можно было только догадываться, а занял полет не более получаса. Затем Ранджиту помогли спуститься по трапу на бетонную площадку, по которой его вели метров двадцать-тридцать, после чего опять были ступеньки и летательный аппарат. Там его тоже пристегнули к сиденью.

То, что это не вертолет, а самолет, Ранджит понял, когда колеса шасси загрохотали по бетонке. Самолет набрал скорость и вскоре оторвался от земли. Путешествие было довольно долгим, но за все время никто не заговорил с юношей. Ранджит слышал болтовню пилотов на языке, которого он не понимал, но когда попытался объяснить, что хочет в туалет, ответ был бессловесный, но доходчивый — в виде крепкой пощечины.

Но в конце концов его отвели в маленький туалет, не сняв повязки с глаз и не закрыв за ним дверь. Потом ему дали поесть. Опустили столик на стоящем впереди кресле, что-то положили на него и приказали: «Ешь!»

Это было что-то вроде сэндвича с сыром незнакомого сорта. В последний раз Ранджит ел часов двадцать назад, а потому не колеблясь проглотил все до крошки, хотя запить было нечем. Он просил воды, но получил лишь новую затрещину.

Долго ли они летели, Ранджит не мог судить, потому что в какой-то момент он забылся неспокойным сном и очнулся от шума и тряски, означавших, что самолет приземлился. Судя по тряске, посадочная полоса была намного хуже взлетной. Повязку с глаз Ранджита и теперь не сняли. Ему помогли выйти из самолета и усадили в машину, на которой везли больше часа.

Потом его втолкнули в какое-то здание, провели по коридору в комнату, усадили на стул. Один из сопровождавших обратился к нему на ломаном английском, с сильным акцентом:

— Руки класть перед себя. Нет, ладонь кверху!

Как только Ранджит сделал, как было велено, его ударите по ладоням чем-то тяжелым.

Боль была ужасной, Ранджит не удержался и вскрикнул. Тот же голос произнес:

— А теперь ты говорить правда. Как твой имя?


Этот вопрос Ранджиту задавали еще не раз. Дознаватели не желали верить, что он — Ранджит Субраманьян, случайно надевший чужую одежду, которая, судя по пришитым меткам, принадлежала Киртису Канакаратнаму. Всякий раз, когда Ранджит давал честный ответ, его наказывали за вранье.

Все допрашивающие вели себя по-разному. Когда приходила очередь потного коротышки по имени Бруно, он пользовался своим излюбленным орудием добывания правды — куском электрического кабеля толщиной четыре-пять сантиметров. Боль от ударов была страшной. Порой Бруно бил Ранджита по обнаженному животу ладонью. Это было не просто больно. Всякий раз юноша гадал, не оторвался ли у него аппендикс или селезенка. Но все же было в методах Бруно кое-что утешительное. Он не вырывал ногти, не ломал кости, не выковыривал глаза. Ранджиту вообще не наносили неизлечимых травм, а значит, можно было надеяться, что в конце концов его отпустят.

Но вскоре надежда угасла. В один ужасный день Бруно отшвырнул кусок кабеля, схватил со стола с орудиями пыток короткую деревянную дубинку и несколько раз ударил ею Ранджита по лицу. Он выбил зуб и оставил кровоподтек под глазом. Упование на скорое освобождение растаяло как дым.

Второй заплечных дел мастер был пожилым. Он ни разу не назвал своего имени и всегда смотрел на Ранджита, прищурив глаз (Ранджит для себя прозвал его Одноглазым). Он редко оставлял отметины на теле Ранджита и допросы вел со странной доверительностью. В первый раз, когда к нему привели Ранджита, двое подручных уложили юношу на спину и Одноглазый взял в руки тряпку.

— То, что мы сейчас делать, — сказал он вежливо, — заставлять тебя думать, что ты умирать. Но ты не умирать. Я не разрешать это случиться. Только ты отвечать на мои вопросы вся правда.

После этих слов он накрыл лицо Ранджита тряпкой и стал лить на нее холодную воду из металлического кувшина.

Ранджит никогда не испытывал ничего подобного. Было не так уж больно, но почему-то холодная вода вызывала жуткий, всепоглощающий страх. Умом Ранджит понимал, что не умрет от этой пытки, но у тела на этот счет имелись собственные соображения. Телу казалось, что оно безнадежно тонет, и Ранджиту захотелось, чтобы пытка как можно скорее закончилась.

— Помогите! — крикнул он, вернее, попытался крикнуть. — Хватит! Дайте мне встать!

Но у него получалось только бульканье и всхлипывание, мало похожее на английские слова.

Журчание воды прекратилось, с лица сорвали тряпку, Ранджита приподняли.

— Ну, как твой имя? — учтиво осведомился Одноглазый.

Ранджит долго откашливался, прежде чем смог выговорить:

— Меня зовут Ранджит Субр…

Но закончить не успел — его схватили за плечи и швырнули на кушетку. Лицо опять накрыли тряпкой, снова полилась вода.

Еще четыре раза он умолял прервать пытку и пытался назвать свое настоящее имя, но всякий раз его снова укладывали.

Наконец он, захлебываясь, прокричал:

— Меня зовут так, как вы хотите. Только перестаньте!

— Хорошо, — обрадованно проговорил Одноглазый. — Так бывать лучше, Киртис Канакаратнам. А теперь говорить мне, на какая страна ты работал?


Существовало, конечно, много других способов склонить подозреваемого к сотрудничеству, но ни одним из них следователи не добились признания, потому что Ранджит не совершил преступлений, в которых мог бы признаться.

Это до крайности злило мучителей. Тот, которого юноша прозвал Одноглазым, сообщил:

— Ты сам делать себе плохо, Ранджит, или Киртис, или как еще там твой имя. Слушать меня. Тебе бывать легче, если ты перестать говорить, что ты не Киртис Канакаратнам.

Ранджит решил на пробу внять совету. Действительно, стало немного легче.

14 Разговоры с отсутствующими

За стенами здания, где держали Ранджита, происходило множество событий, хотя он ровным счетом ничего о том не знал. Взрывались храмы, поезда сходили с рельсов, в вентиляционные системы офисных зданий террористы подсыпали радиоактивный порошок. А еще — покушения. О да, покушений произошло немало. Кому-то перерезали горло, кого-то выбросили из окна верхнего этажа, кого-то застрелили из пистолета, кого-то — из автомата, многих отравили подчас весьма изощренным способом. Одного человека убили, сбросив ему на голову пианино, а другого уложили в ванну, наполнили ее водой, а потом встали несчастному на грудь. Ну и конечно, случались войны. Пожалуй, самой жестокой из них было пробуждение старой горячей точки. Вторжение суннитов на курдскую территорию угрожало очередной серией беспорядков в Ираке, совсем недавно избавленном от оккупации.

Но не все было так уж плохо. Под бдительным надзором четырех из пяти скандинавских стран (неспокойная Исландия в это число не вошла) установилось недолгое затишье для нескольких особенно яростно протекающих войн. Даже в Мьянме — стране, которую по старой памяти часто называли Бирмой все, кроме тамошней непримиримой правящей клики, без каких-либо условий освободили всех политических заключенных и пригласили иностранных дипломатов, чтобы те наблюдали за ходом выборов. И наконец (знай Ранджит об этом, он бы очень порадовался), после бесконечных проволочек, Всемирный банк выделил-таки начальный грант в миллиард долларов для строительства самого настоящего лифта Арцутанова. Конечно, от перечисления денег до открытия лифта пройдет время. Еще очень далек тот день, когда вверх по тросам побегут кабины, позволяющие добраться до низкой околоземной орбиты со скоростью триста километров в час. Но все же это реальный первый шаг.

Конечно, были и другие значительные события, о которых Ранджит ничего не знал, но которые имели отношение к его жизни. Например, он не знал, почему его привезли в это здание, почему пытают. А потом пытки прекратились — опять же непонятно, в чем причина. Ранджит никогда не слышал ни о «передаче по чрезвычайной процедуре», ни о важном решении, принятом несколько десятилетий назад британскими судебными лордами.[11]

Конечно, люди, с пристрастием допрашивавшие, могли бы сообщить ему кое-какие сведения, если бы захотели. Но они не захотели.

После того как миновал первый день без мучений, Ранджит больше ни разу не видел Бруно, того коротышку, который хлестал его по рукам электрическим кабелем и лупил ладонью по животу. Довольно часто он имел дело с Одноглазым, и тот даже выбил у юноши обещание не спрашивать, почему его пытают и отпустят ли когда-нибудь. Одноглазый настоятельно советовал Ранджиту вообще не задавать вопросов. Но кое о чем он все же рассказал. («Бруно? О, его повысить должность. Он не уметь обращаться заключенные, уметь только делать им больно, а мы тебе больно делать, наверное, больше нет».)

Ранджит решил, что не стоит жаловаться. Уж всяко неведение лучше, чем пытки. Еще лучше стало после того, как перестал приходить Одноглазый, потому что Ранджит никак не мог удержаться от запрещенных расспросов. Но Ранджита не оставили в одиночестве. Прихрамывающий старик доставлял еду и выносил парашу, но с ним говорить было бесполезно. Нет, он не был немым, просто не знал ни одного языка из тех, на которых мог объясняться Ранджит.

Юноша не запомнил, в какой момент он начал вести долгие беседы с друзьями. Со своими отсутствующими друзьями, поскольку в его камере не было никого из них.

И никто из них не мог услышать его речей. Хотя Майре де Соуза, пожалуй, они были бы интересны, да и Пру, чьей фамилии Ранджит так и не узнал. А вот Гамини Бандара едва ли захотел бы слушать, ведь после того, как Ранджит поведал о своем пустом и однообразном существовании, что еще он мог бы сказать отсутствующему закадычному другу? Только одно: надо было побольше времени уделить Ранджиту, а не девице, которая уедет в свою Америку, и поминай как звали.

В числе отсутствующих друзей Ранджита были люди, с которыми он на самом деле не был знаком лично. Например, покойный Пауль Вольфскель. Он жил в Германии в девятнадцатом веке, был преуспевающим предпринимателем. Возлюбленная отказалась выйти за Вольфскеля замуж, и, несмотря на богатство и власть, жизнь потеряла для него всякий смысл, поэтому он решил покончить с собой. Но пока он выбирал подходящий момент для самоубийства, ему в руки попала книга.

Она касалась последней теоремы Ферма, и ее автором был Эрнст Куммер. А Вольфскелю случилось побывать на паре лекций Куммера по теории чисел, и из любопытства он прочел новую работу известного математика…

И, как многие математики-любители до и после него, Вольфскель сразу попался на крючок. Он и думать забыл о самоубийстве. Его слишком захватили попытки разгадать тайну формулы типа «a в квадрате плюс b в квадрате равно с в квадрате» и понять парадокс — почему, стоит только возвести числа в куб, ничего подобного не получается.

А еще была покойная Софи Жермен, чьи юные годы пришлись на Французскую революцию. Почему в итоге юная Софи избрала карьеру математика, неясно. Но так уж получилось.

Конечно, женщине пройти по такому пути было нелегко. Как однажды выразилась королева Англии Елизавета I, проклятие Софи заключалось в том, что она была вынуждена ломать препятствия, а не обходить их. Все, что она делала, стоило ей больших трудов, чем коллегам-мужчинам.

Шло время, и у мнимых собеседников Ранджита, образно говоря, кончился пар. И тогда вдруг в его памяти зашевелились слова, услышанные однажды от Майры де Соуза. Что-то насчет инструментов, которыми обладали математики в те времена, когда Ферма оставил проклятую запись на полях «Арифметики» Диофанта. К чему она это сказала?

Будь Ранджит сейчас в университете и имей он пароль, только и нужно было бы нажать несколько клавиш, и на мониторе компьютера появилось бы подробнейшее изложение того, что сотворила за свою жизнь в науке эта самая Софи Жермен.

Но компьютера не было, только собственная память, а Ранджит не был уверен, что этого достаточно для решения задачи.

Правда, он помнил, что такое «простое число Софи Жермен», — он помнил, что любое простое число р, типа + 1, также является простым. Самым малым из простых чисел Софи было число «три»: 3 x 2 + 1 = 7, а «семь» — это тоже простое число. (Остальные простые числа Софи Жермен намного больше, так что иметь с ними дело было совсем не весело.) Ранджит похвалил себя за памятливость, но сколько бы он ни размышлял, он не видел, каким образом простое число Софи Жермен может привести его к решению теоремы Ферма.

Но было еще кое-что. После упорных трудов Жермен создала собственную теорему.

Если x, y и z являются целыми числами и если х5 + у5 = z5, то либо x, либо y, либо z должны делиться на пять.

Очередной шаг на пути к доказательству, совершенный юношей в застенках, не дал ничего, кроме разочарования. Это уравнение не имело смысла. Теорема Ферма призвана была в первую очередь доказать, что такое уравнение невозможно. Так что от него нет никакого толку.

Или все же есть? Что, если забыть о теореме как таковой и подумать о том, как Софи Жермен к ней подошла?

Не это ли предложила Майра на вечеринке у доктора Форхюльста в один из тех дней, когда Ранджит еще мог ходить на вечеринки?

Но был и еще кое-кто (правда, не человек), с кем Ранджит никогда лично не встречался, но он (или оно) мог бы (или могло бы) снабдить юношу весьма полезными данными. Пожалуй, нам пора уделить некоторое время ему (или им, а может быть, и ей).

15 Знакомство с великими галактами

Первое, что нам нужно выяснить насчет великого галакта, — «он» это или «она», да и целостная ли перед нами личность или какая-то часть.

Ни на один из этих вопросов нет простого ответа. Поэтому мы поступим так: проигнорируем факты и ограничимся ответами, с которыми не возникнет проблем, кроме той, что эти ответы могут попросту оказаться ошибочными. Во-первых, мы будем считать, что перед нами действительно личность, хотя она и является частью большей личности, то есть всех великих галактов, вместе взятых.

Великие галакты находились повсюду, от разгоняющихся окраин Галактики до относительно неподвижного ядра, и практически везде в пространстве между ядром и окраинами. Сколь много было великих галактов? Нелепый вопрос. Много, очень много. Но эти многие также являлись одним целым, потому что при желании каждый великий галакт мог слиться с остальными.

Как вы заметили, мы произвольно применили понятие рода. Однако не стоит предполагать, что великие галакты вступали в половые отношения, доступные для человеческого понимания. Они этого не делали. Просто мы не можем бесконечно употреблять все эти «оно», «она», «он» и «они», поэтому лучше разрубим гордиев узел и дадим великому галакту местоимение «он».

Только что мы позволили себе одну вольность, позволим и другую. Присвоим великому галакту имя. Назовем его «Билл». Не просто Билл, а «Билл». Это самая большая вольность, которую мы себе позволим, и в знак того, что мы это признаем, будем писать имя в кавычках.

Что еще полезного нам желательно узнать о великих галактах?

Например, какого они размера. Или, по крайней мере, каким образом измеряют расстояние, в то время как два скопления великих галактов могут быть разделены тысячами и даже миллиардами световых лет.

Пожалуй, это действительно помогло бы нам, но следует отдавать себе отчет: этот ответ не из простых, как и все, что относится к великим галактам. Начнем с того, что великие галакты недолюбливают меры, применяемые людьми. Если проследить историю наших единиц измерения, окажется, что все они основаны на величинах, привычных людям, — например, на расстоянии от кончика пальца до локтя или на каких-то долях расстояния от полюса до экватора планеты, на которой мы обитаем. Все меры великих галактов основаны на шкале Планка, а единицы шкалы Планка чрезвычайно малы. Одна единица Планка равняется 1,616 х 10-35 метров. Самый легкий способ понять, насколько это мало, — внушить себе, что измерить нечто меньшее невозможно.

(Почему невозможно? Потому что нельзя измерить то, чего вы не видите, а нельзя что-либо увидеть без частиц, с помощью которых переносится свет, — без фотонов. Любой же фотон, способный осветить планковское расстояние, должен быть исключительно мощным и потому весьма массивным. Из-за такой мощности и массы он бы сразу превратился в черную дыру. Слово «невозможно» порой воспринимается как вызов. В данном случае это факт.)

Великие галакты, когда им нужно измерить что-либо в трехмерном пространстве, будь то окружность электрона или диаметр целой вселенной, просто считают число расстояний Планка на линии от точки А до точки В.

Число всегда получается невероятно большим, но для великих галактов это нормально. В некотором смысле они и сами представляют собой невероятно большие числа.

Итак, найдя способ хотя бы частично определить неопределяемое, давайте вернемся к гораздо более простому существу, к Ранджиту Субраманьяну.

Когда Ранджит был маленьким, его отец, ярый приверженец экуменизма, подсовывал ему довольно странные книги. Одна из них принадлежала перу Джеймса Бранча Кэбелла и была посвящена природе писателей и сочинительства. (Ганеш Субраманьян тогда полагал, что сын может выбрать для себя литературную стезю.) Согласно Кэбеллу, сущность писателя можно выразить так: «Я беременен словами и должен разрешиться лексикологическими родами, иначе я умру».

Свое нынешнее состояние Ранджит мог бы описать точно такими же словами. Уже несколько дней подряд он молил о помощи, оглашал призывами пустые коридоры, что-то объяснял, но, похоже, его никто не слышал. А кричал он о том, что должен немедленно отправить письмо в какой-нибудь журнал. Но всякий раз ответом была гробовая тишина. Даже хромой старик теперь просовывал поднос с едой в дверное окошко и поспешно ретировался.

Поэтому, когда Ранджит слышал шарканье в коридоре, он почти не реагировал — ну разве что по визитам хромого более или менее сносно определял время. Но на этот раз к стариковскому шарканью присоединился звук других шагов. Этот человек не хромал.

Миг спустя дверь камеры открылась. На пороге стоял старик, а позади него человек, в чьем взгляде смешались изумление и неверие. Черты этого лица были знакомы Ранджиту, как свои собственные.

— Боже всемогущий, Рандж, — в изумлении проговорил Гамини Бандара. — Неужели это ты?

Из всех вопросов, которые Ранджит мог задать этому неожиданному посетителю, он выбрал самый простой:

— Гамини, что ты здесь делаешь?

— А ты как думаешь, черт побери? Собираюсь вытащить тебя отсюда. И если считаешь, что было легко, то ты еще безумнее, чем выглядишь. Потом мы отвезем тебя к дантисту. Что с передними зубами? Нет, наверное, лучше сначала к терапевту…

Ранджит встал с койки. Он весь дрожал от волнения.

— Не надо к врачу! Если вправду можешь вытащить меня отсюда, отведи туда, где есть компьютер!

Гамини оторопело смотрел на друга.

— Компьютер? Ну да, конечно, это можно устроить, но сначала мы должны убедиться, что с тобой все в порядке…

— Проклятье! — вскричал Ранджит. — Гамини, ты что, не понимаешь, о чем я говорю? Кажется, у меня есть доказательство! Мне нужен компьютер, прямо сейчас! Я до чертиков боюсь забыть, нужно записать как можно скорее!


Ранджит и к врачу попал, и компьютер получил. На самом деле это произошло почти одновременно, но сначала Гамини вывел его из тюрьмы и проводил к вертолету с выключенными двигателями. Забираясь в кабину, Ранджит увидел стоящих неподалеку двоих мужчин. Одним из них был Одноглазый, явно удивленный и встревоженный; он даже не помахал на прощание.

Двадцать минут Ранджит летел среди высоких гор, увенчанных ослепительно-белыми шапками. Оказавшись в вертолете, юноша засыпал Гамини вопросами, но на этот раз отвечать не захотел друг.

— Потом, — кивком указал тот на пилота в форме, которую Ранджит прежде не видел.

Они приземлились в самом настоящем аэропорту, в нескольких десятках метров от самолета. И это был не какой-нибудь самолет, а ВАВ-2200, самый быстрый и, в некоторых своих вариантах, самый роскошный из тех, которые когда-либо строил концерн «Боинг эйрбас». На борту Ранджит увидел эмблему ООН — глобус, окруженный венком, на синем фоне. Внутри все оказалось вообще потрясающим. Сиденья, обтянутые натуральной кожей. Пилот в чине полковника американских ВВС и две хорошенькие бортпроводницы (в такой же форме, но с капитанскими погонами). Поверх мундиров на них были белые фартучки с оборками.

— Направляетесь домой, сэр? — спросил пилот у Гамини.

Получив в ответ кивок, он тут же скрылся в кабине. Стюардесса проводила Ранджита к креслу, которое оказалось вертящимся, и застегнула пряжку ремня безопасности.

— Это Джинни, — сообщил Ранджиту Гамини, усевшись в соседнее кресло и самостоятельно пристегнув ремень. — Кстати, она врач, так что будет лучше, если ты позволишь ей тебя осмотреть.

— Компьютер… — запротестовал Ранджит.

— Ой, да получишь ты свой треклятый компьютер, Рандж, дай только взлететь. Минутку подожди.

Стюардессы сели на откидные сиденья около переборки. Самолет покатился по взлетной полосе. Как только на табло погасла надпись «Пристегните ремни», вторая стюардесса сказала:

— Меня зовут Эми. Привет!

С этими словами она извлекла ноутбук из столика напротив Ранджита, а первая стюардесса подошла к нему с фонендоскопом, прибором для измерения артериального давления и еще кое-какими инструментами.

Ранджит не стал возражать. Он позволил врачу прослушивать, осматривать и ощупывать, сколько ей заблагорассудится, а сам тем временем неуклюже набрал страниц шесть текста. После двух-трех строчек он останавливался и просил о чем-нибудь Гамини — например, поискать сайт журнала «Нэйчур».

— Издательство где-то в Англии, — рассеянно говорил он.

Или просто сидел, вперив взгляд в клавиатуру, пока память не подсказывала следующую строчку. Дело продвигалось медленно, но когда Гамини спросил, не хочет ли Ранджит поесть, тот наотрез отказался и свирепо велел другу заткнуться.

— Дай десять минут, — потребовал он. — Ну, максимум полчаса. Мне сейчас не до еды.

Конечно, прошло не десять минут и даже не полчаса. Прошло гораздо больше часа к тому времени, когда Ранджит оторвал взгляд от ноутбука, вздохнул с облегчением и сказал:

— Нужно все проверить, поэтому я, пожалуй, отправлю копию текста тебе. Подскажи имейл, пожалуйста.

Наконец он нажал значок «отправить» и откинулся на спинку кресла.

— Прости, что я так безобразно себя повел, но дело не терпит отлагательств. С того дня, когда я все рассчитал — а это было пять или шесть месяцев назад, — я ужасно боялся что-нибудь забыть. — Он умолк и облизнулся. — И еще… Я так давно мечтал о нормальной пище. Найдется тут свежий фруктовый сок? И может, сэндвич с ветчиной? Да и от яичницы я бы не отказался…

16 Дорога домой

Гамини не пожелал слушать ни про какие завтраки на американский манер. Он просто дал знак стюардессам, и те принесли Ранджиту роскошную шри-ланкийскую еду — рисовую вермишель в виде пружинок, густой карри из мяса с картошкой и тарелку с пападомами.[12] У Ранджита глаза полезли на лоб.

— Скажи, Гамини, — вопросил он, с аппетитом жуя, — когда ты успел сделаться богом? Разве это не американский самолет?

Гамини, прихлебывая чай, выращенный в окрестностях Канди, отрицательно покачал головой.

— Ооновский, — сказал он. — Экипаж американский, но только ни Штаты, ни ООН тут ни при чем. Мы просто позаимствовали самолет, чтобы слетать за тобой.

— А «мы»…

Гамини снова покачал головой и усмехнулся.

— Этого я тебе сказать не могу, по крайней мере сейчас. Извини. Я знал, что тебе будет интересно. Вообще-то я собирался спросить, не захочешь ли ты присоединиться к нам, но тут тебя угораздило отправиться в маленький круиз.

Ранджит не отложил ложку, а лишь не донес ее до рта. Он устремил на Гамини долгий и не совсем дружелюбный взгляд.

— Ты такая важная шишка, что можешь запросто взять напрокат пассажирский лайнер?

На этот раз Гамини громко рассмеялся.

— Я? Нет. А вот мой отец — да. У него сейчас высокая должность в ООН.

— И что же это за должность?

— Несвоевременный вопрос. И не спрашивай, какую страну ты только что покинул. Найти тебя было не так уж трудно после того, как мы разыскали Тиффани Канакаратнам. О, — проговорил Гамини, заметив, как Ранджит отреагировал на имя девочки, — вот об этом я рассказать могу — не все, конечно, но кое-что. В общем, я обратился к отцу, и мне разрешили провести компьютерный поиск. Что-то вроде того, как ты искал пароль твоего преподавателя математики. Короче, я ввел имена всех людей, которые могли хоть что-нибудь знать о твоем местонахождении. Майра де Соуза, Мэгги, Пру, университетские преподаватели, монахи, работавшие у твоего отца, семейство Канакаратнам. Нет-нет, — заверил он друга, заметив его смущенный взгляд, — стесняться совершенно нечего. Мы просто выясняли, с кем ты встречался или связывался в тот день, когда исчез. Ничего не узнали. И взрослых Канакаратнам не нашли. Думаю, их расстреляли вместе другими пиратами сразу после суда. Но я догадался ввести имена детей. Их, конечно, тоже арестовали, но они слишком малы для обвинения в пиратстве, поэтому их отвезли к родственникам, живущим неподалеку от Килиноччи. Тиффани описала нам людей, которые тебя забрали. Рассказала про вертолеты, про то место, где вы пристали к берегу. Повозиться пришлось основательно, но в конце концов я нашел тебя. Ты бы мог там еще не один год проторчать.

— И кто же меня держал в тюрьме?

— Ох, Рандж, — вздохнул Гамини. — Опять ты за свое. Про это я могу только в общих чертах говорить, ничего конкретного. Когда-нибудь слышал о передаче по чрезвычайной процедуре? О постановлении судебных лордов насчет пыток?


Ранджит ничего об этом не знал, но после того, как он крепко проспал несколько часов, Гамини его просветил. В старые и не слишком добрые времена некоторые великие державы, такие как США, взялись бороться против использования пыток в качестве инструмента добывания информации. Однако порой попадались заключенные, явно обладавшие важными сведениями, но не желавшие их выдавать. Пытки были ненадежным способом получения правдивых ответов — в определенный момент почти любой согласится сказать то, что желают услышать допрашивающие. Будет ли он при этом откровенен или оговорит себя, чтобы прекратилась пытка, — вот вопрос. Но лучшего способа у великих держав не было. Тогда они придумали ловкий трюк. Обладателей нужной информации передавали спецслужбам какой-нибудь другой страны, которая не давала обещания не применять на допросах пытки, а потом добытые сведения поступали в США или к союзникам американцев.

— Каковая процедура, — закончил свое объяснение Гамини, — была названа чрезвычайной передачей. Чрезвычайной — потому что это и вправду исключение из общего правила, а слово «передача» здесь примерно означает «пусть каждый занимается своим делом». Кесарю — кесарево, как говорят христиане.

— Гм, — задумчиво хмыкнул Ранджит. — И что, это происходит до сих пор?

— Ну, в каком-то смысле. Великие державы этого больше не практикуют, слишком много было шума в прессе. Да им и не приходится марать руки, потому что полным-полно стран, которые ни перед кем не отчитываются. В таких странах автоматически задерживают и допрашивают людей с непонятной криминальной историей. Никто не церемонится с пиратами, особенно с теми, которые пытаются скрыть свою личность. Из-за недоразумения с именем ты и попал в переплет. Добытая же информация продается благопристойным странам в соответствии с решением судебных лордов. Палата лордов в свое время наложила запрет на сведения, полученные под пытками. Было решено, что такие сведения ни в коем случае не могут использоваться в легальном судебном разбирательстве. С другой стороны, подобную информацию вполне можно передавать, скажем, полиции для оперативных мероприятий. — Он повернул голову. К нему и Ранджиту приближались стюардессы. — Ладно, прервем наш разговор. Похоже, мы подлетаем к Бандаранаике. Ранджит, ты просто не способен представить, на что мы пошли, какие дали обязательства, чтобы тебя вытащить. Так что отплати добром за добро. Никому и ни при каких обстоятельствах ты не можешь дать подсказку, что за люди тебя удерживали. Иначе у меня будут нешуточные неприятности, и у моего отца тоже.

— Обещаю, — кивнул Ранджит. Он не кривил душой, давая слово. Но тут же с легкой иронией добавил: — Кстати, ты обмолвился, что говорил с теми девушками. Как поживает старушка Мэгги?

Гамини вздохнул.

— Старушка Мэгги в полном порядке, — ответил он. — Пару месяцев назад выскочила замуж за американского сенатора. Послала мне приглашение на свадьбу, между прочим. Ну а я сходил в «Хэрродс», выбрал там хороший кусок рыбы и послал ей. Сам не поехал.

17 Рай

ВАВ-2200 быстро катился к терминалу аэропорта. Капитан Джинни, она же доктор (а вовсе не стюардесса, как решил поначалу юноша), вынесла свой вердикт: Ранджиту требуются покой, заботливый уход и питание — очень хорошее питание, чтобы он мог набрать восемь-десять килограммов веса, потерянных в тюрьме. Джинни сказала также, что Ранджиту не помешало бы на пару дней лечь в больницу.

Но встречающая делегация резко этому воспротивилась. Собственно говоря, делегация состояла из одного-единственного человека, и этим человеком была мефрау Беатрикс Форхюльст, причем в таком настроении, что лучше ей не перечить. Мефрау Форхюльст заявила, что Ранджиту нечего делать на какой-то безликой фабрике, вырабатывающей тонны медицинской помощи, но при этом — ни грамма любви. Нет. Самое подходящее место для восстановления здоровья — удобный дом, наполненный заботой. Например, ее дом.

Беатрикс Форхюльст нисколько не покривила душой насчет любви и заботы. То и другое окружили Ранджита, как только он переступил порог ее дома. Его поселили в просторной и прохладной комнате — о такой он мог только мечтать душными ночами в тесной тюремной камере. Три раза в день его восхитительно кормили — да нет, раз десять — двенадцать, потому что стоило ему вздремнуть, как на прикроватном столике оказывалось роскошное яблоко, или банан, или холодные, как лед, кусочки ананаса. Но что еще лучше — в конце концов он победил в споре с врачами, которые посещали его по требованию Гамини дважды в день. Правда, пришлось убедить врачей в том, что в тюрьме Ранджит не лежал пластом, а много ходил, по крайней мере в те дни, когда не был сильно избит. В итоге ему позволили вставать с постели и разгуливать по огромному дому и великолепному саду. И даже плавать в бассейне позволили, а какое это блаженство — мечтательно рассекать прохладную воду под жарким солнцем и пальмами. Помимо всего прочего, теперь Ранджит мог узнавать новости.

Не сказать, правда, что это занятие было приятным. Он столько времени провел без доступа к прессе и телевидению, что успел отвыкнуть от будничных событий на планете Земля — убийств, бунтов, взрывов автомобилей, войн.

Но это были далеко не самые худшие новости. Однажды к нему на минутку перед срочным отъездом по какому-то очередному (и конечно, неожиданному) важному делу заскочил Гамини. Друг уже собрался уходить, но в дверях обернулся.

— Рандж, я тебе еще кое-что не сказал. Это касается твоего отца.

— Ох да, — смущенно проговорил Ранджит. — Я ему прямо сейчас позвоню.

Но Гамини покачал головой.

— Мне очень жаль, но ты не сможешь ему позвонить, — произнес он печально. — Дело в том, что у него был инфаркт. Он умер.


На свете был один-единственный человек, с которым Ранджиту в этот момент хотелось поговорить, и как только ушел Гамини, юноша позвонил. Это был старый монах Сураш, и он очень обрадовался, услышав голос Ранджита. Конечно, о смерти Ганеша Субраманьяна он говорил без веселья, но и, как ни странно, без особой печали.

— Да, Ранджит, — сказал он, — твой отец был готов перевернуть небо и землю, лишь бы разыскать тебя. Думаю, он просто иссяк. После очередного посещения полиции вернулся домой и пожаловался на сильную усталость. А на следующее утро умер в своей постели. На самом деле ему уже давно нездоровилось.

— Этого я не знал, — с грустью проговорил Ранджит. — Он ничего не говорил.

— Не хотел волновать тебя, и знаешь, Ранджит, ты не должен переживать. Его дживу[13] примут с почетом, и похороны прошли достойно. Поскольку тебя с нами не было, молитвы прочел я и позаботился о том, чтобы в гроб положили цветы и рисовые шарики, а когда тело Ганеша сожгли, я лично отнес пепел к морю и развеял. Смерть — это не конец, ты же знаешь.

— Знаю, — сказал Ранджит, и это предназначалось скорее монаху, чем ему самому.

— Быть может, ему больше не придется рождаться. А если придется, я уверен, он будет рядом с тобой, в облике человека или другого существа. И еще вот что, Ранджит: когда ты сможешь путешествовать, пожалуйста, приезжай, навести нас. У тебя есть адвокат? От отца осталась кое-какая недвижимость. Конечно, все переходит к тебе, но нужно подписать бумаги.

Это встревожило Ранджита. Никакого адвоката у него не было. Но мефрау Форхюльст развеяла опасения юноши, и в тот же день у него появился собственный юрист. И не кто-нибудь, а Найджел де Сарам, партнер отца Гамини.

Гораздо больше тревожило Ранджита чувство собственной вины. Он слишком поздно узнал о смерти отца. Потому что не удосужился спросить раньше.

«Ну да, конечно, — говорил он себе, — у меня была тысяча других забот».

Но если бы на его месте оказался отец, разве смог бы он забыть о Ранджите хоть на секунду?

Не считая прислуги, в первые несколько дней Ранджита посещала только мефрау Форхюльст, но потом он стал доказывать врачам (и они были вынуждены согласиться), что ни один посетитель не вызовет у него такого стресса, какой вызывали крепкие молодые тюремщики, которые лупили его дубинками. Врачи разрешили послабление в режиме. На следующее утро, когда Ранджит разминался на тренажерах, в спортивный зал вошел дворецкий, кашлянул и сообщил:

— К вам посетитель, сэр.

Ранджит рассеянно отозвался:

— А писем для меня нет?

Дворецкий вздохнул.

— Нет, сэр. Если будут письма, их сразу же принесут, как вы просили. А сейчас с вами желает повидаться доктор де Сарам. Проводить его в вашу комнату?

Ранджит поспешно облачился в один из бесчисленных халатов, висевших в спортзале. Юрист де Сарам времени зря не терял. Ранджиту он не показался слишком молодым — наверное, ему было пятьдесят или шестьдесят, а может, и больше, и свое дело он явно знал очень хорошо. Ему даже не нужно было заглядывать в завещание. Хотя его попросили заняться делами Ранджита каких-то сорок восемь часов назад, он уже связался с нужным учреждением в Тринкомали и составил неплохое представление о том, что достанется Ранджиту.

— Меньше двадцати миллионов рупий, мистер Субраманьян, — сказал он, — но ненамного меньше. По нынешнему курсу это около десяти тысяч долларов США. В основном это стоимость двух объектов недвижимости, я имею в виду дом вашего отца и небольшую постройку, где в данный момент никто не живет.

— Я знаю этот дом, — сказал юристу Ранджит. — От меня что-нибудь требуется?

— Прямо сейчас — ничего, — сказал де Сарам. — Но есть одно обстоятельство, которое вы, быть может, пожелаете обдумать. Доктор Бандара сам хотел заняться этим делом лично, чтобы оказать вам услугу, но, как вы знаете, он сейчас занят сверхсекретными проектами ООН.

— «Знаю» — это слишком сильно сказано, — вздохнул Ранджит.

— Ну, разумеется. Я вот о чем: в принципе, вы могли бы выдвинуть обвинение против людей, которые… гм… так долго не давали вам вернуться домой, но…

Ранджит перебил:

— Я в курсе. Мы не должны говорить об этих людях.

— Именно так, — с облегчением кивнул де Сарам. — Но вам, вероятно, захочется пойти другим путем. Можно возбудить дело против туристической фирмы и потребовать компенсации на том основании, что данная фирма позволила пиратам захватить свой корабль. Эта сумма, конечно, будет невелика, потому что затруднительно установить меру ответственности, а также по причине сомнительной платежеспособности…

— Нет, погодите, — снова вмешался Ранджит. — У фирмы похитили корабль, на борту которого я оказался по собственной глупости, а теперь я должен судиться из-за того, что это случилось? Это выглядит несправедливо.

Впервые за все время беседы де Сарам дружески усмехнулся.

— Доктор Бандара предупреждал, что таким и будет ваш ответ. Ну что ж, наверное, моя машина уже подъехала…

И точно: в этот самый момент послышался стук в дверь. Васс, дворецкий, пришел сообщить, что автомобиль доктора де Сарама подан. Затем дворецкий сказал Ранджиту:

— Писем для вас нет, сэр. — И добавил: — И… если позволите, сэр… Мне не хотелось раньше беспокоить вас, но мы все очень огорчены известием о смерти вашего отца.


Не сказать, что Ранджит нуждался в напоминаниях о смерти отца. Потеря стала частью его существования, не оставляла ни днем ни ночью, превратилась в незаживающую рану.

Самое ужасное в смерти близкого человека то, что она навсегда прекращает общение с ним. Все невысказанные слова любви и уважения теперь лежали тяжким грузом на сердце Ранджита.

И конечно, не радовали новости. Вспыхнул конфликт между Эквадором и Колумбией, разгорелся очередной спор о территориальной принадлежности Нила, Северная Корея обратилась с жалобой в Совет Безопасности ООН. Эта страна обвиняла Китай в краже дождевых туч, которые китайцы якобы уводят от корейских рисовых полей к своим.

Ничего не изменилось. Вот только в мире стало на одного человека меньше.

Но кое-чем Ранджит мог заняться — и заняться этим ему следовало давно. На шестой день пребывания в гостях у Форхюльстов он наконец получил распечатку текста, который лихорадочно набрал на борту самолета. Юноша прочитал свои записи критично, скрупулезно и беспристрастно, как преподаватель читает курсовую работу студента. Он был готов найти ошибки и, к своему великому огорчению, нашел. Сначала две, которые сразу бросились в глаза, потом четыре. Затем Ранджит обратил внимание на пару мыслей, не то чтобы неверных в принципе, но сформулированных недостаточно четко.

У Ранджита имелось оправдание. В те семь или восемь недель, когда он завершал доказательство, у него не то что компьютера — бумага и ручки не было. Только собственная память, и он был вынужден снова и снова повторять свои выкладки, боясь упустить какую-нибудь деталь.

И что же теперь делать с этими ошибками, вот вопрос.

Весь день и часть ночи Ранджит взволнованно думал об этом. Отправить в редакцию список поправок? Это казалось вполне разумным… но тут взыграла гордыня. Ошибки были, откровенно говоря, тривиальными. Такие сразу заметит и легко устранит любой хороший математик. Просить же редакцию журнала «Нэйчур», чтобы взяла на себя труд исправить огрехи автора… Эта мысль приводила Ранджита в ужас.

Он так и не отправил письмо, хотя потом чуть ли не ежедневно задавал себе вопрос: может, все-таки стоило это сделать?

Эх, если бы знать, как там поступают с письмами вроде того, что он послал… Он был почти уверен, что статью перед публикацией дают на проверку трем-четырем, а то и более экспертам в данной области.

Сколько времени нужно на проверку статьи Ранджита? Попробуй угадай. Впрочем, его уже ушло намного больше, чем хотелось бы.

И всякий раз, когда дворецкий стучал в дверь, у Ранджита учащалось сердцебиение. Но оказывалось, что Васс пришел сообщить о чьем-нибудь визите, и надежда таяла.

18 Посетители

На седьмой день пребывания Ранджита у Форхюльстов дворецкий сообщил о новом посетителе, каковым оказалась Майра де Соуза.

— Ранджит, я не помешаю? — первым делом спросила она. — Тетя Беа разрешила немножко побыть с тобой. Как только захочешь отдохнуть, я уйду.

На самом деле Ранджит как раз собирался отдохнуть, но, естественно, предпочел не говорить об этом Майре.

— Чем ты теперь занимаешься? — спросил он. — В смысле, еще учишься в университете?

В университете Майра уже не училась. Тот курс, на котором они с Ранджитом вместе посещали занятия по социологии, был у нее последним. А теперь она вернулась из США, из Массачусетского технологического института, где была на стажировке. (Это надо же, постдок в МТИ!) Ранджит понял, что Майра успела изрядно подняться по научной лестнице.

— Искусственным интеллектом в некотором смысле, — ответила она на вопрос Ранджита, и тот постарался не обратить внимания на загадочную концовку фразы.

— Ну и как успехи?

Майра наконец улыбнулась.

— Если тебя интересует, насколько мы близки к осмысленной болтовне с компьютером, то успехи более чем скромные. Но если сравнить нынешнее положение дел с теми проектами, которые пытались осуществить пионеры этой области, то все не так уж плохо. Ты когда-нибудь слышал о Марвине Мински?

Ранджит покопался в памяти и ничего не нашел.

— Жаль. Мински был одним из лучших ученых, пытавшихся определить, что собой представляет мысль, и добиться от компьютера чего-то похожего на мышление. Он иногда рассказывал очень веселые истории.

Майра помедлила, словно не была уверена в том, что собеседнику эта история покажется интересной. Ранджит, готовый с радостью слушать хоть об опозданиях поездов, хоть об индексах при закрытии товарных бирж, издал поощряющие звуки, и она продолжила:

— В самом начале своей исследовательской деятельности Мински и другие пионеры этого направления считали одним из критериев ИИ распознавание паттернов. Впоследствии распознавание паттернов было решено на самом что ни на есть бытовом уровне. Кассовые аппараты в любом супермаркете в мире начали считывать цены всех товаров по штрихкодам. И что же произошло? Определение ИИ попросту изменилось. Распознавание паттернов было вычеркнуто из списка критериев, потому что эта задача уже была решена, но при этом компьютеры по-прежнему не умели шутить и не могли по твоему внешнему виду определить, что у тебя похмелье.

Ранджит спросил:

— Так что же, научили компьютер шутить?

Майра выпрямилась.

— Ах, если бы, — задумчиво проговорила она и вздохнула. — На самом деле теперь меня гораздо больше интересует прикладной аспект. А конкретно — автономные протезы. — Выражение ее лица изменилось, и она резко сменила тему разговора. — Ранджит, почему ты губы рукой прикрываешь?

Столь личного вопроса он не ожидал, а потому не нашелся с ответом. Майра не отступала:

— У тебя что-то с зубами?

Ранджит сдался:

— Видок у меня теперь не очень.

— Глупости! Ранджит, у тебя видок честного, милого и необычайно умного парня, которому, впрочем, не мешало бы побывать у стоматолога. — Она укоризненно покачала головой. — Это самое простое дело на свете, и ты не только выглядеть будешь лучше, но и жевать. — Она встала. — Я обещала тете Беа, что пробуду у тебя не больше десяти минут, а она разрешила спросить, не хочется ли тебе ради разнообразия искупаться в океане. Знаешь, где пляж Нилавели? У нас там пляжный домик, так что…

О да, да, Ранджиту очень этого хотелось.

— Ну, значит, договорились. — Майра обняла Ранджита, чем крайне его удивила. — Нам не хватало тебя. — Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Гамини сказал, что ты спрашивал насчет его бывшей подружки. Ко мне у тебя есть такие вопросы?

— Что… — выдохнул Ранджит и отважился проговорить: — А, ты про того канадца.

Майра усмехнулась.

— Последнее, что я о нем слышала, — он в Бора-Бора, там строится грандиозный отель. Но это было давным-давно; может, он еще куда переехал. Мы не общаемся.


Ранджит не предполагал, что Гамини и Майра знают о существовании друг друга, и уж тем более не догадывался, что они в приятельских отношениях. Впрочем, он вообще многого не знал.

Посетители являлись к нему все чаще. Юрист, предоставленный фирмой доктора Байдары, то и дело приносил на подпись разные документы.

— Дело насчет недвижимости вашего отца не такое уж сложное, — извиняющимся тоном проговорил он как-то раз. — Просто вы долго отсутствовали, не подавая о себе вестей, и какому-то бюрократу пришло в голову, что вы погибли. Теперь с этим нужно разбираться.

А еще приходили полицейские. Нет, никто не выдвигал против Ранджита обвинений — в этом удостоверился де Сарам, прежде чем блюстителям закона было позволено задавать Ранджиту вопросы. Просто они желали связать концы с концами в деле о пиратстве, и Ранджит был единственным, кто мог помочь.

У него не выходили из головы упомянутые Майрой автономные протезы. Он поискал в Интернете, но безуспешно. Правда, ему предложили проверить правописание, но какое отношение мог ИИ иметь к искусственным рукам и к улучшению слуха?

На помощь пришла Беатрикс Форхюльст.

— Ранджит, речь вовсе не об умных деревянных ногах, — сказала она. — Все гораздо тоньше. Идея заключается в том, чтобы производить крошечных роботов и во множестве запускать их в кровоток. Эти роботы будут запрограммированы, к примеру, распознавать и уничтожать раковые клетки.

— Ага, — понимающе кивнул Ранджит. Мысль ему понравилась. Такой проект, конечно, мог заинтересовать Майру де Соуза. — А эти крошечные роботы уже существуют?

Мефрау Форхюльст грустно улыбнулась.

— Если бы они появились несколько лет назад, я бы сейчас не была вдовой. Нет, пока это только надежда. И эти исследования даже не финансируются — Майра все ждет и ждет, когда поступят деньги для ее проекта. Вот на что всегда хватает средств, так это на разработку оружия.


Когда наконец Ранджиту удалось воспользоваться приглашением Майры де Соуза, Беатрикс Форхюльст охотно предоставила ему машину с водителем. Преодолев изрядную часть пути к пляжу, Ранджит начал узнавать местность. Конечно, они с Гамини в свое время побывали на этом пляже, и не только на этом, когда обследовали город и его окрестности. Здесь мало что изменилось. По-прежнему хватало красивых женщин в крошечных купальниках.

Ранджит не представлял себе, как выглядит пляжный домик де Соуза. Его узнал водитель. Черепичная крыша, решетчатая веранда, увитая цветущими лозами. Но Ранджит поверил, что он на месте, только когда отворилась дверь и вышла Майра в халатике поверх бикини, таком же модном и маленьком, как у всех купальщиц на пляже.

Но миг спустя Ранджиту подумалось, что он все-таки ошибся адресом, потому что следом за Майрой из дома вышла девочка пяти-шести лет. Юноше стало не по себе.

Шестилетняя девочка?

Дочь Майры?

Неужели он отсутствовал так долго?

Нет. Ада Лабруй оказалась дочерью сестры Майры, которая сейчас была беременна вторым ребенком и потому нисколько не возражала против желания девочки подольше пожить у любимой тети. Майра и сама очень радовалась тому, что у нее гостит Ада, благо вместе с ней приехала няня, чтобы у хозяйки было поменьше хлопот. Когда Ранджит переоделся, а Майра намазала его кремом от солнечных ожогов (что само по себе было необычайно приятно), они вдвоем пошли по горячему песку к прохладной воде залива.

Ранджита радовало общество Майры, но было и другое приятное обстоятельство: уклон дна оказался невелик. В нескольких десятках метров от берега Ранджит стоял по пояс в воде.

Дальше они с Майрой не пошли — наплескаться вдоволь можно и на мелководье. Правда, Ранджит не удержался от соблазна показать, как здорово он плавает под водой: почти сто метров одолеть может. Мальчишкой он и побольше проплывал возле Свами-Рок, но чтобы произвести впечатление на Майру, лезть из кожи вон не понадобилось.

Чуть позже он понял, как повезло Майре, что с ней живет нянька Ады. К тому времени, как Ранджит и Майра приняли душ и переоделись, для них был накрыт стол. Когда они позавтракали, нянька увела Аду спать и долго не возвращалась.

В общем, утро выдалось на редкость приятным. Но потом Майра объявила, что должна поддержания формы ради проплыть пару сотен ярдов. Нет, сказала она, Ранджиту лучше остаться дома, не стоит пока находиться подолгу на жарком солнце. Он не слишком огорчился, зная, что она вернется. Как пролетели последние двадцать минут ожидания, юноша даже не заметил — он вдруг задумался о том, верно ли обошелся с одной из выкладок Софи Жермен.

Только он успел убедить себя в том, что не допустил ошибки, как в комнату вошла проснувшаяся Ада. Она огляделась в поисках тети, готовая расстроиться, но успокоилась, когда Ранджит указал в сторону моря. Майра усиленно работала руками и ногами, рассекая синюю воду.

Ада получила от няньки стакан фруктового сока и села рядом с Ранджитом на веранде, чтобы посмотреть, чем он занимается.

Обычно Ранджит предпочитал, чтобы во время занятий математикой его никто не отвлекал. Но у Ады, похоже, имелись собственные правила. Она не заплакала из-за того, что тетя Майра пошла купаться без нее. Девочку это нисколько не огорчило. Ранджит купил ей мороженое у пляжного торговца-разносчика, и девочка стала медленно есть, не отрывая глаз от ноутбука. Когда Ранджит закончил печатать, Ада сбегала к морю и вымыла руки, а потом вежливо спросила:

— Можно посмотреть?

Ранджит снова открыл ноутбук на столе. Ему было интересно: неужели шестилетняя малышка способна разобраться с уравнением Жермен?

Несколько секунд Ада смотрела на строчку цифр и математических символов, наконец сообщила:

— Кажется, я ничего не понимаю.

— Это трудно, — согласился Ранджит. — Вряд ли получится объяснить. Но…

Не договорив, он внимательно посмотрел на девочку. Конечно, Ада младше Тиффани Канакаратнам, но у нее преимущество: она выросла в образованной, интеллигентной семье.

— Но возможно, получится показать, — сказал Ранджит. — Умеешь считать на пальцах?

— Конечно, — кивнула Ада. Было заметно, что только вежливость не позволяет ей вспылить. — Вот, смотри, — проговорила она, загибая пальчики. — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

— Да, очень хорошо, — похвалил ее Ранджит, — но ты считаешь только до десяти. А хочешь сосчитать на пальцах до тысячи двадцати трех?


Пока он объяснял девочке, как сосчитать в двоичной системе на пальцах до тысячи двадцати трех, Майра вышла из воды. Некоторое время она слушала так же внимательно, как Ада.

Когда Ранджит закончил объяснения, девочка посмотрела на свою тетю, вытирающую полотенцем волосы.

— Правда, здорово, тетя Майра? — спросила Ада. — А еще какие-нибудь фокусы ты знаешь? — спросила она у Ранджита.

Он растерялся. Один фокус он не показывал даже Тиффани Канакаратнам, но теперь рядом с ним была Майра.

— Если честно, — сказал он, — кое-что у меня есть в запасе.

Он вышел из беседки и нарисовал на песке кружок.

— Это рупия, — сказал он. — Вернее, просто нарисованный кружок, но давайте считать, что это настоящая монетка. Если ее подбросить, она упадет одной или другой стороной вверх — орлом или решкой.

— А если на песок, то может и торчком встать, — заметила Ада.

Ранджит искоса взглянул на девочку, но выражение ее лица было совершенно невинным.

— Значит, не нужно бросать монетки на берегу. Представим, что мы в казино за ломберным столиком. Итак, если подбрасываем две монетки…

…то каждая может упасть орлом или решкой вверх. Это значит, что у нас четыре варианта: орел — орел, орел — решка, решка — орел и решка — решка. А если монеток три…

…то вариантов станет восемь: орел — орел — орел, орел — орел — решка, орел…

— Ранджит, — прервала его Майра, улыбаясь, но без малейшей тени раздражения в голосе. — Ада знает, что такое два в третьей степени.

— Разумеется, знает, — чуть растерянно проговорил Ранджит. — Ну а теперь сделаем так. Вы возьмете эту палочку и нарисуете в ряд столько монеток, сколько захотите. Я не буду смотреть. А когда закончите, секунд через десять я попробую написать точное число возможных вариантов падения монет. И, — добавил он, подняв указательный палец, — чтобы было еще интереснее, я позволю вам закрыть любое число монет с любого края ряда, чтобы я не знал, сколько всего монет вы нарисовали.

Ада, очень внимательно слушавшая Ранджита, восторженно произнесла:

— Вот это да! А он сможет это сделать, тетя Майра?

Майра решительно ответила:

— Нет. Если не станет подглядывать или как-то еще хитрить. Ты не будешь подглядывать? — спросила она у Ранджита.

— Нет.

— И не будешь знать, сколько на самом деле монеток в ряду?

— Не буду. — Он слегка насупился. — Иначе какой же фокус?

— Тогда это невозможно, — объявила Майра.

Но когда Ранджит все-таки изъявил готовность попробовать, она заставила его отвернуться и велела Аде проследить за тем, чтобы он не воспользовался каким-нибудь окном как зеркалом. Затем она проворно разгладила песок и, оставив только три кружка, подмигнула девочке, накрыла пляжным полотенцем два кружка и расправила полотенце так, словно под ним еще целый метр «монет», которых на самом деле не было.

— Можешь смотреть, — распорядилась Майра.

Ранджит не спеша повернулся. Ада взволнованно воскликнула:

— Ранджит, скорее! У тебя же всего десять секунд! Ой, нет, уже только пять. А может, всего две…

— Не бойся, — с улыбкой сказал ей Ранджит, наклонился и наконец взглянул на кружок. После чего взял палочку и нарисовал слева от него прямую черту. Подняв с песка полотенце, он сказал: — Вот вам и ответ.

Он ждал реакции Майры. На песке красовалось число 1000.

Несколько секунд Майра в изумлении смотрела на песок, но вдруг ее глаза сверкнули.

— Господи! Да это же двоичное число, равное… минутку… десятичному числу «восемь»! И ответ правильный!

Ранджит с улыбкой кивнул и, обернувшись, посмотрел на Аду. Та призадумалась. Следует ли объяснить ей, как строится ряд чисел в двоичной системе: 1, 10, 11, 100 вместо «один, два, три, четыре»? Вдруг губы девочки тронула усмешка.

— Ты не говорил, Ранджит, что будешь пользоваться двоичными числами. Поэтому вроде все правильно. Хороший фокус.

Она объявила свой вердикт с такой взрослой серьезностью, что Ранджит не удержался от улыбки. Однако у него взыграло любопытство.

— Скажи-ка, Ада, ты действительно понимаешь, что такое двоичные числа?

Ада притворно возмутилась.

— Конечно понимаю! Разве тебе неизвестно, в честь кого мне дали имя родители?

Увидев растерянность на лице Ранджита, Майра призналась:

— Это из-за меня так вышло. Моя сестра и ее муж долго спорили, никак не могли подобрать девочке имя, и я предложила назвать ее Адой. Ада Лавлейс была моей героиней, примером для подражания. Все мои подружки восторгались дамочками вроде Шивы,[14] «Чудесной женщины»[15] или Жанны д'Арк. А мне хотелось стать похожей на графиню Аду Лавлейс.

— На графиню… — растерянно пробормотал Ранджит, но в следующее мгновение щелкнул пальцами. — Ну да, конечно! Женщина, написавшая первую компьютерную программу… в начале девятнадцатого века? Дочь лорда Байрона. А программу она написала для счетной машины Бэббиджа!

— Да-да, она самая, — кивнула Майра. — Эта машина так и не была построена — просто тогдашний уровень техники не позволил, — но программа была хороша. Вот почему один из языков программирования назвали Ада.


Ежедневные поездки на пляж стали чем-то вроде свиданий. Со временем Ранджит стал задумываться о том, как сделать эти дни еще лучше. Де Сарам открыл для него банковский счет под залог отцовской недвижимости. Это означало возможность получать на руки деньги и пользоваться кредитной карточкой. От внимания Ранджита не укрылось, что вдоль пляжа выше полосы деревьев расположены рестораны, и он решил пригласить Майру поужинать.

Водитель остановил машину у выбранного Ранджитом ресторана, но когда юноша открыл дверь и вошел, ему сразу не понравились запахи. Второй ресторан оказался лучше. Он полистал меню, принюхался и сказал официанту, что, возможно, вернется, но не уточнил когда. В третьем ресторане Ранджит тоже попросил меню, но даже не заглянул в него. Ароматы, доносящиеся из кухни, немногочисленные посетители, пьющие чай со сластями… Ранджит глубоко вздохнул и заказал столик. А когда он пригласил Майру, она всего лишь на миг растерялась и сказала:

— Конечно. С удовольствием.

Это означало, что Ранджиту осталось подождать всего один день — и он наконец сможет сам что-то сделать для Майры.

Ады не было, поэтому молодые люди решили поплавать вдвоем и заплыли дальше, чем обычно, а по возвращении оделись и расположились на веранде, чтобы посидеть с прохладительными напитками и поболтать. Болтала, правда, в основном Майра.

— Раньше здесь было гораздо многолюднее, — сказала она, глядя на почти пустой пляж. — Когда я была маленькая, чуть дальше на берегу стояли две шикарные гостиницы, да и ресторанов было больше.

Ранджит удивленно взглянул на нее:

— Скучаешь по тем временам?

— Вообще-то нет. Мне нравятся тишина и покой. Но туда ходили танцевать мои родители, а теперь там ничего нет.

Ранджит кивнул.

— Я помню. Цунами под Рождество.

Майра покачала головой.

— Задолго до этого. В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом. Тогда началась гражданская война. Как раз там шли первые бои. «Морские тигры» высадились на берегу, чтобы штурмовать аэропорт. Солдаты регулярной армии засели в гостиницах и открыли огонь, поэтому «тигры» постарались захватить эти здания. Мои родители не могли оттуда выбраться, пока не затих бой и не восстановилось движение на дорогах. Мама говорила, что трассирующие очереди похожи на фейерверк. Стреляли с десантных кораблей по отелям, а из отелей — по кораблям. Развлекались как могли.

Ранджиту хотелось что-нибудь сказать, но он не находил слов. Еще больше ему хотелось обнять Майру. Он начал с того, что накрыл ее руку, лежавшую на подлокотнике кресла, своей рукой.

Майра не возражала.

— Остовы гостиниц потом еще долго стояли, — сказала она. — А знаешь, что их окончательно снесло? Цунами. Иначе, наверное, они бы по сей день там были.

Майра обратила лицо к Ранджиту и улыбнулась. Как будто хотела, чтобы он ее поцеловал.

Юноша решил проверить, так ли это.

Он не ошибся. А потом она взяла его за руку и повела в дом, в комнату, где стоял удобный диван, как раз на двоих, и Ранджит обнаружил, что секс с женщиной не только прекрасен сам по себе. Он намного лучше, когда женщина тебе нравится, когда ты ее уважаешь и хочешь проводить с ней как можно больше времени.

А потом они ужинали в ресторане, и это тоже было великолепно. Словом, тот день удался на славу, и Майра с Ранджитом решили все повторить. И не раз.

Но следующий день пришлось провести в обществе Ады Лабруй, а также ее няньки, то и дело косившейся на Майру и Ранджита Юноша не сомневался, что у них с Майрой на лице написано, чем они занимались. В общем, день как день — если не считать того, что по приезде Ранджит получил от Майры поцелуй не в щеку, а в губы. Они поплавали, облачились в халаты и сели за стол на веранде, чтобы попить чьего-нибудь прохладительного.

И тут Ада, прикрыв глаза от солнца ладошкой, спросила:

— Это не тот дядя, который работает у Форхюльстов?

Ранджит встал, чтобы посмотреть. И точно: это был дворецкий Форхюльстов. Юноша раньше никогда не видел, чтобы Васс так спешил. Он семенил к дому, держа в руке пачку бумаг. Дворецкий был не просто взволнован, ему не терпелось вручить бумаги Ранджиту. В пяти-шести метрах от дома он прокричал:

— Сэр! Думаю, это то самое, чего вы так ждали!


В определенной степени он оказался прав. Это был подробный анализ работы Ранджита — вернее, целых пять анализов, и все написаны разными людьми, анонимно. Эксперты до последней косточки, по пунктам разобрали те фрагменты, которые сам Ранджит считал ошибочными или нечеткими. Кроме того, эксперты обнаружили не меньше одиннадцати фрагментов, не замеченных Ранджитом, которые тоже нуждались в «чистке». Всего прислали сорок семь листов, на которых плотным мелким шрифтом были напечатаны текст и уравнения.

Ранджит быстро пробегал глазами страницу и переходил к следующей, а после него листки просматривала Майра. Чем дальше, тем сильнее она хмурилась.

— Боги всемогущие, — наконец вырвалось у Ранджита, — что они этим хотят сказать? Просто перечисляют все причины, по которым они отвергают мою работу?

Майра, прикусив губу, в четвертый или пятый раз перечитывала последнюю страницу. А потом она вдруг улыбнулась.

— Милый… — Так Майра назвала его впервые, но оба даже не заметили этого, до того были взволнованы. — Какое самое последнее слово в письме?

Ранджит выхватил у нее листок.

— Какое слово? — сердито проворчал он. — Ты имеешь в виду вот это, в самом конце? «Поздравляем»?

— Да-да, я имею в виду именно это слово, — кивнула Майра, улыбаясь широко и радостно. Эта улыбка сделала ее еще красивее. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы кого-то поздравляли с провалом? Они опубликуют твою работу, Ранджит! Они считают, что ты все-таки сделал это!

19 Слава

— Как только твою статью опубликуют в этом журнале, ты станешь знаменитостью, — объявила Беатрикс Форхюльст вечером, когда Ранджит вернулся в ее дом. — Настоящей знаменитостью!

Она ошиблась. Слава пришла к Ранджиту задолго до того, как из-под печатных прессов вышли первые из сотен тысяч экземпляров журнала. Проболтался кто-то из редакторов «Нэйчур», а может, какой-нибудь референт, и посыпались звонки от репортеров: сначала с Би-би-си, потом из «Нью-Йорк таймс», а потом отовсюду. И все хотели, чтобы Ранджит объяснил, в какую же игру играл месье Ферма и почему потребовалось столько времени для доказательства его правоты.

На этот вопрос ответить было довольно легко. Труднее Ранджиту пришлось, когда репортеры затрагивали слухи о его пребывании в тюрьме, но тут на помощь пришел доктор де Сарам.

— Просто говорите, что ваш адвокат не советовал ничего обсуждать, пока идет следствие. А чтобы это не было голословным, я подам от вашего имени в суд на турфирму.

— Но я не хочу требовать с нее деньги, — возразил Ранджит.

— Не беспокойтесь, денег вы не получите. Зато у вас будет веская причина для молчания… Так надо: доктор Бандара четко внушил мне, что это дело не должно обсуждаться ни при каких обстоятельствах.

Прием сработал неплохо, но не избавил Ранджита от бесконечного потока журналистов, каждый из которых мечтал пообщаться с ним наедине — если не считать присутствия целой съемочной бригады. И всем позарез надо было узнать, кто такой Ферма и почему он повел себя так необычно. Когда Ранджит снова обратился к де Сараму, тот сказал, что есть единственный способ положить конец паломничеству журналистов — устроить пресс-конференцию и рассказать историю открытия всем желающим ее услышать.

Они сидели у бассейна в саду около дома Форхюльстов — де Сарам, Ранджит, Майра де Соуза и сама хозяйка. Посещения пляжного домика потеряли для Ранджита и Майры всякую прелесть, поскольку папарацци осаждали их и там. Теперь Майра приезжала к Форхюльстам, чтобы поплавать с Ранджитом в бассейне.

— Я говорил насчет пресс-конференции с доктором Байдарой, — сообщил де Сарам, передвинув свой стул в тень большого зонта. — Он уверен, что университетское начальство предоставит вам помещение. Даже уверял, что для университета это будет большая честь.

Ранджит смущенно проговорил:

— Но что я скажу?

— Изложите обстоятельства открытия, — ответил де Сарам. — Исключая, конечно, те моменты, которых, по мнению доктора Бандары, касаться нельзя. — Он поставил чашку на столик и улыбнулся подошедшей мефрау Форхюльст. — Нет-нет, больше не нужно чая, благодарю вас. Мне пора возвращаться в офис. И провожать меня не надо, не беспокойтесь.

Мефрау Форхюльст протянула адвокату руку, но удерживать его не стала.

— По-моему, — сказала она Ранджиту и Майре, — идея просто великолепная. Я с радостью побываю на этой пресс-конференции. — Она посмотрела на Майру и добавила: — Кстати, дорогая, помнишь, где мы тебя укладывали спать, когда твои родители задерживались допоздна? Эта комната рядом с комнатой Ранджита. Можешь ею пользоваться, сколько тебе заблагорассудится.

В общем, когда Ранджит ложился спать, он решил, что денек задался. Он немного беспокоился, поскольку не имел никакого опыта публичных выступлений. Но рядом с ним в постели лежала Майра. Похоже, наконец началась полоса везения.

Аудитория, предоставленная университетом для пресс-конференции, оказалась очень большой, но все четыре тысячи триста пятьдесят мест были заняты, и сидели здесь не только репортеры, каковых набралось несколько сотен. Похоже, добрая половина жителей Шри-Ланки решила, что должна поприсутствовать. Кроме тех счастливчиков, которым достались места в зале, еще около тысячи человек получили возможность следить за ходом пресс-конференции дистанционно — в кампусе, в одной из больших аудиторий, был установлен широченный экран. Тем важным персонам (или считавшим себя таковыми), кому не повезло с местами, осталось с нескрываемым возмущением смотреть трансляцию по государственным телеканалам.

Ранджит Субраманьян глядел на собравшихся через дырочку в занавесе, и ему казалось, что людей слишком много. И дело было не только в количестве посетителей! В первом ряду сидел президент Шри-Ланки, а также три возможных кандидата на этот пост на следующих выборах, чуть дальше — семейство Форхюльстов и — хотите верьте, хотите нет — профессор математики, бывший преподаватель Ранджита. По логике, ему бы выглядеть шокированным и смущенным, но он знай себе улыбался и кивал тем, кому досталось не такое почетное место.

Человек, сидящий рядом с Ранджитом, подбадривающе посмотрел на него.

— Все будет хорошо, ты справишься, — заверил августейший доктор Дхатусена Бандара, сумевший вопреки ожиданиям юноши отлучиться со своей сверхсекретной работы в ООН только для того, чтобы представить Ранджита публике. — Досадно, что здесь нет Гамини, он и сам весьма жалеет об этом. Он очень занят, набирает добровольцев в Непале.

Но тут занавес поднялся, их озарил слепящий свет софитов, и доктор Бандара, не успев объяснить Ранджиту, каких таких добровольцев набирает в Непале его сын, встал и направился к трибуне.

А потом Ранджит, не заметив и не поняв, как это произошло, сам оказался за трибуной, и все в зале зааплодировали.

Ранджит терпеливо ждал тишины, но аплодисменты не прекращались. Тогда она кашлянул и сказал:

— Спасибо. Спасибо всем вам.

Овации поутихли. Ранджит начал свою речь:

— Человека, который поставил эту задачу передо мной — вернее, перед всем миром, — звали Ферма. Он был адвокатом, юристом и жил во Франции несколько веков назад…

К тому времени, когда он добрался до знаменитой пометки на полях «Арифметики» Диофанта, аплодисменты наконец прекратились. Внимательные слушатели дружно рассмеялись, когда Ранджит посетовал, что у книги слишком узкие поля: будь они пошире, насколько все было бы проще. Он перешел к рассказу о том, как мало-помалу постигал важность теоремы Ферма, и аудитория время от времени отзывалась на его слова сдержанными аплодисментами. Потом Ранджит описал работу Софи Жермен, послужившую для него ключом к решению задачи; этот фрагмент его выступления был также встречен овацией. Вообще слушатели хлопали при любой возможности. Лишь единожды в зале наступила гробовая тишина — это Ранджит добрался до того момента, когда он уверился — или почти уверился — в том, что с Божьей помощью наконец получил доказательство последней теоремы Ферма, выдерживающее проверку.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Вы представляете себе, насколько это сложно — запомнить математическое доказательство, занимающее пять страниц? Мне было нечем писать. И не на чем! Оставалось только повторять и повторять в уме свои выкладки, каждый мельчайший этап доказательства. Я не знаю, сколько раз я это сделал — сотни, тысячи… А потом меня спасли, и тогда я мог думать только о том, как бы поскорее добраться до компьютера и все записать… Что я и сделал.

Вот так Ранджит завершил свою речь, и все оглушительно захлопали в ладоши, что, на его взгляд, было довольно глупо. Но слушатели хлопали и хлопали, пока не устали. Наконец Ранджиту удалось перекрыть аплодисменты, и он сказал:

— За свое спасение я должен поблагодарить Гамини Бандару, моего самого старого и лучшего друга, и его отца, доктора Дхатусена Бандару.

Ранджит указал на отца Гамини. Тот учтиво принял свою долю аплодисментов.

— Есть еще двое людей, которым я обязан, — продолжал Ранджит. — Это мой покойный отец, Ганеш Субраманьян, который был главным жрецом храма Тиру Конесварам в Тринкомали. Еще один человек прячется за сценой, но именно от него, вернее, от нее я впервые услышал о том, что ключ к доказательству теоремы Ферма следует искать в математических методах, которые были известны на то время, чтобы затем попытаться понять, каковы были выкладки самого Ферма. Не знаю, что бы я делал без нее, и больше я так рисковать не намерен. Поэтому выходите, пожалуйста, сюда, доктор Майра де Соуза, и позвольте пожать вам руку…

Она вышла на сцену, и хотя в этот момент Ранджит еще что-то говорил, никто толком не разобрал его слов. Майру встретили шквалом аплодисментов. Наверное, потому, что у Ранджита все было написано на лице, но, может быть, и потому, что Майра выглядела просто потрясающе.

Ранджит был готов слушать эти овации вечно, но Майра решительно покачала головой.

— Спасибо, — прокричала она, — но давайте же дослушаем Ранджита до конца.

Она отошла от трибуны и села рядом с отцом Гамини.

Ранджит снова обратился к аудитории.

— Все уже рассказано, — проговорил он, — но я обещал, что отвечу на несколько вопросов…


Он успешно уклонился от вопросов насчет того, где его прятали и почему. А потом он вернулся в дом Форхюльстов вместе с группой тщательно отобранных гостей. В эту группу попали почти все, кто сидел на двух первых рядах, и еще несколько приглашенных, а также нанятые для такого случая официанты, чтобы разносить напитки и закуски. Это было сделано для того, чтобы постоянные слуги дома Форхюльстов, каждый из которых считал себя причастным к событию, смогли поучаствовать в празднике на правах гостей.

Ранджит и Майра сидели рядом и держались за руки, необычайно счастливые. И все гости тоже радовались, и шампанское лилось рекой.

Доктор Бандара, конечно, уже был на борту личного ВАВ-2200, летел в Нью-Йорк. Но перед тем как уйти, он отвел Ранджита в сторонку на пару слов.

— Несомненно, тебе понадобится работа, — сказал он.

Ранджит кивнул.

— Гамини что-то говорил насчет возможности поработать с ним.

Дхатусена Бандара улыбнулся.

— Надеюсь, это получится, но, боюсь, не сразу. А пока, насколько я понял, университет готов предложить тебе место на факультете математики. Ты сможешь вести несколько спецкурсов и при желании продолжать собственные исследования.

— Но ведь я не профессор! Даже учебу не закончил!

Доктор Бандара терпеливо произнес:

— Профессор — всего-навсего человек, которого университет принял на работу в этой должности. А насчет отсутствия ученой степени не переживай. Думаю, тебе вот-вот начнут предлагать такие степени, о которых ты прежде мог только мечтать.

Все это, конечно, Ранджит сразу же пересказал Майре. Но Беатрикс Форхюльст, сидевшая рядом, с сомнением покачала головой.

— Знаешь, — сказала она, — я даже не уверена, что тебе потребуется работа. Вот, взгляни. — Она показала стопку распечаток, доставленных ее секретаршей, для которой пришлось нанять помощницу, чтобы управиться с потоком корреспонденции, поступавшей на имя Ранджита. — Люди просят, чтобы ты пришел и поговорил с ними, мечтают взять у тебя интервью. А некоторым вполне достаточно, чтобы ты заявил во всеуслышание, что пьешь пиво того сорта, который они выпускают, или носишь производимые ими рубашки. И они готовы за это платить! Такие люди готовы давать очень много американских долларов, если согласишься носить их кроссовки. А если позволишь программе «Шестьдесят минут» взять у тебя интервью, телеканал тоже готов с тобой расплатиться. Гарвардский университет выложит деньги, если ты согласишься приехать и выступить там, — правда, на этот раз сумма не оговаривается, но, насколько мне известно, это не бедная организация.

— Ну и ну! — смеясь, проговорила Майра. — Бедным остается только ахнуть.

А помощница секретарши уже махала очередным листом, который только что выполз из щели принтера. Мефрау Форхюльст пробежала распечатку глазами, сдвинула брови и сказала:

— Ранджит, это не насчет денег, но, думаю, тебе следует прочитать. И тебе, Майра.

— Мне? — удивилась Майра. — При чем тут я?

Но когда потрясенный до глубины Ранджит передал листок Майре, та поняла, почему ей тоже следовало это прочесть. Письмо пришло из храма, где всю жизнь служил отец Ранджита. Вот что написал старый монах:

Твой отец гордился бы тобой еще больше и радовался бы вместе с нами, если бы узнал, что ты намерен жениться. Пожалуйста, не тяни с этим! Нельзя дожидаться несчастливых месяцев ашадха, бхадрапад и пушья. И пожалуйста, не назначай свадьбу на вторник и на субботу.

Майра посмотрела на Ранджита. Тот в смятении глядел на нее.

— Разве я что-нибудь говорил о том, что собираюсь жениться? — спросил он.

Майра слегка покраснела.

— Ну… ты сказал обо мне хорошие слова, — сказала она.

— Я ничего такого не помню, — озадаченно проговорил Ранджит. — Наверное, во всем виновато подсознание. — Затем он сделал глубокий вдох и сказал: — А это доказывает, что мое подсознание умнее меня. Ну как, Майра? Согласна стать моей женой?

— Конечно, — ответила она таким тоном, словно услышала самый глупый вопрос в своей жизни.

Да собственно, так оно и было.

Позднее, вдвоем просматривая выпуски новостей, где показывалось выступление Ранджита, они обнаружили, что сказанное им о Майре вполне может быть истолковано как признание: он не представляет себе жизни без нее… Впрочем, по большому счету они уже были мужем и женой.

Все ли складывалось идеально для этой любящей пары? Без преувеличения можно сказать, что да. Должны ли они официально пожениться — такой вопрос не стоял, решение было принято окончательно и бесповоротно. Не было и вопроса «когда?», потому что ответ мог быть только один: «как можно скорее». Оставались другие вопросы: «где?» и «кто должен их поженить?». Сначала казалось, что на это ответить легко, потому что семейства Форхюльстов, Бандара и де Соуза имели доступ ко всем храмам в Коломбо, не говоря уже о бюро гражданской регистрации браков. Уже вовсю шло отсеивание непривлекательных вариантов, как вдруг Майра заметила, что взгляд Ранджита стал рассеянным, а выражение его лица — отстраненным.

Услышав вопрос, что с ним, юноша пожал плечами.

— Да ничего. Правда, все в порядке.

Но поскольку от Майры не так легко было отделаться, он в конце концов сдался и показал еще одно письмо от старого монаха.

Твой отец был бы так счастлив, если бы твое бракосочетание прошло в его храме.

Майра прочитала это дважды и улыбнулась.

— Какого черта, — сказала она. — Не думаю, что цейлонские пресвитеры будут сильно возражать. Я всем так и скажу.

Все, конечно же, сразу поняли, что Ранджит хочет того, на чем настаивает Майра, и это так и было. Возможно, в Коломбо кто-то и расстроился, зато в Тринкомали все возликовали. Старый монах сразу понял, что обряд бракосочетания придется, так сказать, урезать. Он с тоской думал о том, как красиво можно было бы разрисовать руки и ноги невесты, как пышно можно было бы обставить прибытие жениха в храм, украшенный чудесными плодами и цветами. Вот это была бы церемония в лучших традициях!.. Но она привлекла бы к храму всеобщее внимание, а именно этого молодые не хотели. Значит, ни красок на теле, ни цветочных гирлянд. Но монах решил позаботиться хотя бы о том, чтобы сопровождающие невесту несли парунутенгу и другие сласти — угощение для жениха.

Самое главное, в чем предстояло «урезать» свадьбу, — это время. Церемония должна была пройти быстро, по каковой причине жених и невеста прибыли в Тринкомали менее чем за неделю до бракосочетания. Они всеми силами старались не показываться на людях, потому что их везде узнавали.

По этой причине гостей на церемонии присутствовало немного. Ранджит произнес слова, заранее написанные для него старым монахом, а Майра позволила жениху завязать на ее запястье священную ленточку, призванную защитить ее от злых духов. Весь храм был усыпан цветами, непрерывно пели трубы и били барабаны. Когда все закончилось, молодые, поженившиеся на веки вечные, сели в полицейскую машину и отправились в долгий путь до поместья Форхюльстов.

— Долгой счастливой жизни! — прокричали им вслед монахи.

Майра и Ранджит не сомневались, что впереди их ждет именно долгая счастливая жизнь.

Однако у других на этот счет имелось собственное мнение.

К другим относились, в частности, полуторки — те, кто был избран великими галактами в качестве орудия уничтожения. Они выполняли приказ о прекращении безобразий, творившихся на третьей планете заурядной желтой звезды, и их армада продолжала полет. Корабли полуторок были материальны, поэтому не могли передвигаться быстрее скорости света. Должно пройти еще немало обычных лет, затем несколько дней понадобится на операцию, в ходе которой и новобрачные, и все остальные люди умрут.

Так что жизнь могла оказаться не такой уж долгой.

20 Супружество

Теперь, когда осуществилось все, о чем Ранджит мог только мечтать, — он обрел свободу, славу и женился на Майре де Соуза, — ему казалось, что в его личном мире ситуация день ото дня только улучшается. Однако большой мир то и дело вторгался в его размышления, и ничего хорошего в этом не было.

Взять хотя бы положение в Северной Корее. Там, судя по всему, сменился правящий режим. Буйный обожатель роскоши Ким Хонг Иль умер.

В некотором смысле об этом стоило пожалеть. Пусть Ким был чокнутым, ему все же хватало ума воздерживаться от открытого нападения на соседей. Теперь его место занял новый человек, которого в Корее называли исключительно Любимым Вождем. Наверняка у него было имя, однако корейцы, по-видимому, считали его слишком драгоценным, чтобы открыть загнивающему Западу.

Но если личность Любимого Вождя держалась в секрете, его деяния освещались весьма широко. Корейские ракеты с ядерными боеголовками последнего поколения, как утверждали генералы Любимого Вождя, могли без труда пересекать северные воды Тихого океана. Это означало, что они могли стереть целые штаты с лица Америки — по крайней мере, Аляску, а быть может, и штат Вашингтон. Более того, хвастались генералы, новые ракеты невероятно надежны.

Из-за подобных разговоров соседи Северной Кореи нервничали все сильнее. Те из них, у кого своего ядерного потенциала еще не имелось, желали как можно скорее им обзавестись.

Не лучше обстояли дела и в других частях мира. Весь Африканский континент словно скатился к худшей поре двадцатого века. Снова в армию набирали мальчишек-сирот, жертв войны; кое-кому из них едва исполнилось десять-одиннадцать лет. Шли битвы за нелегально добываемые алмазы и столь же нелегально добываемую слоновую кость…

Все это удручало.


Но было еще одно обстоятельство, тревожившее Ранджита, стоило ему только подумать об этом. Когда он беседовал с адвокатом де Сарамом, в комнату заглянула мефрау Беатрикс Форхюльст и спросила:

— Что желаете на обед?

Этот вопрос всегда звучал с утра, но на этот раз он был воспринят не так, как обычно. Майра вопросительно взглянула на Ранджита. Тот вздернул брови, вздохнул и обратился к хозяйке дома:

— Мы тут кое-что обсуждали, тетя Беа. Наверное, нам следует переехать.

Впервые в жизни Ранджит увидел Беатрикс Форхюльст возмущенной.

— Дорогой мой мальчик, вовсе нет! Мы будем только рады, если вы останетесь у нас. Живите, сколько хотите. Вы — наша семья. Нам нравится, что вы здесь. К тому же это честь для нас, и…

Но де Сарам, бросив взгляд на Майру, покачал головой.

— Пожалуй, мефрау, мы кое-что упускаем из виду, — сказал адвокат. — Они женаты. Им хочется иметь собственный дом, а не часть вашего, и в этом они абсолютно правы. Давайте выпьем еще по чашечке чая и подумаем, какие есть варианты. Ранджит, дом твоего отца в Тринкомали теперь принадлежит тебе, ты это знаешь.

Ранджит повернул голову и посмотрел на Майру. По ее взгляду он все понял.

— Не думаю, что Майре хочется жить в Тринко, — невесело сообщил он остальным.

Майра покачала головой.

— В Тринко очень красиво, — возразила она. — Я совсем не против иметь там дом, но…

Она не договорила.

— Но что? — озадаченно спросил доктор де Сарам.

За жену ответил Ранджит.

— Этот дом был хорош для одинокого пожилого человека, — сказал он. — Но для нас, для молодой пары… Понимаете, ведь нам понадобится стиральная машина, всякая прочая домашняя техника, которая совершенно не нужна была моему отцу… Ну, что скажешь, Майра? Ты хочешь начать переустройство дома моего отца?

Майра глубоко вздохнула, но ответ сумела выразить одним коротким словом:

— Да.

— Конечно хочешь, — кивнул Ранджит. — Но тебя не прельщает перспектива разрушить его до основания и все начать с нуля? Нет? Что ж, хорошо. Значит, прежде всего надо попросить Сураша, чтобы он подыскал архитектора, который умеет делать поэтажные планы. Сураш знает всех тамилов в Тринко. Потом мы пригласим этого архитектора с готовыми чертежами сюда, и ты вместе с ним возьмешься за проект реконструкции. А я, — добавил он, — могу в любой момент внести свои творческие предложения, если меня попросят. Мы с тобой, Майра, переберемся на время в гостиницу. Ну, как вам такой вариант?

Мефрау Форхюльст нахмурилась еще сильнее. Такой расстроенной Ранджит ее ни разу не видел.

— Для этого нет никаких причин, — объявила она. — Вы нам совершенно не мешаете. Можете жить здесь сколько угодно, пока не будет готов дом в Тринкомали.

Ранджит посмотрел на жену и развел руками.

— Ладно, но у меня есть другое предложение. Майра, любимая… ты, кажется, как-то раз обмолвилась насчет медового месяца?

Майра удивилась.

— Нет. Тебе послышалось. Медовый месяц — это было бы чудесно, но я о нем ни словечка не сказала.

— С тех пор как мы поженились, не сказала, — согласился Ранджит, — но я точно помню услышанное в этой самой комнате несколько лет назад. Ты говорила обо всех чудесных местах на Шри-Ланке, где я ни разу не бывал. Так давай посетим их, Майра, пока другие будут готовить место для нашей будущей жизни.


Выбрать лучшую отправную точку, на взгляд Майры, было очень легко. Она предложила начать путешествие с черепаховой фермы в Косгоде, потому что ее туда возили в детстве и ей там ужасно понравилось. К тому же от Коломбо до Косгоды недалеко. Она предложила потом съездить в Канди, величественный древний город. Но спустя неделю, когда Майра и Ранджит вернулись из вояжа к Форхюльстам, слуги спросили, удалась ли поездка, и молодожены отозвались о ней без особого восторга. В Косгоде их узнали, и весь день за ними шастали небольшие толпы. Еще хуже оказалось в Канди. Местным властям пришлось возить их по городу в полицейском автомобиле. Они осмотрели все достопримечательности, но им не позволили даже несколько метров прогуляться в одиночестве.

За обедом хозяйка поместья сочувственно выслушала их рассказ. Когда Ранджит посетовал, что было приятно поездить по городу за счет муниципалитета, но они с Майрой предпочли бы не выделяться в толпе, Беатрикс вздохнула.

— Не знаю, возможно ли это, — сказала она. — Вы сами теперь достопримечательность. Знаете же, в Шри-Ланке нет мировых знаменитостей, кроме вас.

Майра не согласилась.

— Это не совсем так. Есть один писатель…[16]

— О да, но он почти не покидает своего дома. И вообще, это не одно и то же. Если бы вы жили там, где полно кинозвезд и прочих знаменитостей, — в Лос-Анджелесе, к примеру, или в Лондоне, — вам для маскировки вполне хватило бы темных очков. — Вдруг выражение ее лица изменилось. — Кстати говоря, а почему бы и нет?

Все озадаченно посмотрели на мефрау, и она объяснила:

— Ранджит, ты получил кучу предложений со всего света. Почему бы не принять хотя бы некоторые из них?

Ранджит растерянно поморгал и перевел взгляд на Майру.

— Что скажешь? Не устроить ли нам настоящий медовый месяц? Европа, Америка — куда бы тебе хотелось?

Майра посмотрела на него, потом задумчиво обвела взглядом остальных и наконец сказала:

— Думаю, это было бы замечательно. И если уж мы решились, давай поскорее тронемся в путь.

Ранджит пытливо посмотрел на жену, а затем обратился к Беатрикс с просьбой уточнить, какие приглашения имеются на сегодняшний день. Только когда они с Майрой ложились спать, он спросил:

— Ты действительно хочешь этого? Потому что если не хочешь…

Майра прижала палец к его губам и вдруг поцеловала.

— Просто я вот о чем думаю: поездка нам предстоит долгая и далекая, поэтому лучше ее не откладывать. Потом ситуация может усложниться. Не хотела говорить тебе, пока врач не подтвердит, а к ней я пойду только в пятницу. Но я почти уверена, что беременна.

21 Медовый месяц, часть вторая

Пока Майра и Ранджит добирались до Лондона (их путешествие оказалось таким же долгим и утомительным, как описанное несколько лет назад Гамини в его письме), мир шел своим путем. И это, естественно, был путь гибели и разрушения.

Билеты заказали заранее. Первую посадку самолет совершил в Мумбай, и Ранджит надеялся быстро осмотреть город. Но приземлились они с опозданием на сорок минут — самолету пришлось долго кружить, прежде чем было получено разрешение на посадку.

В Кашмирской долине возобновились перестрелки. Никто не знал, что подпольные агенты Пакистана планируют совершить в этом штате Индии, поэтому молодожены провели почти все время в старом городе. Сидели в гостиничном номере и смотрели телевизор. Хороших новостей почти не было. Северокорейская армия, главнокомандующим которой являлся Любимый Вождь, перестала ограничиваться мелкими пакостями на границе с Южной Кореей. Северяне набрались храбрости и затеяли ряд конфликтов со страной, которая их кормила, которая была для них чуть ли не единственным настоящим другом, — с Китайской Народной Республикой. Чего добивались корейцы, никто толком не понимал, но тем не менее на территорию КНР вторглись четыре группы северокорейского спецназа численностью до десяти человек. На этой земле не было ничего, кроме холмов и скал, однако корейские отряды проникли туда и заняли оборону. Три часа спустя Майра и Ранджит взошли на борт самолета, который должен был доставить их в Лондон. К тому времени, когда он уже пролетел над береговой линией Пакистана и взял курс на лондонский аэропорт Хитроу, перестрелка в Кашмире утихла, отряды северокорейской армии возвратились в свои казармы, и никто так и не понял, зачем понадобился этот странный демарш.

И вот наконец молодожены в Лондоне.

Город очаровал Ранджита, как очаровывал миллионы людей на протяжении веков. Его исторические памятники были прекрасны — огромный собор Святого Павла, лондонский Тауэр, здания парламента, Вестминстерское аббатство — все те достопримечательности, которые обязан увидеть каждый турист. Но были и другие места — может быть, не такие знаменитые, но представлявшие определенный интерес для Ранджита — вроде Лондонской школы экономики и скромного особнячка в нескольких кварталах от улицы Арундел. Там жил и учился Гамини Бандара, а Ранджит не смел даже надеяться там побывать.

Майра уговорила Ранджита сходить на экскурсию в Кью-Гарденз, и ему очень понравились огромные оранжереи. Он был в восторге почти от всех величественных и знаменитых зданий Лондона. Но куда меньше понравились открытые пространства между постройками. Такого холода, как в ноябрьском Лондоне, Ранджит не испытывал ни разу в жизни. Совсем не то, что на краю Свами-Рок, когда дул сильный ветер или когда юноша ранним утром выходил после заплыва на берег. Неделю назад здесь выпал первый снег, и по краям автомобильных стоянок и лужаек остались почерневшие сугробы — потому что снег не таял!

Но в магазинах продавалось много разной одежды, позволявшей гостю столицы Англии не замерзнуть насмерть. Термобелье, перчатки с подбоем, куртка с меховым воротником — в такой одежде Ранджит мог спокойно разгуливать по лондонским улицам, а Майру выручила первая в ее жизни норковая шуба.

А потом они познакомились с сэром Тариком. Это он от имени Королевского математического общества пригласил в Лондон Ранджита, чтобы тот стал членом уважаемой организации и поведал о своем великом подвиге. Тарик создал фонд, оплативший все расходы Ранджита и Майры.

Сэр Тарик аль Дивани оказался полноватым, необычайно добродушным пожилым мужчиной, с волосами длинными и всклокоченными, как у Альберта Эйнштейна. По-английски он говорил без малейшего акцента.

— Разве может быть иначе? — удивился он, когда Ранджит с Майрой поинтересовались насчет чистейшего оксфордско-кембриджского произношения. — Я же лондонец в четвертом поколении.

Узнав, что Ранджит почти все время мерзнет, он хлопнул себя по лбу.

— Вот черт, — в сердцах выругался Тарик. — Не уследил. Вас поселили с шиком, а надо бы просто с комфортом.

Их переселили в новую, не слишком шикарную гостиницу. Майру это немного озадачило, но вскоре она переговорила с администратором и объяснила Ранджиту, почему сэр Тарик выбрал отель в Южном Кенсингтоне. Во-первых, он расположен поблизости от лучших городских музеев (на тот случай, если Ранджит и Майра захотят их посетить), а во-вторых, здесь часто останавливаются арабские нефтяные шейхи со своими многочисленными свитами, занимая по паре этажей, и эти господа очень не любят мерзнуть. Они не любят мерзнуть не только в своих номерах, но и в коридорах, и в фойе, и на лестницах, и даже в лифтах. А владельцы отеля больше всего на свете боятся чем-то не угодить этим щедрым арабам.

Ранджит был рад, что ему досталось от щедрот нефтяных шейхов. Его настроение до того улучшилось, что он воспользовался удобным местонахождением отеля и отправился осматривать достопримечательности. Музей естествознания привел его в восторг, хотя там было прохладно. После его посещения Ранджит согласился на поездку на другой конец города, в великолепный Британский музей, расположенный в районе, где когда-то жил Гамини. В Британском музее сквозняки оказались еще сильнее, но в итоге Ранджит был вынужден признать: да, у холодных стран есть кое-какие преимущества перед жаркими.

Однако молодожены тратили свое время не только на туризм. Ранджиту пришлось посидеть и подумать над лекцией для Королевского математического общества, но сказал он не намного больше, чем на пресс-конференции в Коломбо. Его поспешили пригласить редакции двух журналов — «Нэйчур», поскольку именно он опубликовал статью Субраманьяна, и «Нью сайентист», чей представитель пообещал сводить Ранджита и Майру в самый лучший паб на этой стороне Темзы. Была еще пара пресс-конференций, о которых заранее договорился де Сарам. Майра однажды убедила Ранджита проверить в деле термобелье. Они постояли напротив Букингемского дворца и понаблюдали за сменой караула, а когда возвратились в отель, Ранджит признался, что в результате этой пытки ни одна часть его тела не обморозилась. Все камеры были нацелены на гвардейцев, и никто не пытался снимать Ранджита с Майрой, хотя их фотографии побывали на первых страницах большинства газет и журналов.

— Значит, это правда, — сказал Ранджит. — Мы можем гулять по Лондону сколько угодно, и никто не обратит на нас внимания. Пожалуй, я бы охотно согласился здесь жить, вот только сдвинуть бы город на тысячу километров к югу.


Этого, естественно, не произошло. В конце концов необходимость кутаться так доконала Ранджита, что он сдался и поговорил с сэром Тариком, а потом связался по телефону с де Сарамом. После чего, довольно улыбаясь, сообщил Майре:

— Мы летим в Америку. Кажется, это называется Американской ассоциацией содействия развитию науки. В следующем месяце она проводит свой ежегодный конвент, и де Сарам обо всем договорился. Конечно, Майра, мы тут далеко не все посмотрели, но время еще будет. Обязательно везде побываем, когда станет потеплее.

Для них были заказаны билеты первою класса (спасибо еще одному щедрому фонду) на рейс «Американ дельта» до Нью-Йорка на два часа дня, хотя сэр Тарик искренне и горячо протестовал.

В два часа двадцать минут Англия осталась позади, можно было полюбоваться через иллюминатор восточным побережьем Ирландии.

Ранджит был само участие.

— Я тебя не слишком тороплю? Как ты себя чувствуешь?

Майра рассмеялась и протянула стюарду стакан, чтобы тот подлил апельсинового сока.

— Я себя чувствую прекрасно. Да, мы сможем вернуться в Англию, когда будет тепло — в июне, например. Но ты уверен, что решение насчет полета в Америку правильное?

Ранджит положил на булочку консервированную клубнику со взбитыми сливками и с удовольствием откусил.

— Конечно уверен, — ответил он, жуя. — Я ведь выяснял, какая сейчас погода в Нью-Йорке. Ночью плюс девять, а днем восемнадцать. В Тринко бывает и холоднее.

Не зная, смеяться или плакать, Майра поставила стакан на столик.

— Ох, мой милый, — проговорила она. — Ты ведь никогда не бывал в Америке?

Ранджит встревожился и пытливо взглянул на жену.

— Ты о чем?

Майра наклонилась и погладила его руку.

— Всего лишь о том, что ты не заметил: американцы кое в чем весьма старомодны. К примеру, они до сих пор измеряют расстояние в милях, а не в километрах. И — надеюсь, тебя это не слишком сильно огорчит — они предпочитают температурную шкалу Фаренгейта шкале Цельсия, которой пользуются во всем мире.

22 Новый Свет

Помимо того что климат Нью-Йорка сильно разочаровал Ранджита с температурной точки зрения, выпуски новостей, которые можно было увидеть на экранах многочисленных телевизоров в гостиничном номере, оказались еще более удручающими. К примеру, в Южной Америке какое-то время царило относительное затишье, и теперь ему пришел конец. Как объяснил один из тех, кто принимал Майру и Ранджита в США, большую часть преступлений, связанных с наркотиками, переквалифицировали в разряд мелких правонарушений, если не сказать проступков. Вследствие этого произошла декриминализация почти всей деятельности колумбийских наркобаронов. Изменение в законодательстве позволяло любому американскому наркоману получить желаемое дешево, без участия гангстеров, в любой аптеке. Так что гангстеры, можно сказать, остались не у дел. Как и мелкие торговцы, прежде раздававшие бесплатно, «в рекламных целях», дозы двенадцатилетним подросткам — теперь у наркодилеров не было никаких шансов на обновление клиентуры. В общем, с каждым годом число наркоманов в Америке постепенно снижалось. Старые умирали или «завязывали», а новых появлялось немного.

Но у декриминализации были и неприятные последствия.

Хуже всего, что наркокартели, лишившиеся прибыли от плантаций коки, теперь с вожделением глядели в сторону Венесуэлы. Оттуда экспортировалось не менее сильнодействующее вещество, на которое так же легко было «подсесть», как на наркоту. Нефть приносила теперь куда больше денег, чем наркотики. Поэтому вооруженные отряды колумбийских наркокартелей стали захватывать нефтяные поля соседей. Немногочисленная и коррумпированная венесуэльская армия оказывала лишь символическое сопротивление. Колумбийской стороной двигал слишком мощный интерес, поэтому большинство побед доставалось ей.

Мало всего этого, так еще посыпались новости о последних кознях северокорейского Любимого Вождя и о возобновлении конфликтов между непримиримыми мелкими странами на месте бывшей Югославии. К тому же все более жаркими становились стычки между частями развалившегося Советского Союза, а уж про Ближний Восток и говорить не приходилось…

Все это было плохо. Немного утешал город Нью-Йорк, совершенно не похожий ни на Тринкомали, ни на Коломбо, ни даже на Лондон.

— Какой он весь… вертикальный, — сказал Ранджит жене, когда они стояли рядом у огромного окна в гостиничном номере на шестьдесят шестом этаже. — Спать на этакой верхотуре — раньше я и представить себе подобного не мог.

Но в панораме, открывавшейся перед ними, можно было найти десяток гораздо более высоких зданий, а на прогулках по улицам супруги редко видели солнце — разве что когда оно висело прямо над головой.

— Здесь есть красивый парк, — заметила Майра, глядя на озеро, на огромные многоквартирные дома по ту сторону Центрального парка, на далекие крыши зоологического сада.

— О, я вовсе не жалуюсь, — сказал Ранджит.

И в самом деле, жаловаться было не на что. Хотя здание ООН с офисом доктора Дхатусены Бандары находился на другом краю города, сам доктор уехал по важному делу, а по какому — никто не желал говорить. Однако от этого офиса к Майре и Ранджиту была приставлена молодая женщина, которая отвела их на самый верх Эмпайр-стейт-билдинг и познакомила с мелкими лукулловыми радостями, такими, например, как устричная похлебка, которой они полакомились в ресторане на Центральном вокзале. Спутница была готова снабдить их билетами на любой бродвейский спектакль. Ранджит отнесся к этому предложению довольно прохладно, зато Майра пришла в восторг. Ну а Ранджит порадовался за Майру. Сам же он обнаружил в нескольких кварталах от гостиницы Американский музей естествознания, который был прекрасен сам по себе и вдобавок имел огромный планетарий. «Планетарий», пожалуй, не совсем верное слово, потому что здание в западной части Центрального парка представляло собой нечто большее.

— Как жаль, что с нами нет Йориса! — не раз произнес Ранджит, осматривая восхитительную экспозицию.

Когда прошло довольно много времени и Ранджит уже перестал ждать, этот человек все-таки появился, причем совершенно неожиданно. Он умел превращать приятные встречи в незабываемые. В дверь номера постучали. Ранджит открыл, рассчитывая увидеть горничную со стопкой свежих полотенец. Но на пороге стоял Гамини Бандара. Гость улыбался от уха до уха, держа в одной руке букет роз для Майры, в другой бутылку старого доброго шри-ланкийского арака для Ранджита и себя. Они увиделись впервые после свадьбы и засыпали друг друга вопросами. Как молодым понравилась Англия? Что они думают об Америке? Что за это время произошло на Шри-Ланке? Только после того, как друзья налили по третьему стаканчику арака, Майра обратила внимание на односторонний характер разговора: Гамини задает вопросы, а они с Ранджитом отвечают.

— А теперь, Гамини, — улучив момент, попросила она, — ты нам скажи, чем занимаешься в Нью-Йорке.

Он усмехнулся и развел руками.

— Одна треклятая встреча за другой, вот чем я занимаюсь.

— А я думал, ты окопался в Калифорнии, — удивился Ранджит.

— Так и есть. Но в мире происходит столько всякой международной рутины, а ведь ООН именно для этого и существует. — Гамини осушил третий стаканчик и сказал серьезно: — На самом деле, Ранджит, я здесь для того, чтобы попросить тебя об услуге.

— Говори, — мгновенно откликнулся друг.

— Не соглашайся так быстро, — посоветовал Гамини. — Речь идет об определенном поручении. Но оно не такое уж плохое. Давай по порядку. Когда приедешь в Вашингтон, с тобой свяжется человек, которого зовут Орион Бледсоу. Это шпион и большая шишка в таких правительственных кругах, о которых большинство простых смертных даже не слышало. Кстати, у него довольно крутой послужной список. Он ветеран первой войны в заливе, участвовал в миротворческих операциях на территории бывшей Югославии, затем во второй войне в заливе, то есть в Ираке, и эта кампания была гораздо хуже. Помимо ранения, стоившего ему правой руки, он получил ордена «Пурпурное сердце» и «Флотский крест» и, наконец, ту работу, которую выполняет в настоящее время.

— И что за работа? — спросил Ранджит, воспользовавшись паузой.

Гамини покачал головой.

— Не могу, Рандж. Пусть Бледсоу тебе скажет, а я должен следовать правилам, сам понимаешь.

Ранджит предпринял еще одну попытку.

— Работа хоть настоящая?

Гамини был вынужден помолчать и подумать.

— Ну… да, но пока — никаких подробностей. Важно то, что эта работа небесполезна для мира. А Бледсоу нам нужен, чтобы ты имел доступ к секретной информации, которая тебе понадобится.

— Для чего понадобится? — спросил Ранджит.

Гамини с улыбкой снова покачал головой и немного смущенно добавил:

— Должен предупредить: Бледсоу стойкий боец холодной войны, поэтому он слегка косен и туповат. Но встречаться с ним ты будешь редко. Бывая в Америке, — добавил Гамини, — я обычно нахожусь менее чем в получасе езды от того места, где пребывает Бледсоу. Поэтому со мной ты сможешь встречаться гораздо чаще, если, конечно, тебе не надоест.

Он подмигнул Майре, после чего сообщил, что опаздывает на очередную треклятую встречу на другом конце города, выразил надежду, что они вскоре увидятся в Пасадене, и ушел.

Ранджит и Майра посмотрели друг на друга.

— Пасадена? — спросил Ранджит. — Где это?

— В Калифорнии, я почти уверена, — ответила Майра. — Думаешь, тебе придется жить там, если согласишься на эту работу.

Ранджит беспомощно усмехнулся.

— Знаешь что? Может быть, стоит расспросить обо всем этом отца Гамини.


Что они и сделали — вернее, оставили письмо с вопросами в офисе. Но ответ получили далеко не сразу. Сначала пришлось совершить короткий перелет из нью-йоркского аэропорта Ла-Гуардиа в вашингтонский аэропорт имени Рейгана. Там их встретили приветливые люди из Американской ассоциации содействия развитию науки и отвезли в гостиницу с видом на Капитолий. Отсюда можно было быстро дойти пешком до Молла.

Там Ранджит получил ответ от доктора Бандары, и он был краток: «Гамини уверяет меня, что человек, с которым ты должен встретиться, способен оказать тебе большую помощь». И ни слова о том, в чем эта помощь может заключаться, или о том, ради чего все это затеял Гамини.

В общем, Ранджит сдался. Но он не слишком расстраивался, потому что в Вашингтоне оказалось много интересного, занимавшего шри-ланкийского гостя куда больше, чем какая-то непонятная работа.

Первым делом Ранджит и Майра в сопровождении энтузиастов-добровольцев из организации содействия развитию науки посетили знаменитый комплекс музеев с общим названием Смитсоновский институт, о котором Ранджит ничего не слышал до приезда в Вашингтон. Британский музей в Лондоне и Американский музей естествознания произвели на Ранджита неизгладимое впечатление, но Смитсоновский институт, представлявший собой целый ряд великолепных зданий, его просто потряс. Он успел осмотреть только Авиационно-космический музей и быстро пробежаться по паре других. В коллекции экспонатов первого музея его больше всего восхитила действующая модель космического подъемника Арцутанова, строительство которого уже разворачивалось на Шри-Ланке.

Потом Ранджиту нужно было выступить в качестве основного докладчика, что он и сделал, и вновь с триумфом. Затем пришлось выбирать, какие из выступлений других докладчиков послушать самому. Не будем забывать, что Ранджит стал знаменитым гением, которому уже были присвоены три самые настоящие докторские степени тремя самыми престижными научными школами в мире, притом что до своего открытия он не получил даже степени бакалавра, и этот современный Ферма или Ньютон ни разу за свою недолгую жизнь не побывал на научной конференции, где он бы не был главным докладчиком. Он даже не представлял себе, сколько можно узнать, посещая подобные мероприятия.

После собственного выступления он получил возможность бывать где угодно, чем и воспользовался. Посетил заседания, посвященные космологии, тектонике Марса, Венеры и Европы (в смысле, спутника Юпитера), и еще одно, имевшее красивое название «Машинный интеллект: осознание себя». Конечно, эта тема больше увлекала Майру, но Ранджит тоже слушал с интересом. Да и вообще, в программе конвента хватало удивительных, ранее неведомых Ранджиту областей знаний.

Майра всюду ходила с мужем и тоже была рада возможности окунуться в царство науки. Были, правда, кое-какие исключения. Например, Ранджит упорно настаивал на том, чтобы Майра спала после ланча, потому что так советовал врач.

— Ты готовишься стать матерью! — каждый день сообщал Майре Ранджит, хотя она в этом нисколько не сомневалась.

А потом, в предпоследний день конференции, когда Майра легла, а Ранджит поправлял одеяло, они услышали негромкий телефонный звонок. Поступило текстовое сообщение.

Буду признателен, если вы сможете сегодня найти время и заглянуть ко мне в номер, чтобы обсудить предложение, которое, как я надеюсь, вас заинтересует.

Т. О. Бледсоу, подполковник морской пехоты США (в отставке)

Ранджит и Майра переглянулись.

— Это тот самый человек, о котором говорил Гамини в Нью-Йорке, — сказал Ранджит.

Майра едва заметно кивнула.

— Конечно, это он. Давай-ка, зайди к нему и узнай, чего хочет. А потом возвращайся и расскажи.


Номер, принадлежащий подполковнику в отставке Т. Ориону Бледсоу, оказался значительно просторнее того, который предоставили организаторы конференции Майре с Ранджитом. Даже ваза с фруктами в гостиной была больше, и не только она стояла на столе. Рядом с вазой разместились непочатая бутылка виски «Джек Дэниелс», ведерко со льдом, стаканы и шейкер.

Т. Орион Бледсоу был на пару десятков лет старше Ранджита и ненамного выше — по американским меркам это означало, что он невысокого роста. Однако его волосы были все еще густыми, а рукопожатие очень крепким. Правда, он протянул Ранджиту левую руку.

— Входите, входите, мистер… ммм… Садитесь. Ну, как вам наш «округ Конфузия»? — Не дожидаясь ответа, он подошел к журнальному столику. — Выпить хотите? «Джек» — это для вас не слишком крепко?

Ранджит удержался от улыбки. Того, кто на шестнадцатом году жизни усердно поглощал арак, едва ли смутит крепость любого американского пойла.

— Да нет, отлично, — ответил он. — Вы писали о каком-то предложении.

Бледсоу укоризненно взглянул на него.

— Говорят, американцы вечно спешат, но, судя по моему опыту, это вы, иностранцы, всегда торопитесь. Да, конечно, я хочу кое о чем потолковать с вами, но я предпочитаю поближе познакомиться с человеком, прежде чем переходить к делу.

Он придерживал бутылку правой рукой, а левой отвинчивал пробку. Бледсоу заметил взгляд Ранджита и хмыкнул.

— Протез, — признался (или похвастался) он. — Неплохая конструкция, между прочим. Мог бы им вашу руку пожать, но какой смысл, если я ее не почувствую? А если бы я не рассчитал при этом силы, вам, чего доброго, пришлось бы заказывать такой же протез для себя.

Глядя, как Бледсоу управляется с бутылкой, Ранджит отметил, что протез совсем неплох, и решил, что нужно рассказать об этом Майре. Открыв бутылку и держа ее увечной рукой, Бледсоу налил по два сантиметра виски и протянул стакан Ранджиту. Затем устремил пытливый взгляд — воспользуется ли гость шейкером. Ранджит не воспользовался. Бледсоу едва заметно одобрительно кивнул и сделал маленький глоток.

— Вот это у нас называется потягивать виски, — сообщил он. — Можно, конечно, и залпом выпить — как-никак свободная страна, — но тогда вкуса не почувствуешь. Вы в Ираке бывали хоть раз?

Ранджит, тоже сделав глоточек из вежливости к хозяину, покачал головой.

— Я там это заработал. — Бледсоу постучал пальцами здоровой руки по протезу. — Треклятые шииты и сунниты старались перебить друг дружку, попутно пытались и нас как можно больше укокошить. Неправильная война в неправильном месте по неправильной причине.

Ранджит всеми силами старался изображать интерес к тому, о чем говорил Бледсоу. «Интересно, — подумал он, — а какую же войну он назовет правильной? В Афганистане? Или в Иране?»

Но оказалось не так.

— Северная Корея, — объявил Бледсоу. — Вот кого надо испепелить. Десять ракет в десять точек — и она вне игры.

Ранджит кашлянул.

— Насколько я понимаю, — проговорил он, хлебнув еще «Джека Дэниелса», — трудность войны с Северной Кореей заключается в том, что у нее очень большая и очень современная армия, и дислоцирована она прямо на границе, менее чем в пятидесяти километрах от Сеула.

Бледсоу небрежно махнул рукой.

— Вы о потерях? Естественно, как же без них. Черт возьми, можно не сомневаться, это будут ужасные потери. Ну и что? Ведь это южнокорейские потери, а не американские. Ну да, — немного смутился он и раздраженно скривил губы, — верно, там сосредоточено немало американских войск. Но ведь не разбив яйца, омлет не приготовишь.

Ранджит почувствовал, что разговор не клеится, и понял, в чем причина, когда Бледсоу швырнул смятую бумажную салфетку в ведро для мусора. Салфетка упала на пустую бутылку от виски. По всей видимости, эта встреча сегодня для Бледсоу была не первой.

Ранджит снова кашлянул.

— Видите ли, мистер Бледсоу, я родом из маленькой страны, у которой хватает собственных проблем. У меня нет никакого желания критиковать американскую политику.

Бледсоу согласно кивнул.

— Это дело другое. — Он поднял бутылку, предложив еще виски. Ранджит покачал головой. Бледсоу пожал плечами и подлил виски себе. — Ваш маленький островок… Шре… Шре…

— Шри-Ланка, — вежливо поправил Ранджит.

— Он самый. Знаете, что у вас там есть?

Ранджит задумался.

— Ну, я думаю, это самый красивый остров в…

— О черт! Да я не про весь этот ваш треклятый остров говорю! Господи, на свете миллион красивейших островов, но только я гроша не дам ни за один из них. А говорю я про один тамошний заливчик. Тринк… Тринко…

Ранджиту стало жалко Бледсоу.

— Наверное, вы имеете в виду Тринкомали. Я там родился.

— Правда? — Бледсоу обдумал эту информацию, решил, что пользы от нее никакой, и продолжил: — Собственно, до города этого мне нет никакого дела. Вот бухта тамошняя — просто блеск! И знаете, чем она могла бы стать? Она могла бы стать лучшей в мире базой для флота атомных подлодок. Мистер Суб… Субра…

Он снова налил себе виски. «Потягивание» возымело свое действие. Ранджит вздохнул и снова спас Бледсоу.

— Моя фамилия Субраманьян, мистер Бледсоу. Да, мы понимаем, какая база может быть создана у нас. Во время Второй мировой войны там был штаб флота союзников, а еще раньше сам лорд Нельсон утверждал, что это самая лучшая гавань в мире.

— Вот дерьмо! Да при чем тут лорд Нельсон? Он говорил о стоянке для парусных кораблей, а я говорю про атомные подлодки! Эта бухта так глубока, что субмарины могут там залечь на дно и никакой противник на свете их не обнаружит и уж тем более не атакует! Десятки атомных подлодок! А может, и сотни! А мы что сделали? Мы позволили треклятым индусам по мирному договору захапать права на весь этот долбаный порт. Индия, мать твою! И на кой черт Индии вообще флот сдался, я не могу…

Ранджиту уже порядком надоел этот пьяный милитарист. Он дал обещание Гамини, что правда, то правда, но с него хватит.

— Спасибо за выпивку, мистер Бледсоу, но, боюсь, мне пора.

Он встал и протянул руку хозяину, но тот и не подумал ответить рукопожатием. Подполковник сердито зыркнул на Ранджита и неохотно завинтил колпачок на горлышке бутылки.

— Прошу прощения, я на секундочку, — сказал он. — Мы еще не поговорили о деле.

С этими словами он скрылся за дверью одной из ванных комнат. Ранджит услышал, как зажурчала вода, подумал, пожал плечами и сел. Ждать, правда, пришлось больше секунды. Прошло почти пять минут, прежде чем Т. Орион Бледсоу вернулся. Подполковник мало походил на себя прежнего: он побрился, причесался, и в руке у него была неполная дымящаяся чашка. Похоже, кофеварками были оборудованы все ванные в американских отелях.

Ранджиту он кофе не предложил. И объяснять ничего не стал. Сел, глянул на бутылку и словно бы удивился, увидев ее. Затем он четко и отрывисто проговорил:

— Мистер Субраманьян, вам что-нибудь говорят такие имена, как Уитфилд Диффи и Мартин Хеллман?

Немного озадаченный резкой переменой во внешнем виде и поведении собеседника, но обрадованный тем, что разговор неожиданно перешел в другую область, причем знакомую ему, Ранджит ответил:

— Шифрование с открытым ключом. Алгоритм Диффи-Хеллмана-Меркля.

— Именно, — кивнул Бледсоу. — Пожалуй, нет нужды рассказывать вам о том, что у алгоритма Диффи-Хеллмана большие проблемы из-за квантовых компьютеров.

Действительно, он мог не говорить об этом Ранджиту. Хотя того особо не интересовало шифровальное искусство (вскрытие компьютерного пароля одного профессора не в счет), любой математик в мире довольно сносно представлял себе, о чем речь.

Алгоритм Диффи-Хеллмана был основан на очень простой идее, но осуществить ее было настолько сложно, что она оставалась совершенно бесполезной, пока не наступила эра мощных компьютеров. Первый этап кодирования любого сообщения, который кто-то пожелал сделать секретным, состоял в том, чтобы преобразовать текст в последовательность цифр. Самый простой способ — заменить букву А цифрой 1, букву В — цифрой 2 и так далее. В итоге вместо буквы Z будет употреблена цифра 26. (Естественно, ни один шифровальщик в мире, достигший хотя бы десятилетнего возраста, не воспримет всерьез такую тривиальную подмену.) Затем эти цифры можно скомбинировать с каким-нибудь огромным числом — назовем его N, — чтобы первоначальная простая подмена не выглядела так очевидно. Простого добавления гигантского N к числам, заменяющим буквы, достаточно для обмана.

Но у N обнаружился собственный секрет. Это число было получено шифровальщиками путем перемножения двух больших простых чисел. Любой хороший компьютер способен произвести такую операцию за долю секунды, но когда два больших простых числа перемножены, даже лучшим компьютерам уже нелегко определить, что это были за числа изначально. На такую работу могут уйти годы. Отсюда и появилось выражение «шифр с лазейкой» — войти легко, а выйти практически невозможно. Тем не менее у шифрования с открытым ключом, как его назвали, имелось одно важное преимущество. Любой человек мог зашифровать любое послание, пользуясь произведениями простых чисел, — даже, скажем, доведенный до отчаяния участник французского Сопротивления времен Второй мировой мог на шаг опередить гестапо, состряпав шифрованное послание о том, в какую сторону движется бронетанковая колонна. Но прочесть такое донесение могли только люди, знавшие оба изначальных простых числа.

Бледсоу глотнул быстро остывающего кофе.

— Дело в том, Субраманьян, — сказал он, — что в мире идет крайне важный компьютерный траффик — только не спрашивайте меня, каково его содержание. Я знаком с проблемой весьма поверхностно, и даже того, что знаю, я не вправе вам рассказывать. Но очень важно — и сейчас даже важнее, чем прежде, — чтобы наш код не поддавался расшифровке. Может быть, существует какой-нибудь метод декодирования, для которого не нужны все эти фокусы-покусы с простыми числами. Если существует, нам бы хотелось, чтобы вы помогли разобраться с ним.

Ранджит едва не расхохотался. Над тем, о чем его просил подполковник, трудились не покладая рук все до единой шифровальные службы в мире — с тех самых пор, как Диффи и Хеллман в 1975 году опубликовали свой труд.

— Почему я? — спросил Ранджит.

Бледсоу явно был доволен собой.

— Когда я услышал в новостях о том, что вы доказали последнюю теорему Ферма, у меня, образно выражаясь, сигнализация сработала. Все математики, которые имеют дело с этой мурой — с шифрами с открытым ключом, — пользуются так называемым тестом Ферма, верно? Ну и кто же, спрашивается, может смыслить в этом больше, нежели человек, который только что доказал последнюю теорему этого самого Ферма? Кое-кому вы тоже приглянулись, вот мы и запустили машину, как говорится, чтобы заполучить вас в свою команду.

Ранджит поразмыслил над предложением Бледсоу и решил, что оно нелепо, с какой стороны ни взгляни. Он был готов встать и уйти. Тест Ферма действительно стал основой многих новейших методов определения простых чисел. Но вывод о том, что человек, доказавший теорему Ферма, способен принести пользу в сфере шифрования с открытым ключом, — нет, это просто абсурдно.

Однако принять это предложение его просил не кто-нибудь, а Гамини. Ранджит удержался от того, чтобы рассмеяться в лицо Бледсоу. Он сказал:

— Заполучить меня — это означает, что вы предлагаете работу?

— Вот именно это самое и означает, Субраманьян. Вам будут предоставлены все необходимые ресурсы — а у правительства США полным-полно ресурсов — и весьма щедрая зарплата. Как насчет?..

Когда сумма была названа, Ранджит ошеломленно заморгал. Такие деньжищи могут прокормить несколько поколений Субраманьян.

— Зарплата, пожалуй, адекватная, — сухо отозвался Ранджит. — И когда приступать?

— Когда?.. — задумчиво протянул Бледсоу. — Боюсь, не с места в карьер. Как ни крути, у себя в родных краях вы провели пару месяцев за решеткой по обвинению в террористической деятельности.

Ранджит взорвался:

— Чепуха! Я не участвовал ни в какой…

Бледсоу поднял руку.

— Думаете, я бы предложил вам такую работу, если бы не знал правду? Однако наши ребята из Департамента внутренней безопасности начинают сильно нервничать, услышав хоть словечко насчет связи с террористической группой, вроде ваших пиратов. Но вы не переживайте. Все уже на мази. Пришлось до самого верха дойти. Вмешался кое-кто из Белого дома, так что допуск вы получите. Просто нужно еще немного подождать.

— Как долго? — со вздохом спросил Ранджит.

— Недели три, максимум месяц. Так что я советую не отказываться пока от запланированных выступлений, а как только мне дадут добро, я сразу устрою ваш переезд в Калифорнию.

Похоже, делать было нечего.

— Хорошо, — сказал Ранджит. — Нужно дать вам какой-то адрес, чтобы вы в случае чего написали?

Бледсоу усмехнулся и показал зубы, сильно смахивающие на акульи.

— Не волнуйтесь, — дружелюбно проговорил он. — Я вас разыщу.


Три недели превратились в шесть, шесть недель — в два месяца. Майра и Ранджит перебрались в Бостон. Ранджит уже гадал, надолго ли хватит щедрости фонда, который оплачивал гостиничные счета. От Бледсоу — ни слуху ни духу.

— Типичная правительственная бюрократия, — утешала Майра. — Гамини тебе сказал: соглашайся на эту работу. Ты согласился. А теперь мы должны просто жить по их графику.

— Но черт побери, где Гамини? — мрачно проговорил Ранджит.

Его друг так и не появился, а когда Ранджит отправил имейл в офис отца Гамини с просьбой дать адрес, ответ был таков: «Он в отъезде и в данное время недоступен».

Майра хотя бы встречалась со своими друзьями по МТИ, а у Ранджита и этого не было. Когда жена однажды возвратилась в гостиницу, тяжело дыша — да что там говорить, она теперь ходила вперевалочку, словно утка, — и была готова поведать Ранджиту о потрясающих достижениях кого-то из своих прежних коллег, он встретил ее неожиданным вопросом:

— Как думаешь, не улететь ли нам ближайшим рейсом на Шри-Ланку?

Майра с трудом втиснулась в кресло — мешал большой живот.

— Что случилось, милый?

— Все это совершенно бессмысленно, — объявил Ранджит, не упомянув о том, что вдобавок сильно похолодало. — Я подумал над словами доктора Бандары. Профессорская должность в университете — это совсем не плохо. Кроме того, у меня будет возможность заниматься исследованиями. Ты ведь знаешь, в математике полным-полно нерешенных проблем. Если хочешь разбогатеть, я попытаюсь хорошенько почистить формулу Блэка-Шоулза. Ну а если у меня возникнет желание основательно потрудиться, всегда есть такая задача, как «Р равно NP». Если решить ее, это будет настоящая революция в математике.

Майра попыталась сесть поудобнее, но у нее ничего не вышло. Она наклонилась и взяла мужа за руку.

— Что такое «Р равно NP»? — спросила она. — И что это за уравнение, которое ты назвал первым?

Все оказалось хуже, чем она думала. Ранджит не попался на приманку.

— Все дело в том, — сказал он, — что мы здесь просто теряем время. Думаю, пора домой.

— Ты дал обещание Гамини, — напомнила ему Майра. — Давай подождем еще несколько дней.

— Два-три дня, — упрямо заявил Ранджит. — Ну, неделю максимум, а потом улетаем.


Но долго ждать не пришлось. На следующий день они получили телетекстовое сообщение от подполковника в отставке Т. Ориона Бледсоу.

Допуск получен. Как можно скорее вылетайте в Пасадену.

Майра с Ранджитом были только рады поскорее выбраться из Бостона, где было так холодно. Уложив вещи, супруги ждали, когда подъедет лимузин, чтобы отвезти их в аэропорт Логан, откуда им предстояло улететь рейсом авиакомпании «LAX». Неожиданно Майра прижала ладонь к животу.

— Ой-ой-ой! — воскликнула она. — Кажется, это схватка.

Так оно и было.

Как только Майра объяснила Ранджиту, что происходит, лимузин без всяких проблем вместо аэропорта доставил их в главную массачусетскую больницу, где шесть часов спустя на свет появилась маленькая Наташа де Соуза Субраманьян.

23 Фермер «Билл»

А далеко-далеко, на другом краю Галактики…

Нельзя сказать, что великие галакты забыли о провинившейся Земле. Нет. Великие галакты по самой своей сущности были неспособны забыть что бы то ни было. Тем не менее Земля отступила на дальний план их коллективного разума, и внимание сосредоточилось на более важных или, по крайней мере, более интересных проблемах.

В частности, тот великий галакт, которого мы окрестили «Биллом», должен был трудиться на ферме… Нет, пожалуй, слово «ферма» следует употребить в кавычках, поскольку ничего органического там не произрастало.

Не стоит воспринимать великих галактов как привычных для нас фермеров. Тем не менее они производили определенные посадки, и что забавно, люди-крестьяне в Средние века делали на своих маленьких огородах нечто очень похожее.

Участок, который интересовал «Билла» настолько, что он решил там побывать, представлял собой куб космического пространства со стороной в несколько световых лет.

Любой астроном на первый взгляд счел бы это пространство пустым. На самом деле так и случилось, когда люди-астрономы впервые решили понаблюдать за этой частью космоса. Но здесь было не совсем пусто. Когда люди уделили внимание этому же месту, обзаведясь более совершенными телескопами, они обнаружили, что здесь отчего-то искажается свет, в одну сторону отражаясь в виде красного света, а в другую — в виде синего.

Великие галакты всегда знали: это самое «что-то», искажающее свет, представляет собой космическую пыль.

Конечно, «Билл» не впервые посещал свою ферму. Не так давно — если точнее, несколько миллионов лет назад — он самым детальным образом ее обследовал и произвел скрупулезную перепись пыли. Каков процент пылинок размером менее сотой доли микрона? А каков процент гигантских (если это слово применимо к пылинкам), десяти микронов и даже больше в поперечнике? «Билл» также изучил химический состав пыли, подсчитал число нейтронов и определил степень ионизации.

Все эти самостоятельные занятия для великого галакта были легки и просты. Но «Билл» нередко ловил себя на том, что они почему-то доставляют ему наибольшее удовольствие.

С другой стороны, эта перепись должна была стать вкладом в достижение великих целей, поставленных перед собой великими галактами.

И вот «Билл», уподобясь какому-нибудь средневековому норманнскому барону, отправился объезжать свои ноля. Участок, наполненный космической пылью, служившие барону саксы назвали бы полем — находящимся под паром, то есть ничем не засеянным, чтобы почва отдохнула и восстановила свою плодородность.

На поле «Билла» не росли ни кукуруза, ни ячмень. Там росли только звезды — большие и маленькие, всевозможные. Великие галакты предпочитали большие звезды. Можно было рассчитывать на то, что эти гиганты, называемые людьми звездами класса А, В и О, быстро сожгут первоначальный запас водорода в своей сердцевине, в этой ядерной печи. А потом они сделают то же самое со своим гелием, углеродом, неоном, магнием. Каждый последующий элемент будет тяжелее предыдущего, пока не придет очередь железа.

В то время, когда ядро звезды превращается в железо, мощность ядерной горелки ослабевает, и она уже не может сражаться с ужасным гравитационным давлением наружных слоев. Звезда сжимает сама себя…

А потом происходит титанический взрыв, и в пространство извергаются новые сокровища, еще более тяжелые элементы, порожденные жаром взрыва, и эти элементы превращаются в крошечные частички, в очередную порцию межзвездного газа.

Вот что должно было произойти рано или поздно при нормальном течении событий, и от «Билла» это не требовало никаких дополнительных усилий. Обо всем позаботятся элементарные законы гравитации Ньютона и Эйнштейна, в изменении которых великие галакты не видели никакого смысла.

Мы сказали «рано или поздно», но великие галакты предпочитали «рано». «Билл» решил ускорить ход событий. Он обследовал значительное пространство, примыкавшее к его полю. Ему повезло: неподалеку обнаружился небольшой участок темной материи… Фермер подтянул его к полю… и испытал удовлетворение. Он помог в осуществлении одной из главных задач великих галактов.

В чем же состояла эта задача?

Объяснить так, чтобы поняли люди, невозможно. Но один из этапов решения задачи требовал увеличения пропорции тяжелых элементов относительно легких. В данном случае под тяжелыми подразумеваются те элементы, у которых в ядре не меньше двадцати протонов и множество нейтронов. То есть речь идет о таких элементах, которые никоим образом не участвовали в первоначальном создании Вселенной.

Для превращения легких элементов в тяжелые требовалась долгая-предолгая работа… Но ведь время, как ни крути, принадлежало великим галактам.

24 Калифорния

Восточное побережье США может считаться центром власти и культуры. (Конечно, многое зависит от того, о каком конкретно городе на Восточном побережье идет речь — о Нью-Йорке, Вашингтоне или Бостоне.) Но кое в чем Восточное побережье, безусловно, уступает Западному. Не только растущие повсюду пальмы и цветы так пленили Субраманьян. Майра с Ранджитом были шриланкийцами, они выросли среди экзотической зелени. Нет, самым лучшим свойством Калифорнии оказался теплый климат! В окрестностях Лос-Анджелеса не бывало морозов. Тут, похоже, даже прохладно никогда не бывало.

Словом, Пасадена, где Ранджиту, как выяснилось, предстояло работать, оказалась совсем неплохим местом. Ну, если, конечно, не считать землетрясений. Или лесных пожаров, которые в засушливые годы уничтожали целые кварталы. Или наводнений, уничтожавших другие кварталы, построенные на обрывистых склонах, потому что все участки на равнине уже были заняты. Наводнения губили дома после того, как относительно скромные пожары уничтожали большую часть кустов на склонах и возрастала опасность оползней.

Но ничего подобного могло и не произойти. По крайней мере, до того, как семейство Субраманьян упакует вещи и переберется куда-нибудь еще. Пока же ему здесь очень нравилось: идеальное место, чтобы растить ребенка. Майра укладывала Наташу в коляску и шла в супермаркет, где встречалась с другими молодыми мамами. Она считала, что никогда в жизни не была так счастлива.

А вот у Ранджита имелись кое-какие сомнения.

Все хорошее, что было в Калифорнии, ему нравилось так же, как и Майре. Он с большим удовольствием осматривал местные достопримечательности. Например, смоляные ямы Ла-Бреа в самом центре Лос-Анджелеса — там много тысячелетий назад увязли доисторические животные, и их кости сохранились до сих пор. Или киностудии с блестяще организованными экскурсиями. (Майра сомневалась, стоит ли везти Таши в такое шумное место, но в итоге малышка пришла в полный восторг.) Или обсерватория Гриффита с ее сейсмографами, телескопами и чудесным парком, где можно устроить пикник.

Не нравилась Ранджиту его работа.

Да, она давала ему все, что было обещано Т. Орионом Бледсоу, и кое-что, чего он вовсе не ожидал. Ранджиту предоставили просторный кабинет (три метра на пять с лишним) — правда, без окон, поскольку все учреждение располагалось под землей, на глубине почти двадцать метров. В кабинете стояли большой письменный стол и большое рабочее кресло, обтянутое натуральной кожей, а также несколько стульев попроще вокруг овального дубового стола — для гостей и рабочих встреч. Там было аж три компьютера с неограниченным доступом практически ко всему на свете. Теперь Ранджиту достаточно было нажать несколько клавиш, чтобы получить электронную копию математического журнала, едва ли не любого из тех, которые издавались в мире. Также он получал переводы — это было жутко дорого, но платило агентство со своего, по всей видимости, неисчерпаемого банковского счета. По крайней мере, не возникало проблем с переводом рефератов из журналов, издаваемых на языках, которые были безнадежно незнакомы Ранджиту.

Плохо то, что ему было совершенно нечего делать.

Первые дни получились довольно суматошными, поскольку Ранджиту пришлось обойти немало кабинетов по бюрократической линии: заказать и получить идентификационный беджик, подписать уйму документов — все как в любом крупном учреждении двадцать первого века. А потом — ничего.

К концу первого месяца Ранджит, который никогда не впадал в раздражительность, стал просыпаться мрачным почти каждое утро по рабочим дням. Правда, у него было лекарство от дурного настроения. Доза общения с Наташей, доза общения с Майрой — и все болезненные симптомы исчезали к концу завтрака. Но к ужину он возвращался домой в дурном расположении духа. Конечно, за свою нервозность он просил прощения у семьи.

— Я не хотел срывать зло на Таши и на тебе, Майра, но здесь я просто теряю время. Никто не говорит, чем мне заниматься. Кого ни спросишь, все только посмеиваются — мол, я сам должен это понять.

Но потом, поужинав, искупав Таши или поменяв ей подгузник, или просто подержав ее на руках — разве можно было остаться в мрачном настроении? Меланхолия развеивалась и не возвращалась до начала нового «рабочего» дня.

К концу второго месяца, однако, депрессия усугубилась. Избавиться от нее было не так просто, и Ранджит признался жене:

— Все хуже и хуже! Сегодня я поймал Бледсоу — а это не так легко, его никогда не застать в кабинете — и спросил напрямик, чем я должен заниматься. Он на меня посмотрел издевательски, и знаешь, что ответил? «Если вам удастся это узнать, пожалуйста, скажите мне». Похоже, он получил приказ нанять меня, но насчет моих должностных обязанностей ему ничего не сказали.

— Ты им понадобился, потому что знаменит и благодаря тебе их деятельность становится классом выше.

— Неплохая версия. Я и сам так думал, но вряд ли мы правы. Вся их деятельность настолько засекречена, что ни один сотрудник не ведает о том, кто работает в соседнем кабинете.

— Хочешь уволиться? — спросила Майра.

— Хм… Об этом я не думал. Честно говоря, не уверен, что смог бы уволиться, если бы даже захотел. Я столько всяких бумаг подписал… И потом, я ведь дал обещание Гамини.

— Если так, — сказала Майра, — просто научись любить свою работу. Почему бы тебе не взяться за эту задачу, о которой ты говорил? Насчет того, что Р равно NP? И кстати, завтра суббота, может, съездим с Таши в зоопарк?


В зоопарке, конечно, было чудесно, тогда как в мире дела, по своему обыкновению, шли из рук вон плохо. Что нового? В Аргентине — падеж многочисленных стад из-за новой разновидности коровьего бешенства. Было установлено, что штамм, вызвавший эпидемию, является биологическим оружием. Вот только не удалось выяснить, кто распространил эту заразу. Некоторые сотрудники в агентстве полагали, что это козни Колумбии или Венесуэлы, поскольку немало аргентинцев поступило на службу в международные миротворческие войска, пытавшиеся встать заслоном между армиями этих стран. (С этой ролью аргентинцы справлялись не очень хорошо, но и венесуэльцы, и колумбийцы их люто возненавидели.) И в остальных частях света было, по обыкновению, неспокойно. В Ираке по ночам взрывались автомобили, кого-то обезглавливали: две ветви иракского мусульманства, изничтожая друг друга, пытались доказать, что существует только одна истинная вера. В Африке число официально признанных войн возросло до четырнадцати, не считая нескольких десятков межплеменных конфликтов. В Азии Любимый Вождь северных корейцев разражался одним коммюнике за другим, обвиняя большинство других государств в распространении ложной информации о нем.

А в Пасадене никто ни с кем не сражался, и маленькая Таши Субраманьян радовала своих родителей. Ну какой еще ребенок так упорно пытался перевернуться в кроватке в столь нежном возрасте? И какой ребенок в столь нежном возрасте всегда спокойно спал почти полночи? Майра и Ранджит решили, что Наташа Субраманьян обязательно вырастет на редкость умной девочкой, чтобы там ни говорила Инь Тинь Янь, детский врач, наблюдаться у которой им посоветовали. Она старательно убеждала молодых родителей в том, что о способностях ребенка нельзя судить, пока ему не исполнится хотя бы четыре-пять месяцев.

Но хотя, на взгляд родителей, в этой области доктор Янь была не сильна, зато в остальном она показала себя весьма неплохим педиатром. В частности, она предлагала целый набор диагнозов для детского плача. Даже составила каталог разновидностей плача грудных детей, чтобы родители всякий раз с легкостью узнавали, отчего ребенок капризничает и как следует себя вести в этом случае: срочно что-то предпринять или просто не обращать внимания. Доктор Янь снабдила Майру и Ранджита аудиозаписями, чтобы они могли сравнивать с ними плач своей дочери.

Советники из агентства, где работал Ранджит, сделали все, что могли для молодой семьи. Подыскали симпатичную квартирку в микрорайоне, огороженном забором с воротами. Четыре комнаты, встроенная стиральная машина, выход к общему плавательному бассейну, увитый цветами балкон с видом на лежащий внизу Лос-Анджелес. И, что, пожалуй, было самым важным по тем временам, охрана из двадцати четырех человек, проверявшая всех подряд на входе и выходе. Более того, советники помогли Майре и Ранджиту выбрать самую лучшую химчистку, самых лучших доставщиков пиццы и самое лучшее бюро проката автомобилей (не ходить же пешком, пока они не обзаведутся собственной машиной, а то и двумя).

Майре дали названия престижных агентств, способных подыскать для нее помощницу по хозяйству, но она отказалась.

— Квартира не такая большая, — сказала она Ранджиту. — Много ли тут работы по дому? Пропылесосить, приготовить еду, постирать белье, вымыть посуду — вполне по силам.

— Уверен, ты справишься, — беспечно согласился Ранджит и получил недовольный взгляд.

— Уверена, мы справимся, — поправила Майра мужа. — Вот, смотри. На мне готовка — я это умею лучше, чем ты. А тебе, надеюсь, не составит труда мыть посуду. Стирка… Ты же умеешь обращаться со стиральной машиной? В инструкции к ней все подробно расписано. Поменять Таши подгузники, покормить — это мы можем делать по очереди, когда ты дома.

Вот так пункт за пунктом они распределили между собой работу по дому, от замены перегоревших электрических лампочек и рулонов туалетной бумаги до оплаты счетов. Ни он, ни она не хотели, чтобы домашние дела отдалили их друг от друга хоть на минутку сверх необходимого.

В это самое время армада полуторок мчалась на максимальной скорости, равной 0,94 скорости света. По временным меркам большинства неземлян, остаток пути они должны были проделать за ничтожно малое время. Но конечно, ни один человек об этом не знал, поэтому все девять миллиардов людей были заняты своими повседневными заботами.

Как-то вечером, когда Субраманьяны заканчивали мытье посуды после ужина, прозвучал голос из динамика:

— Доктор Субраманьян? Это Генри, охранник. Тут у ворот человек, он хочет с вами встретиться. Имя свое назвать отказывается, но говорит, что вы его знаете, потому что он бывший бойфренд Мэгги. Можно его впустить?

Ранджит вскочил на ноги.

— Гамини! — воскликнул он. — Конечно, конечно, впустите этого мерзавца и спросите, чего бы ему хотелось выпить!

Но это оказался вовсе не Гамини Бандара. Это был мужчина значительно старше закадычного друга Ранджита. Он нес под мышкой запертый на замок кейс. Открыв его, достал и вручил Ранджиту флеш-карту.

— Пожалуйста, посмотрите, — сказал он. — Мне не разрешено это видеть, поэтому я подожду снаружи. Миссис Субраманьян имеет право взглянуть, а ребенок, — он учтиво улыбнулся, — я думаю, не проболтается.

Усадив курьера в холле, Майра вставила флешку в плеер, и на экране появилась улыбающаяся физиономия Гамини.

— Прошу прощения за все эти шпионские игры, но тут у нас напряженка. Мы подотчетны правительствам пяти разных стран, да еще у ООН своя секретность, и… Хотя про это я вам в другой раз расскажу. Дело в том, что та, другая работа, насчет которой мы говорили, скажем так, созрела. Можешь приступать, если хочешь. А ты захочешь. Ты просто идиотом будешь, если откажешься. Но прежде чем я отвечу на все твои вопросы, есть еще одна маленькая вещь… Нет, по правде говоря, сначала должно произойти кое-что жутко большое. Пока не могу сказать, что именно, но ты обо всем узнаешь сам из новостей и тогда попрощаешься с Пасаденой. Будь наготове, Рандж. Пока это все, что мне позволено сказать, — кроме того, что я вас очень люблю!

Видеозапись закончилась, экран почернел.

Десять минут спустя, когда курьер забрал флешку и удалился, Майра достала бутылку, припасенную для особого случая. Она налила вино в бокалы, прислушалась, не плачет ли Наташа, и спросила:

— Ты понимаешь, что происходит?

Ранджит взял бокал, чокнулся с женой, глотнул вина и ответил:

— Нет. — Помолчав несколько мгновений, он улыбнулся. — Как бы то ни было, если я не могу доверять Гамини, то кому я могу доверять? Нам остается только ждать. Поживем — увидим.

Майра кивнула, выпила вина, сходила в детскую и, вернувшись, сказала:

— Похоже, долго ждать не придется.


Прошло всего три дня. Ранджит это время потратил на поиск по-настоящему огромных простых чисел для шифровальщиков, поскольку совесть не позволяла ему совсем ничего не делать. И вдруг он услышал какой-то шум за дверью. Выйдя из кабинета, увидел, что половина сотрудников спешит по коридору в зал, где стоял телевизор. Все сгрудились у экрана. В выпусках новостей показывали колонну в несколько десятков военных машин, проезжавшую сквозь прореху в каком-то заграждении.

— Корея! — крикнул мужчина, сидевший ближе других к телевизору. — Они входят в Северную Корею! А теперь заткнитесь все, дайте послушать!

И действительно, военная техника направлялась в Северную Корею. Судя по всему, огромная армия Любимого Вождя ничего не делала, чтобы остановить интервентов!

— Но это же безумие! — воскликнул мужчина, стоящий рядом с Ранджитом. — Наверное, что-то случилось!

Он не смотрел на Ранджита и не ждал от него отклика, но тот все же ответил с усмешкой:

— Не сомневаюсь, что-то случилось. Что-то грандиозное.

25 «Бесшумный гром»

В Пентагоне он значился под официальным названием, но те, кто его изобрел, построил и запустил, называли его «Бесшумным громом».

В полуночном мраке «Бесшумный гром» покинул свою колыбель — старое взлетное поле для «боингов» вблизи от Сиэтла, штат Вашингтон, — и полетел на запад, причем довольно лениво, со скоростью всего-то тысяча километров в час. Темноту выбрали не для того, чтобы он был незаметен для любого врага. К услугам любого врага и вообще кого бы то ни было имелось небо, напичканное спутниками, которые следили за любыми передвижениями.

Было еще темно, когда несколько часов спустя «Бесшумный гром» завершил гигантский путь через Тихий океан и рухнул («будто камень», сказал впоследствии пилот) почти до уровня моря. Затем он проскользнул над водой между островами Хонсю и Хоккайдо и полетел над Японским морем.

Вот тогда-то темнота и стала преимуществом для тех, кто вел «Бесшумный гром». Они не опасались, что «Бесшумный гром» будет замечен шустрыми репортерами на японских островах и эта новость появится в утренних газетах. Радары, принадлежавшие крошечным армейским частям в Аомори и Хакодате, конечно, что-то засекли. Но это не имело ни малейшего значения. У Японии не было оружия, способного причинить хоть малейший вред «Бесшумному грому». Впрочем, двенадцатью часами ранее японские генералы получили крайне секретное предупреждение: американцы собираются направить в данный район экспериментальный самолет и рассчитывают на невнимательность любезных союзников.

Над Японским морем «Бесшумный гром» снова взмыл на двенадцать тысяч метров. Западное побережье этого моря принадлежало русским, и, конечно, русские не испытывали недостатка в радарах более мощных, чем японские. Но и это не имело никакого значения. Российская военная верхушка также знала о том, что «Бесшумный гром» не представляет угрозы — по крайней мере, для нее.

Когда пилот и штурман решили, что цель достигнута, «Бесшумный гром» сбросил скорость, завис и освободился от груза. Этот груз — атомная бомба умеренной мощности и медная труба диаметром не более сорока сантиметров — изумил бы специалиста по оружию за десять лет до описываемых событий, но «Бесшумному грому» было этого вполне достаточно, чтобы выполнить свою задачу.

Перед операторами появилась карта Северной Кореи, на которую наложился длинный узкий овал — зона действия оружия.

На эту карту на борту «Бесшумного грома» не смотрел ни один человек, потому что ни одного человека там не было. Капитан и экипаж находились в штате Вашингтон, а карта — на телеэкране перед ними.

— Похоже, порядок, — сказал пилот, американец, бомбардиру — так уж вышло, русскому. — Применить маскировку.

— Есть, — ответил бомбардир, и его пальцы забегали по клавиатуре.

По краям овала появились черные полоски: река Ялу на севере и западе, демаркационная линия между Северной и Южной Кореей, побережье Тихого океана к югу и северу. Конечно, эти границы не были материальны. Ничто материальное не выдержало бы того, что стремились замаскировать эти люди, а разработка электронных полей, призванных выполнить маскировку, была одним из самых сложных моментов в подготовке «Бесшумного грома» к выполнению боевой задачи.

— Все готово, — сообщил бомбардир пилоту.

— Мы на позиции? — спросил пилот у штурмана-китайца, и когда тот ответил утвердительно, пилот перекрестился. Этот человек считал себя отошедшим от веры католиком, но бывали случаи, когда он сомневался в своей нерелигиозности. — Огонь, — приказал он бомбардиру, и впервые в мировой истории страна проиграла войну — окончательно и бесповоротно, — притом что никто не пострадал.


На самом деле это было не совсем так.

В державе Любимого Вождя умерли несколько кардиологических больных. В момент электромагнитного удара, по мощности превышавшего разряд молнии, у них отказали пейсмейкеры — приборы для регулировки сердечного ритма. Но немногочисленные корейцы, обладавшие столь дорогой западной техникой, были высокопоставленными лицами, и никто по ним не горевал. Еще была горстка неудачников, летевших на легких самолетах. Погибшие при крушениях тоже были в больших чинах — невелика потеря. В целом при смене режима в Северной Корее жертв оказалось гораздо меньше, чем тех, кто погиб за выходные в автомобильных авариях во всех странах Запада.

За долю секунды вышли из строя все телефонные сети Любимого Вождя. Перемкнуло почти все линии электропередач. Любое оружие сложнее пистолета перестало стрелять — а разнообразным оружием Северная Корея была прямо-таки напичкана. Оставшись без телефона и радио, никто не понимал, что происходит, и правительство оказалось беспомощным — ну разве что можно непосредственно поруководить теми, до кого докричишься. Страна перестала быть угрозой для кого бы то ни было, потому что, в сущности, на этом участке поверхности земного шара больше не существовало страны как таковой.

Но вообще-то в ходе этой войны, которую и войной можно назвать с большой натяжкой, произошло одно маленькое сражение.

Это случилось из-за одного твердолобого полковника, чье подразделение стояло под Кэсоном. Понять, что происходит, он, естественно, не мог, но хотя бы сообразил, что его полку грозит опасность. Как и подобает настоящему служаке, он собрал подчиненных, раздал им все, что стреляло, и отправил в атаку через границу.

Далеко они не ушли.

Они не успели даже пересечь минное поле перед демаркационной линией. Полдесятка солдат в первой цепи сразу подорвалось, еще десять погибло, когда открыли огонь южнокорейские пограничники. Но стрельба прекратилась, как только пограничники увидели, что северокорейские солдаты идут вперед медленно и осторожно, держа руки над головой.

К этому времени о происходящем начали узнавать во всем мире… и не только в нашем мире.

Электронный рев этого оружия был услышан в других участках Галактики, когда он туда добрался, можно сказать, ползком — на скорости 300 000 километров (для старомодных народов вроде американского — 186 000 миль) в секунду — то есть на скорости света.

Случайно вышло так, что армада полуторок зафиксировала ударную волну, когда находилась на расстоянии 15 световых лет от Земли. Им не составило труда выяснить, что волна бежит от той самой планеты, чье население они собирались уничтожить.

Никто на Земле об этом, естественно, не догадывался.

В свою очередь, ни машинники, ни прочие расы-помощницы великих галактов не знали о случившемся в Северной Корее. Поэтому они, внемля неблагозвучному космическому шуму, сделали ряд закономерных, но ошибочных выводов.

Этот электромагнитный рев через несколько лет достиг всех планет, подвластных великим галактам. Добрался он и до извилин в потоках темной материи, которые служили местом обитания ближайшего к Земле скопления самих великих галактов. И это возымело нехорошее действие. Оно запросто могло закончиться большой бедой, причем закончиться раз и навсегда.

Причина крылась в устройстве, названном его обладателями «Бесшумным громом».

Прочее оружие, которым владели земляне, не представляло угрозы, поскольку с его помощью производились либо химические взрывы, либо ядерные. Столь мелкие события не вызывали опасений у небарионных великих галактов. Однако «Бесшумный гром» давал взрывы, при которых испускались совершенно иные частицы. Они могли угрожать безопасности великих галактов. Конечно, речь идет не о примитивном прототипе, обезвредившем Любимого Вождя, а о более совершенных образцах оружия. Пусть таковых еще не существует, но эти неугомонные земляне очень скоро их изобретут — если это будет им позволено.

Конечно, никто не собирался пускать дело на самотек. Подготовка к тотальному истреблению землян пошла полным ходом. Как только они исчезнут, перестанет существовать и проблема.

В знаменитой оперетте Гилберта и Салливена «Микадо» запутавшийся в плутнях Ко-Ко так объясняет императору свою ошибку: «Когда ваше величество говорит: „Пусть это будет сделано“, это почти сделано — точнее, фактически это уже сделано, потому что воля вашего величества — это закон. Ваше величество говорит: „Убить этого джентльмена“ — и джентльмен уже почти мертв…»[17]


Вплоть до этого момента вопрос о полном истреблении человечества еще не был решен окончательно. То есть сами великие галакты, отдав такое распоряжение, продолжали следить за ситуацией, допуская мизерную возможность того, что обстоятельства изменятся и им захочется пощадить землян.

Но теперь они такой вариант исключили полностью, выбросили саму мысль о пощаде из своего сознания (или правильнее сказать — сознаний?), чтобы предаться более срочным и, уж конечно, более занимательным делам. Одной из таких приоритетных проблем была звезда класса белых карликов, которая забрала столько вещества у соседа, красного гиганта, что могла в любой миг превратиться в сверхновую звезду класса IA. Также требовал немедленного разбирательства ряд сообщений от соратников из других галактик. Кроме того, стоял животрепещущий вопрос, следует ли отделить еще одну фракцию наподобие «Билла», чтобы она проследила за небольшой, но быстро движущейся второстепенной галактикой, чья орбита могла в ближайшем будущем (какие-то четыре-пять миллионов лет) пересечься с орбитой их собственной галактики.

В этом важном списке маленькая планета, которую ее обитатели именовали Землей, значилась одним из последних пунктов. С какой стати великим галактам переживать из-за нее? В первый раз, что ли, им выпала неприятная работенка? За тысячи миллионов лет с тех пор, как они волей-неволей сделались правителями части Вселенной, им встретились 254 столь же опасные расы, и 251 из них пришлось уничтожить. Только три получили шанс исправиться, поскольку исходящую от них угрозу великие галакты не сочли критической.

Вряд ли земляне имели шансы стать четвертым народом-счастливчиком.

26 На пороге мира

На Земле царили смятение и тревога. По правде говоря, смятение было радостное: никого не огорчало, что наконец-то Любимый Вождь (с его показной скромностью, с искусственными располагающими манерами, а также с миллионной армией и ядерными ракетами) стал достоянием истории. Однако возникали вопросы. По какому праву Америка свергла правящий режим в другой стране? И черт побери, как ей это удалось?

На эти вопросы никто не отвечал. Американское правительство лишь объявило, что будет опубликовано заявление, но когда — не уточнило. Специалисты по оружию в разных странах мечтали заполучить для исследования обломки «Бесшумного грома», но не заполучили. От «Бесшумного грома» осталась только раскаленная добела металлическая пыль, которая быстро остыла.

Агентства новостей лезли вон из кожи. Не прошло и часа после того, как «Бесшумный гром» изничтожил царство Любимого Вождя, а над онемевшей в электронном смысле страной уже кружили вертолеты южнокорейских и японских телекомпаний.

Слушать было почти нечего, зато было на что посмотреть — благодаря телекамерам, нацеленным на прежде почти безлюдные, а ныне запруженные проспекты Пхеньяна, на небольшие группы военных, беспомощно стоящих рядом с бесполезными самолетами на аэродромах. Одиночные северные корейцы, не в силах сдержать гнев, пытались стрелять по вертолетам из отказавшего оружия.

Некоторые камеры также показывали вертолеты, кружившие подальше от людей с пистолетами и винтовками. Эти машины прибыли из тех же городов, что и репортеры новостных компаний, но их миссия заключалась не в наблюдении, а в оповещении. Каждый вертолет был оборудован мощным громкоговорителем, а к каждому громкоговорителю был приставлен беженец из Северной Кореи. Летая над родными городами и селами, эти люди снова и снова повторяли сообщение, состоявшее из четырех частей.

Правлению так называемого Любимого Вождя пришел конец. Его будут судить за государственную измену, за нарушения прав человека и за то, что он морил голодом целое поколение нашего народа.

Северокорейская армия распущена. Она не служит какой-либо полезной цели. Никто не будет на вас нападать. Все солдаты могут разойтись по домам, вернуться к мирному труду.

Вам в скором времени будет предоставлена гуманитарная помощь — продукты питания и прочие необходимые вещи. Всем с этого дня пожизненно гарантирована норма питания, необходимая для здоровья и роста.

И наконец, теперь вы имеете право тайным голосованием выбирать тех, кто будет вами править.

Очень многие из произносивших эти слова затем добавляли, заливаясь слезами:

— Я тоже возвращаюсь домой!

27 «Pax per fidem»

Гамини не стал мучить своих коллег ожиданием. Прождать пришлось не больше тридцати шести часов, и в это время им — как и всем остальным в мире — было чем заняться. И не только по работе: новости сыпались одна другой сенсационнее. Телевидение то и дело показывало, как в Северную Корею входят войска, которым никто не оказывает сопротивления. Войска эти были безоружны, если не считать шокеров и генераторов шума. Они беспрепятственно продвигались по территории страны, которая прежде была неприступной крепостью Любимого Вождя. Добавьте к этому еще непрерывную трескотню комментаторов, каждый из которых пытался высказывать собственные догадки и мнения.

Но вот наконец на экране возникло нечто такое, что вселило надежду на получение ответов.

Это случилось после ужина. Майра пошла укладывать Наташу спать, и Ранджит снова включил телевизор. В следующее мгновение он изумленно вскрикнул, и Майра вернулась в гостиную.

— Посмотри, — сказал Ранджит. — Может, наконец-то правдивая информация.

Перед трибуной стоял японец. Его никто не представил. Он просто заговорил спокойно и сдержанно.

— Здравствуйте. — У него явно не было привычки к телекамерам. — Меня зовут Арицуне Меюда. Некоторое время я был представителем Японии в Организации Объединенных Наций. Теперь я руковожу организацией, которую мы называем «Pax per fidem». Это сокращение от «Pax in orbe Terrarum per fidem», что в переводе означает: «Мир на Земле через прозрачность». Мы — те, кто отвечает за события на Корейском полуострове.

В связи с тем, что данная операция проводилась в условиях секретности, хватает домыслов и по поводу самой операции, и по поводу ее последствий. Теперь мы можем дать вам некоторые ответы, объяснить, какие именно события произошли и что они означают. Сейчас перед вами выступит человек, чьими стараниями все это стало возможно.

Лицо Меюды исчезло с экрана, и на его месте возник высокий, бронзовокожий, пожилой, но еще крепкий мужчина. Увидев его, Майра ахнула.

— О боже! — тихо воскликнула она. — Это же…

Но она не успела договорить. Ее опередил Меюда.

— Представляю вам генерального секретаря ООН господина Роонуи Теарии.

Роонуи Теарии не стал тратить время на преамбулу.

— Позвольте начать с заверений в том, что в Корее не произошло ничего неправильного. Это не война, не оккупация. Это необходимая полицейская операция, одобренная тайным, но единогласным решением Совета Безопасности ООН.

Чтобы объяснить, как это произошло, мне нужно вернуться к ситуации, существовавшей несколько лет назад. Многие из вас вспомнят, что в то время шли бурные дискуссии о том, как три самые могущественные мировые нации — Россия, Китай и Соединенные Штаты — пытались организовать конференцию сверхдержав для поиска методов прекращения локальных войн, то и дело вспыхивающих на планете. По мнению многих комментаторов, случившееся в ту пору было возмутительно и даже постыдно, и это мнение сложилось на основе опубликованной информации. Ходили слухи, что план этих трех государств провалился по нелепой причине: они не смогли договориться о том, в каком городе провести эту конференцию.

Однако теперь я должен вам признаться, что на самом деле тот эпизод был обманным маневром. Это было сделано по моей инициативе. Необходимо было скрыть тот факт, что руководители трех стран ведут крайне секретные переговоры по вопросу чрезвычайной важности.

Вот он, этот вопрос: как и когда применить новое несмертельное, но исключительно мощное оружие, чье название — «Бесшумный гром» — всем вам теперь известно? Речь шла и о том, стоит ли вообще его применять.

Решиться на эту акцию помог страх: каждая из этих стран узнала от своей собственной, очень эффективно работающей разведки, что оба других государства разработали оружие типа «Бесшумного грома» и спешат его испытать в деле. У всех трех правителей имелись советники, которые убеждали их срочно обзавестись этим оружием, чтобы использовать его для уничтожения экономики двух других стран, а свою страну сделать единственной мировой сверхдержавой.

Следует отдать должное всем правителям: они отвергли этот план. На тайных встречах они договорились о том, что «Бесшумный гром» будет передан Организации Объединенных Наций.

Несколько секунд Роонуи Теарии молчал. Когда-то говорили, что этот импозантный мужчина — самый сильный человек на его родном Марупути, крошечном островке Французской Полинезии. Наконец он улыбнулся и торжественно произнес:

— И они сделали это, благодаря чему мир избежал ужасного конфликта, который мог бы привести к непредсказуемым результатам.

Пока Генеральный секретарь ООН выступал, Майра и Ранджит успели не раз ошеломленно переглянуться. Но это было еще не все. Последовали другие удивительные новости: супруги, забыв о сне, не отходили от телевизора. Еще почти час продолжалось выступление Роонуи Теарии, а потом довольно долго дискутировали политические комментаторы со всего мира. Когда Майра с Ранджитом наконец решили лечь спать, они все еще пытались понять смысл происходящего.

— Так вот чем занимался Теарии, — проговорил Ранджит, чистя зубы. — Организовывал этот самый «Pax per fidem» с людьми из двадцати разных стран.

— Причем все это нейтральные страны, — заметила Майра, взбивая подушки. — К тому же они островные. И слишком маленькие, чтобы для кого-то представлять угрозу.

Крепко задумавшийся Ранджит прополоскал рот.

— На самом деле, — сказал он, вытирая лицо полотенцем, — если посмотреть на результаты, все не так уж плохо. Как думаешь?

— Ты прав, — согласилась Майра. — Северная Корея всегда угрожала миру.

Ранджит задержал взгляд на своем отражении в зеркале.

— Если Гамини приедет, — проговорил он, — неплохо бы зазвать его в гости.


В гости Гамини явился с цветами для Майры, с огромной китайской погремушкой для малютки, с бутылкой корейского виски для Ранджита и с целой горой извинений — для всех.

— Простите, что я так долго не появлялся, — сказал он, поцеловав Майру в щеку и крепко обняв Ранджита. — Совсем не хотел оставлять вас, так сказать, в подвешенном состоянии, но мы с отцом задержались в Пхеньяне. Нужно было убедиться, что там все идет должным образом, а потом нам пришлось наведаться в Вашингтон. Президент на нас жутко сердится.

— Сердится? — удивился Ранджит. — Почему? Не хочешь ли ты сказать, что он был против этой акции?

— Конечно нет. Дело в том, что на приграничной территории на участке в пару гектаров серьезно досталось американской и южно-корейской оборонительной технике. Как, впрочем, и северокорейской. — Гамини пожал плечами. — Но ведь мы ничего не могли поделать. По ту сторону границы у старины Любимого хватало опасного вооружения. Мы должны были обеспечить стопроцентное уничтожение северокорейского арсенала, а приграничная полоса очень узка. Президент это тоже, конечно, понимает. Но кто-то сдуру пообещал ему, что все американское останется нетронутым, а теперь выведен из строя убийственный американский хайтек стоимостью без малого четырнадцать миллиардов долларов. Кстати, Рандж, ты когда-нибудь откупоришь эту бутылку?

Ранджит, все это время смотревший на своего друга детства с нескрываемым изумлением, свинтил пробку. Майра принесла стаканы. Наливая виски, Ранджит спросил:

— Это грозит вам неприятностями?

— Да нет, ничего серьезного. Президент переживет. И раз уж мы о нем заговорили… он передает тебе кое-что.

«Кое-что» оказалось конвертом с официальным штампом Белого дома. Каждый взял свой стакан. Ранджит глотнул, поморщился и вынул письмо из конверта.

Уважаемый мистер Субраманьян!

От имени народа Соединенных Штатов я благодарю Вас за Вашу работу. Однако теперь я вынужден освободить Вас от занимаемого поста и попросить, чтобы Вы заняли еще более важный пост, который, боюсь, связан с еще более высокой секретностью.

— Подписал собственноручно, — гордо проговорил Гамини. — Не с помощью факсимильной машины. Я сам видел.

Ранджит отставил стакан с виски. Он не собирался допивать.

— Гамини, — спросил он, — насколько велика твоя личная роль во всем этом?

Гамини рассмеялся.

— Моя? Да почти никакая. Я мальчик на побегушках у своего отца. Он говорит, что нужно делать, и я делаю. Ну вот, к примеру, добровольцев в Непале набирал.

— Я давно хотела тебя об этом спросить, — заметила Майра, тактично нюхая виски, но не собираясь пробовать. — При чем тут непальцы?

— Причин две. Во-первых, их прадеды служили в британской армии. Тогда они назывались гурками и были самыми выносливыми и опытными воинами. А самое главное — непальцы внешне ничуть не похожи на американцев, русских или китайцев, поэтому в Северной Корее не учат с колыбели их ненавидеть. — Он тоже понюхал виски и поставил стакан. — Они такие же, Рандж, как ты и я, — добавил Гамини. — Вот почему мы можем быть полезны для «Pax per fidem». Ну так как? Могу я тебя сегодня же записать в добровольцы?

— Расскажи побольше, — поспешно вмешалась Майра, не дав мужу возможности ответить. — Чем придется заниматься Ранджиту?

Гамини усмехнулся.

— Ну… не тем, что мы хотели предложить ему раньше. Я думал, что ты сможешь стать помощником моего отца, но в то время Ранджит Субраманьян еще не был знаменит.

— А теперь? — поторопила его Майра.

— На самом деле мы еще должны это решить, — признался Гамини. — Ты согласишься работать на совет, а у совета наверняка будут к тебе какие-то просьбы — к примеру, выступать от его имени на пресс-конференциях, пропагандировать идею «Pax per fidem» в мире…

Ранджит насмешливо свел брови, но на самом деле не хотелось шутить.

— Не стоит ли мне узнать об этом побольше, прежде чем соглашаться?

Гамини вздохнул.

— Старый добрый Ранджит во всей красе. Я надеялся, что ты увидишь свет в конце туннеля и согласишься сразу. Но пожалуй, на твоем месте я бы тоже захотел узнать побольше. Поэтому привез тебе кое-что почитать.

Он достал из брифкейса пухлый конверт.

— Назовем это, Рандж, твоим домашним заданием. Думаю, будет лучше всего, если вы прочитаете это вдвоем и сегодня же обсудите. А завтра я приеду к завтраку и задам тебе главный вопрос.

— Какой вопрос? — осведомился Ранджит.

— Ну… хочешь ли ты помочь нам спасти мир. А ты что подумал?


В этот вечер с Наташей играли меньше, чем обычно. Она устроила родителям показательный плач в знак того, что заметила это, но уже через две минуты заснула, а Майра с Ранджитом засели за «домашнее задание».

В конверте оказалось два комплекта документов. Один представлял собой нечто вроде проекта Конституции для страны, еще совсем недавно называвшейся Северной Кореей и подчинявшейся череде диктаторов. Ранджит и Майра внимательно прочитали эти документы, но большая их часть носила процедурный характер — вроде Конституции США, с которой оба познакомились еще в школьные годы. Однако кое в чем Конституция новой страны отличалась от американской. К примеру, было несколько уникальных параграфов, в том числе и утверждавший, что страна никогда, ни при каких обстоятельствах не вступит в войну — а это сильно напоминало Конституцию Японии, которую после Второй мировой составили для японцев американцы. Другой параграф вообще не походил на фрагмент какой бы то ни было конституции. В нем описывались весьма необычные методы отбора офисных работников, предполагавшие серьезное знакомство с компьютерной техникой. Третий параграф настойчиво рекомендовал каждому учреждению в стране — включая не только правительственные организации всех уровней, но также научные, образовательные и даже религиозные — допускать наблюдателей ко всем направлениям своей деятельности.

— Наверное, это и есть та самая прозрачность, о которой говорил Гамини, — заметил Ранджит.

Второй документ касался более насущных дел. Он информировал о том, как Генеральный секретарь ООН, соблюдая максимальный уровень секретности, позаботился о создании независимого совета государств, под эгидой которых планировалось осуществлять «Pax per fidem». Были перечислены члены этого совета, начиная от Багамских островов, Брунея и Кубы и заканчивая Тонгой и Вануату. Входила в этот список и Шри-Ланка. Также здесь более внятно трактовалось понятие прозрачности. Члены совета «Pax per fidem» наделялись полномочиями для создания независимой инспекции, к работе которой предъявлялись все те же требования прозрачности.

— Думаю, — сказала Майра, когда они наконец выключили свет, — тебе хотят предложить работу в этой инспекции.

Ранджит зевнул.

— Может быть, но прежде чем соглашусь, я постараюсь получить более ясное представление о том, чем мне предстоит заниматься.


На следующее утро Гамини постарался ответить на все вопросы, возникшие у Майры и Ранджита.

— Я поговорил с отцом насчет твоих будущих обязанностей, — сказал он. — Свободы, Рандж, у тебя будет хоть отбавляй. Он уверен, что в рамках «Pax per fidem» ты сможешь ездить куда угодно и видеть все, чем мы занимаемся, с одним-единственным исключением. Это исключение — все, что связано с «Бесшумным громом». Ты не будешь знать о том, сколько у нас оружия и что мы собираемся сделать с его помощью. Это неизвестно никому, кроме членов совета. Но все остальное — пожалуйста. Ты сможешь присутствовать на большинстве заседаний совета и ставить на обсуждение любые возникающие проблемы.

— Но давай допустим, — вмешалась Майра, — что Ранджит выявил проблему и поставил ее на обсуждение, только никаких мер принято не было.

— Тогда он имеет право сообщить об этом мировой прессе, — ответил Гамини. — Вот что означает «прозрачность». Ну, Рандж, что скажешь? Будут еще вопросы, прежде чем ты присоединишься к нам?

— Будет несколько, — мягко проговорил Ранджит. — Насчет членов совета. С твоих слов я знаю, что они время от времени заседают. И о чем они говорят на своих заседаниях?

— Ну, — сказал Гамини, — в основном о планировании. Нельзя устраивать смену режима, не позаботившись о том, чтобы после такой операции население представляло собой общество, способное выжить в новых условиях. Это мы усвоили на опыте Германии после тысяча девятьсот восемнадцатого года и в Ираке после две тысячи третьего. Дело не только в том, чтобы как можно скорее обеспечить население продуктами питания и электроэнергией, чтобы мобилизовать местную полицию на борьбу с мародерством и так далее. Нужно дать людям возможность сформировать собственное правительство. И конечно, надо думать о будущем. Кое-где идут локальные войны, в других местах существует угроза возникновения вооруженных конфликтов, и совет следит за всеми такими регионами.

— Погоди минутку, — снова вмешалась Майра. — Ты имеешь в виду, что «Бесшумный гром» может быть применен в других уголках планеты?

— Дорогая Майра, — широко улыбнулся Гамини, — почему ты решила, что мы собираемся остановиться на Северной Корее? — Тут он заметил, как Ранджит и Майра изменились в лице, и несколько обиженно спросил: — В чем дело? Не хотите же вы сказать, что не доверяете нам?

Ответила Майра — вернее, это был не ответ на последний вопрос Гамини, а реакция на все сказанное им:

— Гамини, ты, случайно, не читал книгу под названием «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый»? Она вышла в Англии в середине прошлого века, и написал ее Джордж Оруэлл.

Гамини нахмурился.

— Конечно читал. Мой отец — большой поклонник Оруэлла. Хотите сказать, что мы уподобляемся Старшему Брату? Но не забывайте: Генеральный секретарь ООН получил у Совета Безопасности единодушное одобрение всех наших действий!

— Я не это имею в виду, дорогой мой Гамини. Помнишь, как разделен мир в книге Оруэлла? Там всего три государства: Океания, под которой Оруэлл подразумевал прежде всего Америку, Евразия, то есть Россия, которая в ту пору еще была Советским Союзом, и Остазия, то есть Китай.

Тут Гамини обиделся не на шутку.

— Ну будет тебе, Майра! Это уже слишком. Не думаешь же ты, что страны, которые создали «Pax per fidem», собираются поделить между собой мир?

Майра вновь ответила вопросом на вопрос:

— Гамини, я не знаю, какие у них намерения. Надеюсь, что самые благие. Но если все-таки они вознамерятся поделить мир, что сможет им помешать?


Когда Гамини ушел (оставшись их другом, и очень близким другом, с которым они теперь могли видеться очень редко), Ранджит обратился к жене:

— Ну и что же нам теперь делать? Президент освободил меня от работы в Пасадене. Я сам отказался от должности, которую он предложил через Гамини. — Ранджит нахмурился и добавил: — Отец Гамини тоже хотел, чтобы я согласился. Думаю, его не обрадует мой отказ. Интересно, в силе ли еще предложение поработать в университете.

28 Работа

Какими бы отрицательными чертами характера ни был наделен доктор Дхатусена Бандара, среди них не было мстительности. Университет с распростертыми объятиями принял доктора (пусть и почетного) Ранджита Субраманьяна в качестве преподавателя на математическом факультете. К работе он смог приступить сразу же, а следовательно, и зарплату ему стали начислять с первого же дня. Кроме того, университет охотно подыскал должность и для доктора (не почетного, зато самого настоящего) Майры де Соуза-Субраманьян. Конечно, было принято во внимание, что у нее не такая высокая ученая степень, как у ее мужа, следовательно, и жалованье должно быть поменьше. Но все же…

Но все же они полетели на Шри-Ланку!

Если президент Соединенных Штатов и был недоволен отказом Ранджита, он по этому поводу ничего не сказал. Да и никто другой это никак не прокомментировал. Ранджит забрал из кабинета личные вещи, и в этом ему помог служащий, по совместительству сотрудник Департамента внутренней безопасности. Но домой к Майре и Ранджиту никто не явился, никто не провожал их в аэропорту, никто не тревожил на борту самолета. Наташа смирно сидела в детском кресле.

А в аэропорту Коломбо их, конечно же, встретила мефрау Форхюльст, решившая, что они должны снова поселиться в ее доме.

— Пока не найдем квартиру, — сказала Майра, обнявшись с Беатрикс.

— Живите, сколько хотите, — ответила мефрау Форхюльст. — Йорис в этом со мной солидарен.


В пору учебы, когда Ранджиту хотелось как можно скорее выбраться отсюда, университетские аудитории казались ему маленькими, тесными. Но теперь новоиспеченному профессору любая аудитория представлялась залом суда, в котором он — обвиняемый. Глаза юношей и девушек следили за каждым его движением, студенты ждали великих откровений от доктора Субраманьяна, погружения в самые потаенные глубины мира математики.

Но Ранджит думал не только о том, как насытить этих жадных до знаний птенцов, но и о том, чем именно их кормить. Когда ученый совет университета утверждал Ранджита на должность профессора, его обязанности никто строго не оговаривал. Ему самому следовало решить, чему он будет учить студентов. А для этого нужен был план.

Но у Ранджита не было плана.

Он понимал, что ему нужна помощь. И надеялся на содействие доктора Давудбхоя, который столь благородно повел себя в деле о похищенном пароле преподавателя математики.

Доктор Давудбхой по-прежнему работал в университете. В результате естественного отбора (кто-то умер, кто-то ушел на пенсию) он поднялся на пару ступеней по служебной лестнице. Однако, когда Ранджит обратился к Давудбхою за помощью, оказалось, что он мало чем может помочь.

— О, Ранджит! — обрадовался он. — Можно, я буду вас так называть? Вы же понимаете, в нашем маленьком университете не так много звезд мирового уровня. Ученый совет очень хочет, чтобы вы работали здесь, но понятия не имеет о том, что с вами делать. Вы же понимаете, что на самом деле вам не обязательно надрываться на преподавательском поприще? У нас на факультете мало сотрудников, которые в основном занимаются научными исследованиями, однако такая возможность есть.

— Гм, — задумчиво произнес Ранджит. — Пожалуй, я мог бы заняться некоторыми знаменитыми старыми проблемами вроде тех, которыми занимались Риман, Гольдбах, Коллац…

— Конечно, — кивнул Давудбхой, — но пока не попробуете, не отказывайтесь от преподавания. Почему бы нам не устроить пару-тройку коротких семинаров для практики?

Ранджит решил подумать над этим предложением и собрался уже уходить, как вдруг Давудбхой сказал:

— Вот еще что, Ранджит. Вы были правы насчет Ферма, а я ошибался. Не так часто в жизни мне приходилось говорить такие слова. Видимо, я должен доверять вашему мнению.


Ранджиту было приятно услышать о том, что проректор доверяет его мнению. Сам же он собственному мнению доверял не слишком. Его первый семинар получил название «Основы теории чисел».

— Я дам студентам короткий обзор темы, — сказал он доктору Давудбхою, и тот немедленно привел в действие все необходимые механизмы.

Курс из четырехчасовых занятий был рассчитан на шесть недель и предназначался для второкурсников, третьекурсников и выпускников. Численность групп не должна была превышать двадцать пять человек.

Этой теме Ранджит уделял мало внимания с тех пор, как его зачаровала теорема Ферма. Поэтому он основательно покопался в университетской библиотеке и стал преподавать по учебникам, стараясь держаться страниц на двадцать впереди опасных студентов, на редкость въедливых и сообразительных, записавшихся на его семинар.

Увы, студенты быстро поняли, чем он занимается. Как-то вечером Ранджит признался Майре:

— Я им скучен. Читать учебник они могут не хуже меня.

— Глупости, — успокаивающе проговорила Майра.

Но затем Ранджит пересказал несколько вежливых, но нелицеприятных замечаний, сделанных студентами, и Майра задумалась.

— Понимаю, — кивнула она сочувственно. — Тебе нужен более тесный контакт с ними. Почему не показать какие-нибудь фокусы с бинарной арифметикой?

Идей получше у Ранджита не было, поэтому он последовал совету жены и продемонстрировал ученикам «русское умножение», счет на пальцах и фокус с лежащими в ряд монетами. Монеты на этот раз были настоящие. Ранджит просил кого-нибудь завязать ему глаза, а в это время другой студент накрывал часть монет. Майра оказалась права: студенты заинтересовались. Два-три попросили показать что-нибудь еще. Ранджит был вынужден снова наведаться в библиотеку, где обнаружил старое издание книги Мартина Гарднера[18] с математическими играми и головоломками. Шесть недель семинара прошли как по маслу.

Вернее, ему так казалось.

А потом доктор Давудбхой пригласил его к себе в кабинет.

— Надеюсь, у вас это не вызовет возражений, Ранджит, — сказал Давудбхой, наливая гостю и себе по бокалу шерри. — Время от времени — в особенности когда идет апробация нового курса — мы просим студентов дать оценку преподавателям. Я как раз читал мнения о ваших семинарах.

— Гм, — проговорил Ранджит. — Надеюсь, что все в порядке.

Проректор вздохнул.

— Боюсь, не совсем, — сказал он.


И действительно, не все оказалось в порядке. Дома за ужином Ранджит признался жене и мефрау Форхюльст:

— Некоторые заявили, что вместо того, чтобы учить их математике, я показываю фокусы, как в ночном клубе. И почти всем не понравилось, что я преподаю по учебнику.

— А мне казалось, что фокусы им были интересны, — нахмурив брови, проговорила мефрау Форхюльст.

— Но они пишут, что записались на мои семинары не для этого. — Ранджит рассеянно очищал от кожуры апельсин. — Наверное, студенты правы, но просто не знаю, чего они хотят.

Майра погладила мужа по руке и взяла у него дольку апельсина.

— Что ж, — сказала она, — ты ведь для того и согласился на этот семинар: посмотреть, получится или нет. Судя по всему, не получилось; значит, теперь ты попробуешь что-то другое. — Она промокнула губы салфеткой, наклонилась и поцеловала Ранджита в макушку. — Давай искупаем Таши, а потом мы с тобой поплаваем в бассейне. Надеюсь, это нас подбодрит.

Они сделали и то и другое. И действительно, купание в бассейне подняло им настроение. В поместье Форхюльстов почти все обладало таким ободряющим свойством. Прислуга явно гордилась знаменитыми гостями, и, конечно, все были без ума от Наташи. Правда, Майра тратила час-два в день на поиски квартиры, куда бы они втроем могли переехать, но пока безуспешно. То есть что-то попадалось, но мефрау Форхюльст сразу указывала на недостатки: плохой район, слишком далеко от университета, комнаты маленькие или темные либо и то, и другое, и третье. Конечно, легко придраться к любой квартире — что и делала с упоением мефрау Форхюльст.

— Ты же понимаешь, — сказала Майра мужу однажды, когда они улеглись спать, — она хочет, чтобы мы остались. Ей одиноко, пока Йорис в отъезде.

— Угу, — сонно отозвался Ранджит, потом зевнул и добавил: — А вообще-то бывают проблемы и посерьезнее.

Он, разумеется, был прав. Любые желания молодых супругов удовлетворялись без малейших усилий с их стороны, а про цену проживания и говорить не приходилось. Ранджит умолял Беатрикс позволить им с Майрой компенсировать хотя бы затраты на их пребывание в доме. Мефрау отказалась вежливо, но решительно.

— Что тут поделаешь, — сказал Ранджит Майре, когда они вечером сидели у бассейна. — Ей доставляет удовольствие развращать нас, так зачем лишать ее этой радости?


Если и были у Ранджита какие-то желания, то они относились к событиям мирового значения. Хотелось, чтобы на планете было так же чудесно, как в его семье. Пример Кореи, похоже, мало кого вразумил, и земной шар был по-прежнему покрыт оспинами маленьких войн и актов насилия. После операции «Бесшумный гром» воюющие стороны ненадолго притихли. Они растерялись и задумались — не придет ли теперь их очередь? Но сразу после умиротворения Северной Кореи «Бесшумный гром» применен не был, и уже через месяц пушки, автоматы и бомбы во всех остальных горячих точках заговорили вновь.

Время от времени Ранджиту хотелось, чтобы заехал Гамини Бандара и растолковал, что на самом деле происходит в мире. Но Гамини не приезжал. Вероятно, был слишком занят налаживанием новой жизни в бывшей Северной Корее. Там и в самом деле много чего происходило. По поврежденным линиям электропередач снова побежал ток. Оживилась жизнь на фермах, на которых давно не трудились люди, призванные в армию. Началось даже производство товаров народного потребления. Появились загадочные сообщения о подготовке выборов. Это было весьма любопытно, но никто толком ничего не знал, к кому бы ни обращались Субраманьяны. Похоже, в предвыборной кампании предполагалось мощное участие компьютеров, но как именно их собирались использовать, никто не мог сказать.

И все же, обнимаясь перед сном, Майра и Ранджит говорили друг другу, что все как будто идет немного лучше или хотя бы не так плохо, как до падения северокорейского режима в результате операции «Бесшумный гром». Но это не относилось к преподавательской карьере Ранджита.

Беда была в том, что он никак не мог эту самую карьеру начать. После удручающей реакции студентов на его первые семинары он твердо решил больше не наступать на эти грабли.

Но чем же тогда заняться? После долгих раздумий Ранджит пришел к выводу, что можно на пробу рассказать студентам о своем долгом пути к доказательству теоремы Ферма. Доктор Давудбхой согласился включить этот семинар в расписание. Он сдержанно отметил, что попытаться, по крайней мере, стоит.

Студенты, однако, с этим не согласились. По всей видимости, уже прошел слушок о занудных семинарах Ранджита, и хотя несколько человек все же записались, большинство задавали вопросы, думали и в конце концов отказывались. Похоже, почти все считали, что Ранджит уже сказал свое слово, выступив с речами и дав интервью. Семинар закрыли.

Ранджит задумался о научных изысканиях. Начать можно было бы со знаменитых семи нерешенных проблем, сформулированных математическим Институтом Клэя на заре двадцать первого века. Не только эти проблемы были интересны сами по себе — институт славился своей щедростью, предлагая за решение каждой проблемы миллион долларов.

Ранджит получил перечень этих проблем и внимательно их изучил. Некоторые оказались чрезвычайно запутанными даже для него. Тем не менее в списке значились гипотезы Ходжа, Пуанкаре и Римана, но некоторые из них уже были доказаны, и счастливчики получили свои премии. И конечно, самая главная проблема формулировалась как P=NP.

Но сколько бы Ранджит ни размышлял над этими задачами, они оставались далекими. Никак не приходило чувство, которое охватило его в тот день, когда он впервые увидел пометку Ферма на полях «Арифметики» Диофанта. Майра высказала свое предположение:

— Может быть, ты просто уже не так молод.

Но дело было не в этом. Доказательство теоремы Ферма — это нечто совсем иное. Никто не ставил его перед Ранджитом как проблему, которую следует решить. Один из величайших умов в истории человечества хвастливо объявил, что доказательство у него есть. Ранджиту оставалось только понять, в чем оно состоит.

Он попытался объяснить это Майре:

— Ты когда-нибудь слышала о Джордже Данциге?

— В 1939 году он учился на последнем курсе Калифорнийского университета в Беркли. Как-то раз опоздал на лекцию и увидел на доске два уравнения, написанные профессором. Данциг решил, что это домашнее задание. Он переписал уравнения в тетрадь и, вернувшись домой, решил их.

— Но это, — сказал Ранджит, — было вовсе не домашнее задание. Профессор, записав на доске уравнения, продемонстрировал студентам две проблемы в статистической математике, которые пока никому не удалось решить.

— Ты хочешь сказать, что, если бы Данциг знал об этом, он вряд ли смог бы решить уравнения? — спросила Майра.

Ранджит пожал плечами.

— Возможно.

— Гм, — покачала головой Майра.

Ранджит усмехнулся.

— Ладно, — сказал он, — пойдем поучим Таши плавать.


Любой, кто хоть минуту понаблюдал бы за маленькой Наташей де Соуза-Субраманьян, ни на миг не усомнился бы в том, что это необычайно смышленая девочка. Ей еще не было года, когда она научилась пользоваться горшком; еще через месяц она начала ходить. Не прошло и месяца, как малютка произнесла свое первое слово — «Майра». И всего этого Таши достигла сама.

Конечно, кое-чему Майра обучала свою дочку. Она могла ей дать много знаний, но была достаточно умна и не пыталась впихнуть в ребенка все сразу. Поэтому родительские уроки она ограничила двумя предметами. Это пение (или, по крайней мере, подражание звукам, которые пела Майра) и плавание.

Ранджит сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду, и любовался женой и дочерью. Он уже научился не бросаться на помощь всякий раз, когда Таши на миг исчезала под водой.

— Она всегда сумеет вынырнуть сама, — заверяла Ранджита Майра, и в самом деле, Наташа всегда выныривала. — К тому же я рядом.

Потом, когда Майра насухо вытерла дочку и усадила играть в манеж, стоявший около бассейна, она включила ноутбук и нахмурилась. Ранджит посмотрел на экран через плечо жены. Ясное дело, плохие новости. Ничего, ему не привыкать.

— Как было бы здорово, — задумчиво произнесла Майра, — если бы произошло что-то хорошее.

И нечто очень хорошее произошло.

Следующий день Ранджит почти целиком провел в своем маленьком университетском кабинете, пытаясь решить, как же ему отрабатывать зарплату. Вернувшись домой, он услышал веселые голоса. Сдержанно смеялась пожилая женщина — это явно была мефрау Форхюльст, хохотала его дорогая женушка, а вот кому принадлежал баритон?

Ранджит почти бегом преодолел десять метров до веранды, где сидела эта троица.

— Йорис! — воскликнул он. — В смысле… доктор Форхюльст! Как же я рад вас видеть, просто нет слов!

Стоило ему произнести это, и он сразу понял: все так и есть. Сколько дней он мечтал о встрече с кем-нибудь вроде его бывшего преподавателя астрономии… Да нет, не так! Ранджит мечтал встретиться именно с Йорисом Форхюльстом, превратившим для него астрономию в предмет, по которому он скучал, постоянно мечтая, чтобы поскорее начался следующий семинар. Вероятно, Йорис мог бы посодействовать Ранджиту и с решением педагогических проблем.

Прежде всего Йорис наотрез отказал Ранджиту в просьбе называть его доктором Форхюльстом.

— Теперь друг с другом говорят два профессора, — сказал он, — хотя я нахожусь в длительном отпуске и работаю над созданием космического лифта.

Естественно, все потребовали, чтобы Форхюльст поскорее рассказал о том, как продвигается строительство «лестницы в небо». Он заверил, что дела идут очень хорошо.

— Мы уже начали протягивать трос толщиной в микрон. Как только закончим с этим, будем протягивать второй трос, а потом начнется настоящая работа, поскольку мы сможем по этой «лестнице» доставлять материалы на низкую околоземную орбиту, не прибегая к помощи треклятых ракет… Нет-нет, — поспешно добавил он, — свою работу ракеты тоже выполняют, и все идет быстро, потому что к делу подключились большие шишки из России, Китая и Америки. Они свои космические программы целиком переориентировали на постройку лифта. Я два месяца подряд инспектировал их космодромы. — Он протянул свой стакан, и Ранджит подлил арака. — Уже начата работа по сооружению наземного терминала на юго-восточном побережье. Вот почему я сейчас на Шри-Ланке. Мне нужно съездить туда и подготовить отчет для трех правителей.

— Хотелось бы на это взглянуть, — мечтательно проговорил Ранджит.

— Обязательно посмотришь. Надеюсь, это строительство увидят все мои бывшие ученики, но пока ехать туда рано. Сейчас там всего лишь пара сотен единиц строительной техники, и все машины движутся одновременно. Кроме того, там трудятся три тысячи строителей, и, на мой взгляд, они изрядно мешают друг другу. А через несколько месяцев мы непременно съездим туда вместе. Пока этот проект осуществляется в рамках жесточайшей секретности — думаю, американцы побаиваются, что боливийцы или какие-нибудь восточные островитяне похитят их идею и начнут сами строить космический подъемник. Для того чтобы побывать на этой стройке, нужно иметь допуск высшего уровня.

Ранджит собрался было заверить своего бывшего учителя в том, что у него есть допуск такого уровня, о каком можно только мечтать, но осекся и задумался: не лишили ли его этого допуска? И тут доктор Форхюльст спросил:

— А как у тебя дела, Ранджит? Чем ты занимался, помимо того что доказал теорему Ферма и женился на самой красивой специалистке по искусственному интеллекту на Шри-Ланке?

Оказалось, что Йорис Форхюльст много слышал о приключениях своего бывшего студента, но хотел узнать подробности. Они проговорили до ужина. Ранджит не решался попросить Йориса о помощи в присутствии остальных. К тому же тетя Беатрикс в этот день смотрела выпуски новостей, и у нее накопилось множество вопросов.

— В Китайское море отправляют баржи, нагруженные старыми танками, самоходными пушками и прочим вооружением, и топят, — сообщила она. — Говорят, что получатся искусственные рифы и там будет плодиться рыба. И еще показали что-то вроде гильотины времен Французской революции, только это сооружение высотой с пятиэтажный дом. Говорят, с его помощью уничтожают межконтинентальные баллистические ракеты. Наверное, сначала сливают топливо и снимают боеголовки.

— Да, и забирают весь металл, годный для переработки, — добавил Йорис. — Я видел целые железнодорожные составы, везущие эти материалы по Сибири. У русских договор с Кореей о репарации. А вы слышали насчет назначенных выборов?

— Слышали, конечно, — кивнула Майра. — Но ничего не поняли.

Йорис печально улыбнулся.

— Я тоже. Но в Китае я познакомился с женщиной, которая побывала в Корее, и она попыталась кое-что объяснить. Во-первых, основные пункты для голосования не будут расположены в тех городах или областях, где живут избиратели. По всей стране отобрали людей, родившихся в один и тот же день. Их десять тысяч. Из этих десяти тысяч путем произвольного компьютерного выбора выделили группу в тридцать пять человек, которые будут руководить остальными. Эти тридцать пять человек встречаются, каждый месяц у них проходит недельная сессия где-то в Корее, и они избирают из своей среды председателя — кого-то вроде мэра, — а также исполнительную власть, занимающуюся такими вопросами, как выдача разрешений на строительство объектов и тому подобное. Также эти люди назначают судей и избирают представителей в законодательные органы страны и так далее.

— Это выглядит довольно сложно, — отметила Беатрикс. — И кстати, насчет случайного выбора с помощью компьютера. Ведь эту идею предложил лет тридцать назад один фантаст.[19]

Йорис кивнул.

— Верно, фантасты всегда высказывают самые лучшие идеи. Но как бы то ни было, система не заработает, пока корейцы не получат обратно свою связь, а я так думаю, это произойдет не раньше чем через месяц-два. Может быть, к тому времени мы сумеем что-то понять.


После ужина гордые родители показали Йорису, как здорово плавает их дочь, а мефрау Форхюльст настояла на том, чтобы Йорис отправился спать в одно время с Майрой. Ведь он пролетел на самолете над половиной земного шара, и ему стоило отдохнуть.

Так что в этот день Ранджиту не удалось попросить Йориса о помощи. Когда Наташа и Майра уже крепко спали, Ранджит включил телевизор в гостиной на минимальную громкость и стал смотреть новости. Совет Безопасности разразился множеством новых предупреждений для стран, ведущих или готовых развязать локальные войны. Насчет «Бесшумного грома» не было сказано ни слова, но у Ранджита не возникло никаких сомнений в том, что все участники конфликтов поймут намек.

«Возможно, — подумал Ранджит, — я все-таки зря отказался от предложения Гамини».

Складывалось впечатление, что «Pax per fidem» все время пребывает в центре событий, в отличие от Коломбо.

Придя в раздражение, Ранджит выключил телевизор. Он решил лечь спать, а утром первым делом поговорить с Йорисом, пока тот не вернулся на стройку космического лифта.

Но тут он услышал тихую музыку.

Ранджит накинул халат и пошел посмотреть, откуда доносятся эти звуки. На балконе, выходящем в сад, сидел Йорис, что-то пил из высокого стакана и смотрел на луну. Рядом с ним на столике стоял портативный радиоприемник, из динамиков которого и лилась негромкая музыка. Заметив, что на него смотрит Ранджит, Йорис смущенно улыбнулся.

— Ты меня поймал. Я как раз думал о Луне, о том, где бы мне хотелось высадиться лет через пять-шесть, когда космический лифт заработает и можно будет туда попасть. Море Спокойствия или Море Кризисов… Или даже побывать на другой стороне — просто так, из принципа. Садись, Ранджит. Стаканчик на ночь пропустить не желаешь?

Ранджит был совсем не против. Йорис налил ему виски. Взяв стакан, Ранджит кивком указал на Луну, почти полную и такую яркую, что были видны все темные пятна.

— Вы правда думаете, что сможете это сделать? — спросил он.

— Я не думаю, я это сделаю, — пообещал Форхюльст. — Может быть, простому человеку с улицы не удастся купить билет так скоро. Но со мной — другой случай. Я большой человек в этой программе, и у меня есть привилегии. — Он заметил озадаченный взгляд Ранджита. — Что? Ты не ожидал, что я могу воспользоваться своим положением и получить то, чего мне хочется? Что ж, в большинстве случаев я бы так не поступил. Но космическое путешествие — дело особое. Если попасть на Луну можно будет, только ограбив банк, я ограблю банк.

Ранджит покачал головой.

— Жаль, что я не люблю свою работу так, как вы свою, — проговорил он, ощутив что-то вроде зависти.

Доктор Форхюльст пытливо посмотрел на своего бывшего студента.

— Выпьем еще, — предложил он и, смешивая виски с содовой, сказал: — Кстати, может быть, расскажешь, как у тебя дела в университете?


Ранджиту только этого и хотелось. Он быстро поведал бывшему учителю о своих проблемах, а Йорис еще быстрее уловил суть происходящего.

— Итак, — глубокомысленно изрек он, подливая виски себе и Ранджиту, — давай вернемся к самому основному. Насколько я понимаю, сложностей с набором студентов у тебя нет?

Ранджит покачал головой.

— Перед первым семинаром человек тридцать-сорок остались за бортом — столько было желающих записаться.

— Хорошо. Тогда такой вопрос: почему студенты записываются на твой курс? Не потому, что ты великий педагог, и даже если бы ты был таковым, вряд ли у них была бы возможность об этом узнать. И дело не в том, что серьезная математика вдруг стала популярной. Нет, Ранджит, притягивает студентов твоя репутация, ведь ты столько лет бился над доказательством теоремы Ферма. Почему тебе не обучить их тому, как ты это делал?

— Я пробовал, — мрачно отозвался Ранджит. — Они сказали, что все это уже слышали во время моих выступлений. Им хочется чего-то нового.

— Хорошо, — кивнул Йорис. — Тогда почему бы не показать им, как другие решали подобные проблемы, шаг за шагом…

Для Ранджита забрезжила искорка надежды.

— Гмм… — протянул он. — Да, пожалуй. Я многое знаю о том, как Софи Жермен пыталась доказать теорему Ферма… Но это ей удалось сделать лишь частично.

— Ну вот, — удовлетворенно проговорил Йорис.

Но Ранджит продолжал размышлять.

— Так-так, — взволнованно произнес он. — Знаете, что я мог бы сделать? Я мог бы взять одну из великих старинных задач, которые до сих пор никто не решил, — ну, скажем, проблему Гольдбаха в переработке Эйлера. Ее можно изложить простыми словами, всем понятными, однако доказательства так никто и не нашел. Гольдбах утверждал, что…

Йорис протестующе поднял руку.

— Пожалуйста, только не надо растолковывать мне проблему Гольдбаха. Между тем — да, звучит неплохо. Из этого можно сделать что-то вроде коллективного проекта. Все работают вместе — и студенты, и ты. Кто знает, вдруг удастся решить эту проблему!

Ранджит рассмеялся.

— Было бы здорово! Но это даже не столь важно; студенты хотя бы почувствуют, сколько нужно труда, чтобы решить по-настоящему большую задачу, и это наверняка их заинтересует. — Он довольно кивнул. — Я попробую! Но уже поздно, а вам рано вставать. Собственно, уже почти утро, но будем считать, что ночь. Спасибо вам огромное.

— Да уж, лучше расходиться, пока мама не увидела, что я все еще не сплю, — согласился Форхюльст. — Но я хотел поговорить с тобой еще кое о чем.

Ранджит уже собирался уходить, но задержался.

— Да?

— Я размышлял насчет совета, в который тебя звали. Мне кажется, для сооружения нашей «лестницы в небо» было бы полезно нечто вроде этого «мира через прозрачность». Знаменитости наблюдают за тем, что мы делаем, и рассказывают всему свету. Знаменитости вроде тебя, Ранджит. Как насчет того, чтобы…

Ранджит не дал ему договорить.

— О чем бы вы ни хотели попросить меня, — сказал он, мой ответ — «да». В конце концов, вы только что спасли мне жизнь!

Ответ был «да»… и много лет спустя Ранджит с удивлением думал о том, как это простое, короткое слово изменило его судьбу.

В нескольких световых годах от Земли судьба ста сорока тысяч полуторок — экипажей армады, мчавшейся к Земле, чтобы уничтожить ее обитателей, — тоже вот-вот должна была коренным образом измениться.

Согласно расчетам навигаторов-машинников, флотилию отделяли от момента атаки тринадцать лет. Это многое означало для полуторок. Настало время совершить важные действия.

По всей флотилии, в каждом отсеке каждого корабля специально обученные бригады техников проверили работающие приборы и машины и почти все отключили. Замолкли главные двигатели. Теперь корабли попросту дрейфовали в сторону Земли — при этом их скорость уже была настолько высока, что, согласно законам Эйнштейна, дальнейшее ускорение было бы крайне затруднительным и почти бессмысленным. Отключили полуторки и систему фильтрации отходов. С этого момента они своими выделениями загрязняли воздух, которым дышали. Отключили аккумуляторы энергии. Отключили поисковые лучи. Отключили даже те приборы, которые управляли работой всей техники.

Стремительная флотилия боевых кораблей вдруг превратилась в сборище «Летучих голландцев», почти лишенных энергии. Корабли, того и гляди, начнут сталкиваться друг с другом. Долго флотилия в таком состоянии пребывать не могла.

Но полуторкам требовалось не так уж много времени. Как только последняя бригада сообщила об отключении всего, что могло быть отключено, полуторки стали выбираться наружу из своих прочнейших доспехов, оснащенных системами жизнеобеспечения. А потом началась оргия сексуальной активности — самая дичайшая, на какую только были способны полуторки.

Это продолжалось около часа.

Затем белесые существа — органические полуторки — поспешили вновь забраться в свои доспехи. На каждом корабле техники быстро произвели все процедуры в обратном порядке, включили все, что было отключено, и оргия прекратилась.

Зачем полуторки так поступили?

Причину земляне поняли бы без особого труда. Полуторки, как в доспехах, так и раздетые догола, были совершенно не похожи на людей, но все же кое-что общее имелось. Никто из полуторок не желал погибать, не оставив после себя потомства. Шансы уцелеть в предстоящей бойне для большинства из них почти равнялись нулю. А во время этого коллективного спаривания многие женские особи — а в случае удачи и большинство — могли забеременеть. Тринадцать лет до атаки — минимальный срок, на протяжении которого полуторки могли родить младенцев, поместив их в боксы, где бы они потом росли и достигали полового созревания.

Зная об этом, их родители с легким сердцем отправятся в бой.

Все девять миллиардов обитателей Земли занимались своими будничными делами, и никто не догадывался о том, что его собственные отпрыски смогут дожить только до первых признаков половой зрелости, а потом будут стерты с лица земли.

29 На крыльях надежды

Но свой следующий семинар Ранджит начал не с проблемы Гольдбаха. Майра сделала ему важное предложение, а Ранджит привык прислушиваться к советам жены.

В первый день занятий он явился в аудиторию и посвятил почти час организационным делам — ответил на вопросы о том, каким образом будет оценивать успеваемость студентов, объявил, в какие дни занятия будут отменены по тем или иным причинам, познакомился с некоторыми учащимися. Затем спросил:

— Как вы определите простое число?

Почти все студенты подняли руки. Некоторые, не дожидаясь, пока их спросят, выкрикивали свои версии. Но почти все они крутились вокруг одного определения: простое число — это такое число, которое делится без остатка только на единицу и само на себя.

Начало получилось многообещающим.

— Очень хорошо, — сказал Ранджит. — Следовательно, «два» — это простое число, «три» — простое число, а вот четыре делится не только само на себя и на единицу, но и на два. Поэтому «четыре» простым числом не является. Следующий вопрос: по какому принципу отбирать простые числа?

Студенты загомонили, но в первый момент никто не поднял руку. Ранджит усмехнулся.

— Трудный вопрос, правда? Предлагались разные способы, и многие из них требуют мощных компьютеров. Но есть способ, для которого нужен только мозг, рука и что-то пишущее, и он гарантирует обнаружение всех простых чисел в тех рамках, какие вы себе поставите. Этот метод называется ситом или решетом Эратосфена. Решетом умеет пользоваться любой. То есть любой, у кого в запасе много времени.

Ранджит повернулся к доске и написал маркером числа от одного до двадцати.

— Есть стишок, который поможет вам кое-что запомнить, — сообщил он студентам, не оглядываясь, и прочел это мнемоническое стихотворение:

Мы два возьмем и три возьмем,
А после сито мы встряхнем.
От чисел кратных мы избавимся
И лишь с простыми мы останемся.

— Вот как это получается, — продолжал Ранджит. — Взгляните на ряд чисел. Сразу отбросьте число «один». Среди математиков-теоретиков существует что-то вроде джентльменского соглашения: делать вид, будто единицы нет в этом ряду, потому что любая теорема в области теории чисел становится шаткой, если в нее включается число «один». А значит, первым числом в нашем ряду является двойка. Теперь движемся вперед по ряду и убираем из него все четные числа. То есть любые числа, которые делятся на два, кроме самого числа «два» — а это четыре, шесть, восемь и так далее. — Ранджит зачеркнул эти числа. — Теперь самым маленьким оставшимся числом после двойки и того числа, про которое мы нарочно забыли, является тройка, поэтому мы убираем из списка девять и все последующие числа, которые делятся на три. У нас остаются два, три, пять, семь, одиннадцать и так далее. Теперь перед вами перечень первых простых чисел.

Пока мы добрались только до двадцати, потому что у меня устала рука. Но решето способно работать дальше.

Если бы вам пришлось записать первые девяносто тысяч чисел, то есть все числа от одного до девяноста тысяч, вы бы получили порядка тысячи простых чисел.

— А сейчас, — сказал Ранджит, по примеру многих преподавателей глянув на настенные часы, — поскольку нам предстоит заниматься еще три часа, я объявляю небольшой перерыв. Разомнитесь, сбегайте в туалет, поболтайте с товарищами, но, пожалуйста, через полчаса возвращайтесь на свои места, потому что в это время мы возьмемся за дело по-настоящему.

Он не стал ждать и смотреть, как студенты расходятся из аудитории, а нырнул в боковую дверь, откуда коридор вел к факультетским помещениям. Одним из них был туалет для преподавателей. «Никогда не упускай возможности отлить» — согласно поверью, такое наставление давала своим подданным английская королева.

Потом Ранджит позвонил домой.

— Ну как? — взволнованно поинтересовалась Майра.

— Не знаю, — признался Ранджит. — Пока все сидели тихо, но когда я задавал вопросы, несколько человек подняли руки. — Он немного подумал и добавил: — Пожалуй, можно сказать, что я испытываю осторожный оптимизм.

— А я, — заявила супруга, — нет. В смысле, не осторожный. Уверена, ты их сразишь наповал, а когда вернешься домой, мы это отпразднуем.


К тому времени, когда Ранджит возвратился в аудиторию, все уже сидели на своих местах, хотя до шести часов еще оставалась минута. «Хороший знак», — с надеждой подумал Ранджит и рванул, что называется, с места в карьер.

— Сколько всего простых чисел? — спросил он.

На этот раз студенты не торопились поднимать руки, но в итоге подняли — почти все. Ранджит указал на девушку в первом ряду. Она встала и сказала:

— Я думаю, сэр, что количество простых чисел бесконечно.

Но когда Ранджит спросил, почему она так думает, девушка опустила голову и, не ответив, села.

Другой студент выкрикнул:

— Это доказано!

— Да, доказано, — согласился Ранджит. — Если вы составите перечень простых чисел, независимо от того, как велик будет он, и независимо от того, как велико последнее число, всегда найдутся другие простые числа, которых нет в этом перечне.

А теперь давайте представим, что мы с вами люди очень глупые, в числах разбираемся плохо и поэтому решили, что «девятнадцать» — это самое большое простое число, какое только может быть. И мы составим перечень простых чисел меньше девятнадцати — то есть от двух до семнадцати, и перемножим их. Два умножим на три, на пять и так далее. Мы сможем сделать это, потому что, хотя мы очень глупые, у нас есть очень умный калькулятор.

Ранджит дождался, пока утихнет сдержанный смех, и продолжил:

— Итак, мы произвели умножение и получили результат. Давайте добавим к этому результату единицу, и у нас получится число, которое мы назовем N. Что же нам известно об этом N? Нам известно, что оно само может оказаться простым числом, ведь, по определению, если вы разделите его на любое из нашего перечня, вы получите в остатке один. А если N окажется составным числом, оно не сможет иметь других множителей, кроме тех, которые есть в нашем перечне.

Итак, мы доказали: сколько бы ни было простых чисел в нашем списке, всегда найдутся простые числа больше тех, которые есть в списке, а следовательно, количество простых чисел бесконечно. — Он умолк и обвел аудиторию взглядом. — Кто-нибудь из вас, случайно, не знает, от кого мы получили в подарок это доказательство?

Руку никто из студентов не поднял, но некоторые выкрикнули фамилии выдающихся математиков:

— Гаусс?

— Эйлер?

— Лобачевский?

С дальнего ряда послышалось:

— Ваш старый приятель Ферма?

Ранджит усмехнулся.

— Нет, не Ферма. И никто из тех, кого вы упомянули. Доказательство было получено в гораздо более ранние времена, почти во времена Эратосфена. Этого человека звали Эвклид, и он придумал доказательство примерно за триста лет до Рождества Христова. — Ранджит предупреждающе поднял руку. — А теперь позвольте вам кое-что показать. Посмотрите на ряд простых чисел. Обратите внимание на то, как часто встречаются два последовательных нечетных простых числа. Они называются парными простыми числами. Кто-нибудь хочет угадать, сколько существует парных простых чисел?

Студенты заерзали, зашептались, и наконец самый храбрый решился выкрикнуть:

— Бесконечное количество?

— Именно так, — подтвердил Ранджит. — Существует бесконечное количество парных простых чисел… и ваше домашнее задание — доказать это.

За ужином в тот вечер Ранджит был взволнован и радостен. Майра давно не видела его таким. Он сообщил всем:

— Они перешучивались со мной! Все получится!

— Конечно получится, — решительно подхватила Майра. — Я даже не сомневалась. И Таши тоже.

Маленькая Наташа, которой теперь было позволено сидеть за общим столом во время трапез, очень серьезно слушала разговор взрослых. Но тут вошел дворецкий.

— Да, Виджей? — проговорила мефрау Форхюльст. — У тебя встревоженный вид. Что-нибудь стряслось внизу?

Дворецкий покачал головой.

— Нет, мэм, не внизу. В новостях сказали кое о чем, вот я и подумал, что вы тоже захотите узнать. Снова применили «Бесшумный гром». На этот раз в Южной Америке.


На этот раз в доэлектронную эру была отброшена не одна страна, а сразу две. По всей Венесуэле, по всей Колумбии не звонил ни один телефон, не загорался электрический свет, не показывали телевизоры.

Ужин закончили торопливо — совсем немного поговорили еще о семинаре Ранджита и о том, как ловко Наташа управляется с ложкой. Включили телевизоры в столовой — а обычно во время еды они не работали, поскольку мефрау Форхюльст была категорически против «варварства».

Точно так же, как и в случае с Кореей, потерпевшие страны показывали очень мало, потому что там вышли из строя все передающие телевизионные станции. Мелькали отдельные кадры с грузовыми самолетами «Pax per fidem», не нуждавшимися в длинной взлетно-посадочной полосе. Эти воздушные суда легко лавировали между застывшими на аэродромах местными самолетами, доставляя точно такие же войска и оборудование, как раньше в Северную Корею. Большая часть времени в выпусках новостей доставалась «говорящим головам». Говорильня — точно такая же, как и при умиротворении Северной Кореи, — сопровождалась архивными кадрами, запечатлевшими события, которые привели к теперешней катастрофе.

Двадцать первый век для обеих стран начался неблагоприятно. В Венесуэле — по причинам политическим, а в Колумбии из-за наркотиков. Там и там часто применялось насилие, то и дело возникали правительственные кризисы. Мало того, бывшие колумбийские наркобароны решили прибрать к рукам часть венесуэльского нефтяного бизнеса, который теперь приносил больше прибыли.

— «Pax per fidem» начал с Северной Кореи, потому что у этой страны не было в мире ни единого настоящего друга, — сказал Ранджит жене. — На этот раз он обрушился на две страны сразу, потому что у этих стран разные друзья: США начиная с девяностых поддерживали Колумбию, а у Венесуэлы хорошие контакты и с Россией, и с Китаем.

— Но теперь убивают не так много людей, — задумчиво проговорила Беатрикс. — Это не может не радовать.

Майра вздохнула.

— Неужели вы думаете, что будет лучше, когда весь мир окажется под властью Океании, Евразии и Остазии? — спросила она.

30 Важная новость

Ни одному студенту так и не удалось дать безупречное доказательство бесконечности простых парных чисел, но Ранджит этого и не ждал. Не ждал и доктор Давудбхой. Но когда они с Ранджитом встретились по окончании спецкурса, настроение у Давудбхоя было значительно лучше, чем прежде. Он с широкой улыбкой помахал пачкой студенческих отзывов о семинарах.

— Вот, послушайте! «У меня было такое чувство, что я не просто учусь математике; я словно бы узнавал, что такое математика вообще». «Отлично. Доктор Субраманьян относится к нам не как к детям, а как новым участникам его исследовательской команды». «Можно мне и на следующий спецкурс записаться?» Ну и что бы вы ответили этой девушке… Рамии Сальгадо?

Ранджит смутился.

— Я ее помню. Она очень активно работала на семинарах. Что ж, может быть, если запишется мало студентов…

— Ну, — кивнул Давудбхой, — думаю, на этот счет вам переживать не стоит. Вы же наверняка хотите начать новый спецкурс? Над тематикой уже подумали? Может, что-нибудь вроде проблемы Римана?

— Для нее существуют доказательства, — заметил Ранджит.

— Не все считают их удовлетворительными. Ведь существовало доказательство теоремы Ферма, сделанное Уайлсом, но это не помешало вам начать поиск более совершенного.

Ранджит подумал и отрицательно покачал головой.

— Боюсь, проблема Римана слишком сложна для непрофессиональных математиков. Как можно заинтересовать среднего университетского студента распределением нулей в дзета-функции Римана? Есть более подходящие темы. Например, проблема Гольдбаха-Эйлера. Это просто чистое золото. «Каждое положительное четное целое число не меньше четырех можно представить в виде суммы простых чисел». Шесть — это три плюс три, восемь — пять плюс три, десять — пять плюс пять или семь плюс три, если вам так больше нравится. Такое каждый может понять! Но только этого никто не доказал… пока.

Давудбхой совсем ненадолго задумался и кивнул.

— Действуйте, Ранджит. Пожалуй, я бы даже сам побывал на одном из ваших семинаров.


По прошествии нескольких лет Ранджит поймал себя на том, что ему нравится преподавать. Каждый семестр приносил ему новую стаю студентов, и каждый месяц он получал новые отзывы о своем спецкурсе. Наташа из малышки, подающей большие надежды, превратилась в девочку постарше, подающую прямо-таки очень большие надежды. Если кто-то в мире разделял опасения Майры относительно того, что три главных спонсора «Pax per fidem» поделят мир между собой, открыто об этом он не высказывался. В Южной Америке «Бесшумный гром» сработал так же чисто, как на Корейском полуострове. Число жертв оказалось ненамного больше. Проблемы обеспечения всем необходимым населения, отброшенного в техническом отношении назад, были быстро решены. Внешний мир наблюдал и обсуждал происходящее; похоже, все полагали, что очередная операция «Pax per fidem» была нужной и справедливой.

Ранджит понимал: все прошло как по маслу отчасти из-за скрупулезного планирования. За несколько недель до атаки два старых американских авианосца нагрузили всем необходимым (поставки были осуществлены Россией и Китаем). Затем эти корабли вышли в Мексиканский залив «на учения», как было вскользь объявлено Министерством обороны США. А на самом деле грузы предназначались для оказания гуманитарной помощи, которое было начато еще до того, как утихли первые отголоски ядерных взрывов «Бесшумного грома». Даже Майра вынуждена была признать, что последствия операции не так уж страшны.

В воскресенье они мирно завтракали в саду втроем. Ранджит, поглядывая на дисплей ноутбука, набрасывал план лекции, Майра рассеянно смотрела выпуск новостей. Наташа, которой вскоре должно было исполниться двенадцать лет, плескалась в бассейне — отрабатывала технику плавания на спине. Но вот Майра отвела взгляд от телеэкрана и вздохнула.

— Похоже, вот-вот будет достигнуто соглашение, — сообщила она мужу. — Его хотят Кения и Египет, а также другие страны, которые берут воду из Нила.

Ранджит благодушно улыбнулся.

— Знал, что они договорятся.

На самом деле он буквально гарантировал полгода назад, что эти страны найдут общий язык. Тогда Кения и Египет собрали свои не слишком значительные войска и были готовы напасть друг на друга. Однако Совет Безопасности ООН их очень строго предупредил.

— Думаю, теперь все относятся к Совбезу серьезнее, чем раньше, — сказала Майра. — Побаиваются «Бесшумного грома».

Ранджит продемонстрировал, какой он умный и тактичный муж. Он не сказал: «А я тебе что говорил?» Он сказал:

— Рад, что они пробуют договориться. Вот что я думаю: не сделать ли темой следующего спецкурса проблему Коллаца?

Майра сдвинула брови.

— Я про такую проблему даже не слышала.

— О ней вообще мало кто слышал, — кивнул Ранджит. — Старина Лотар Коллац так и не обрел совершенно заслуженную популярность. Сейчас я тебе покажу. — Он повернул ноутбук так, чтобы Майре был виден экран. — Возьми любое число, лучше однозначное или двузначное. С большими числами тоже получается, но выйдет дольше. Ну, придумала?

Майра поколебалась.

— Ладно… пусть будет восемь.

— Хорошо. Теперь раздели его на два, потом еще раз — пока не получится последнее целое число.

— Восемь, четыре, два, один. Так?

— Именно так. Теперь погоди минутку, я выведу все это на экран. Ага… Вот это называется правилом Коллаца номер один. Когда мы имеем четное число, мы делим его на два до тех пор, пока четных чисел больше не остается. Теперь возьми нечетное число.

— Гм… Ну, пять.

Ранджит вздохнул.

— Ладно, поработаем пока с легкими числами. Теперь применим правило номер два. Если число нечетное, его надо умножить на три и прибавить один.

— Пятнадцать… шестнадцать, — подсчитала Майра.

— Отлично. Теперь у тебя снова получилось четное число, и ты возвращаешься к правилу номер один. Сейчас я наберу…

Ранджит быстро напечатал 8, 4, 2 и 1 после предыдущих чисел. Майра вздернула брови.

— Хм, — удивилась она. — Выглядит одинаково.

Ранджит широко улыбнулся.

— В том-то и дело. Возьми любое число, хоть самое большое, какое только можешь придумать, и поработай с ним, применяя эти два правила. Если оно четное — дели на два, если нечетное — умножай на три и прибавляй один, и всегда будет получаться единица. Даже если берешь очень большие числа… подожди, сейчас покажу.

Он задал программу, и на экране появились числа. 81… 82… 41… 123… 124… 62… 31… 93… 94… 47… 141… 142… 71… 213… 214… 107…

Ранджит остановил выполнение программы.

— Видишь, как числа то увеличиваются, то уменьшаются? Наблюдать за этим процессом очень увлекательно, он даже по-своему красив. Порой числа становятся очень большими. В Университете Карнеги-Меллон некоторые математики добирались до чисел из пятидесяти тысяч знаков и более, но в итоге все равно получается единица.

— Ну конечно, — пожала плечами Майра. — А как может быть иначе?

Ранджит одарил ее пылким взглядом.

— Мы, математики, не привыкли иметь дело с тем, что кажется очевидным на уровне интуиции. Нам требуется доказательство! В тысяча девятьсот тридцать седьмом году старина Коллац высказал утверждение, что такое происходит с любым числом, до бесконечности. Но теорема не была доказана.

Майра кивнула с отсутствующим видом.

— Что ж, наверное, это может заинтересовать студентов. — Она посмотрела в сторону бассейна, прикрыла глаза ладонью от солнца и крикнула: — Таши, пора отдохнуть! Ты же не хочешь переутомиться?

Ранджит поспешил к дочке с полотенцем, но спохватился и оглянулся на жену.

— Майра, — проговорил он участливо, — ты немного рассеянна. Что-нибудь случилось?

Супруга подарила ему влюбленный взгляд и рассмеялась.

— Случилось? Да, но ничего плохого. Я, правда, еще не была у врача, но почти уверена, что снова беременна.

31 Космический лифт

Растить второго ребенка Майре де Соуза-Субраманьян было еще легче, чем первого. Хотя бы потому, что теперь ее муж не возвращался с работы в тоске и не считал свою деятельность никчемной. Он нравился студентам, студенты нравились ему, а доктор Давудбхой был вполне доволен. И события в большом мире теперь воспринимались не столь болезненно. Некоторые страны никак не могли избавиться от привычки ворчать на своих соседей. Но по крайней мере, больше никто не погибал в войнах.

К тому же, невзирая на все протесты Беатрикс Форхюльст, Ранджит и его семья наконец переехали в собственный маленький дом — маленький, конечно, лишь в сравнении с особняком Форхюльстов. Дом стоял всего в нескольких шагах от красивого широкого пляжа, а море, как обычно, было восхитительно теплым. Маленький Роберт плескался на огороженном мелководье, а Наташа демонстрировала все более впечатляющие успехи, совершая заплывы в море. Ранджит считал, что ее способности носят наследственный характер. В свободное от плавания время Наташа брала уроки парусного спорта у соседа, владельца небольшой яхты.

Особенно приятной жизнь в собственном доме была еще и потому, что мефрау Форхюльст рассталась со своей любимой кухаркой и с горничной, которую обожала Наташа. Эта горничная теперь избавляла Майру от всех забот по дому.

Помогала Майре во время беременности и Наташа. Она получала призы на соревнованиях по плаванию — пока, правда, это были детские соревнования, но она явно не собиралась останавливаться на достигнутом. А в свободное время Таши была помощницей матери во всех делах. Это позволяло Майре посвящать несколько часов в день искусственному интеллекту и автономным протезам.

В этих областях было сделано немало достижений, и к тому времени, когда Майре показалось, что у нее начинаются схватки, она как раз успела наверстать упущенное в науке. Увы, ненадолго: пока второй ребенок родился, был вскормлен, приучен к горшку, пошел в школу, Майра снова отстала от своих коллег. Это было неизбежно.

Выводил ли Майру из себя этот деспотичный закон чадорождения? Он явно был несправедлив, глася, что у всякой женщины, желающей иметь детей, на какой-то период мыслительная функция мозга должна уступить природе материнства. Следовательно, к своей научной карьере Майра сможет вернуться нескоро.

Но в мире хватало других несправедливостей, поэтому Майра де Соуза-Субраманьян решила не тратить время на пустые обиды. Настанет время, когда Таши и Роберт будут учиться в колледже. Это развяжет Майре руки, и у нее будет двадцать, тридцать, а то и пятьдесят лет, которые можно посвятить решению задач в своей научной области.

Эта игра называлась «запоздалым вознаграждением». Ты не обязан был любить правила игры, но, так или иначе, ты можешь выиграть.

Когда родился Роберт Ганеш Субраманьян, Майра и Ранджит решили, что им исключительно повезло. Иметь двоих прекрасных детей — что может быть лучше? Роберт рос здоровым и горластым, силы и вес набирал быстро, чем только радовал Майру и Ранджита. Перевернуться в кроватке он попытался еще раньше Наташи, а на горшок попросился почти в том же возрасте, что и она. Все друзья Майры и Ранджита заявляли, что никогда не видели такого хорошенького ребенка, и они почти не кривили душой. Фотографию такого младенца охотно помещали бы на этикетки своих продуктов производители детского питания.

Если и был на свете человек, любивший Роберта сильнее, чем родители, то это была Наташа — не такая уж и маленькая теперь, она показывала успехи в спорте и учебе, а также в искусстве добиваться от папы с мамой всего, что ей хочется.

В данном случае — заботиться о малыше Роберте, ухаживать за ним. Конечно, она не стремилась делать то, что плохо пахло. Но Наташе нравилось одевать Роберта, катать в коляске, играть с ним — девочка требовала, чтобы это поручали только ей, и, немного поколебавшись, Майра согласилась.

На самом деле Наташа совсем неплохо справлялась с этими обязанностями. Когда Роберт плакал или кричал, сестре удавалось успокоить его. А когда Майра забирала Роберта, Наташа жила своей жизнью. Школа, ежедневные тренировки по плаванию, встречи с друзьями… но чаще всего второе и третье совпадало — друзья вместе с ней плавали в бассейне, или Роберт спал в коляске рядом с ней, пока она зубрила английские глаголы или историю Индии и проживавших на территории этой страны народов.

Все это более чем устраивало Майру. Благодаря Наташе она не отставала в своей области так сильно, как если бы делала все сама. А то, что было хорошо для Майры, было, естественно, хорошо и для Ранджита, влюбленного в нее так же сильно, как в день свадьбы.

Словом, дела у Ранджита Субраманьяна шли хорошо. Доктор Давудбхой считал, что больше одного спецкурса в семестр ему преподавать не стоит, но на этот спецкурс можно набрать побольше студентов. Так что теперь Ранджит вел занятия в аудитории размером с театральный зал, вроде той где он когда-то с упоением слушал рассказы Йориса Форхюльста о планетах Солнечной системы. Теперь к нему ходило не двадцать студентов, как раньше, а сто, что, по мнению доктора Давудбхоя, давало ему право обзавестись такой роскошью, как ассистентка. Эта роль досталась энергичной девице по имени Рамия Сальгадо, которая прежде украшала собой одну из групп. К этому времени она уже получила степень магистра. Давудбхой предложил Ранджиту поручить Рамии планирование дальнейших семинаров.

Ранджит решил, что настало подходящее время продолжить изучение родной страны. Когда-то Майра упрекнула его в том, что он плохо знает Шри-Ланку. А можно было бы и еще куда-нибудь съездить. Теперь эта идея выглядела привлекательнее, чем несколько лет назад. После применения «Бесшумного грома» путешествовать стало безопаснее. Отчего бы не совершить круиз по Нилу, о чем Майра мечтала с детства. Египет и Кения распустили свои армии почти целиком, и теперь экологи всех заинтересованных стран разрабатывали способы поддержания чистоты нильской воды. Субраманьяны могли бы повезти детей в Лондон (или в Париж, или в Нью-Йорк, или в Рим) — пусть увидят, что такое большой город. А еще можно посетить норвежские фьорды, швейцарские горы или амазонские джунгли…

Но судьба сделала выбор за них. Когда супруги изучали туристические буклеты, пришло электронное письмо от Йориса Форхюльста.

Мама сказала мне, что у вас отпуск на носу. Я пробуду на терминале как минимум неделю с первого числа следующего месяца. Почему бы вам не заглянуть сюда в эти дни?

— И правда, почему? — спросила Майра. — Вот было бы чудесно.

А Наташа воскликнула:

— Еще бы!

И даже Роберт, державшийся ручонками за спинку стула, на котором сидела Наташа, проворковал что-то, а сестра заявила, что он выразил согласие. Вот так семейство впервые отправилось в дальний путь вчетвером.

Ранджит мечтал увидеть терминал космического лифта не только из-за приглашения Йориса Форхюльста. Были еще две причины, и первая из них — членство в попечительском совете, о котором Йорис говорил с ним несколько лет назад. Работа оказалась несложной, как и обещал Йорис. Не нужно было посещать заседания, не нужно было даже голосовать по каким-либо вопросам, потому что, если требовалось принять важные решения, это делали те, кто реально контролировал постройку космического лифта, — правительства Китая, России и Соединенных Штатов. Однако Ранджиту регулярно присылали ежемесячные отчеты о ходе строительства. В них тоже ощущалась крепкая рука «Большой тройки». Львиная доля каждого отчета была секретной, и даже здесь многое было опущено или обтекаемо именовалось «развитием». Ранджит успел побывать на месте строительства космического подъемника лишь несколько раз, и все эти визиты были короткими. Окажется ли новая поездка более информативной — этого Ранджит не знал, но почему бы не попробовать? Вторая причина была удивительной для самого Ранджита. Собственной машины Субраманьяны не имели — Майра и Ранджит почти всюду добирались на велосипедах. Порой к ним присоединялась Наташа, а Роберт сидел за спиной у отца в детском креслице. А когда нужно было куда-то поехать на машине, они обходились такси. Но университет пообещал для этого путешествия одолжить Ранджиту автомобиль. Улыбающийся доктор Давудбхой вручил ключи.

— Специально для вас, — сообщил он. — Машина прислана от совета «Pax per fidem». Новая модель из «прозрачной» Кореи. Там все гении, которые раньше работали на войну, теперь переквалифицировались, встали, так сказать, на мирные рельсы, так что в Корее выпускается много автомобилей.

А когда Давудбхой рассказал Ранджиту, сколько всякого разного умеет это четырехместное транспортное средство, Ранджит приехал на нем домой и с гордой улыбкой продемонстрировал Майре.

— Налей кувшин воды, — сказал он.

Майра удивилась, но выполнила просьбу. Еще сильнее она удивилась, когда Ранджит торжественно открыл топливный бак и залил в него воду. Затем он включил зажигание и с блаженством вслушался в урчание мотора. Майра была сражена.

Он изложил все, что чуть раньше услышал от доктора Давудбхоя.

— Это называется двигателем Абу-Хамида. Почему — не знаю. Может быть, в честь человека, который его изобрел. Ты знаешь, что химический элемент бор так сильно притягивает к себе кислород, что способен извлечь его даже из воды? А если из молекулы воды забрать кислород, что останется?

Майра сдвинула брови.

— Водород, но…

Ранджит усмехнулся и прижал палец к губам.

— Но бор чрезвычайно дорог, а углеводородное топливо настолько дешевле, что никому и в голову не приходило искать ему замену. И тем не менее! Как видишь, найден таки способ регенерировать бор, чтобы использовать его снова и снова. У этого автомобиля не просто низкий уровень выхлопных газов. Он их вообще не дает!

— Но… — снова попыталась возразить Майра.

На этот раз Ранджит прервал ее слова поцелуем.

— Позови Наташу и Роберта, — попросил он. — И вели принести наши вещи. Не терпится испытать водородный двигатель.

Двигатель работал отлично. Пришлось всего два раза остановиться, чтобы залить воду в бак. На заправочных станциях на них таращились, как на ненормальных, но маленькая машина вела себя безукоризненно, словно ее заправляли бензином.

До терминала оставалось еще километров десять, когда Роберт вдруг пронзительно взвизгнул. Майра инстинктивно нажала на тормоз, но никакой опасности, как выяснилось, не было. Просто ребенок кое-что увидел и пришел в полный восторг. Махая ручонками, Роберт воскликнул:

— Паук! Ползет быстло! Много, много паук!

Это были тросы космического лифта, с такого расстояния казавшиеся поблескивающими на солнце паутинками. А вот то, что двигалось по этим паутинкам, было видно отчетливо. Грузовые капсулы одна за другой поднимались в небо и исчезали за первым слоем облаков.

— Гм, — восхищенно проговорил Ранджит. — Похоже, его действительно запустили!


И точно — запустили.

Вдоль шоссе, ведущего к терминалу, тянулась железнодорожная ветка. Машину обогнал состав, в котором Наташа насчитала сорок два грузовых вагона. Обогнал и исчез за воротами одного из гигантских ангаров. У въезда для машин стояли охранники, но семейство Субраманьян они пропустили, добродушно козырнув, и указали в сторону парковки для особо важных персон.

На стоянке их встретила миловидная женщина с азиатскими чертами лица. Она представилась ассистенткой Йориса Форхюльста.

— Инженер Форхюльст очень ждал вас, — сообщила она, — но он думал, что вы приедете завтра. Скоро он прибудет. Хотите поесть?

Ранджит только успел разжать губы, чтобы сказать, какая это замечательная идея, но жена его опередила.

— Пока нет, — сказала Майра. — Мы бы немного походили посмотрели, если можно…

Оказалось, что можно. Ассистентка Йориса только посоветовала им держаться подальше от разъезжающих повсюду грузовиков и погрузчиков с разнообразными загадочными контейнерами.

Ранджит обозревал окрестности с неподдельным интересом.

— Я бы многое отдал, чтобы узнать, что это за грузы.

Юная Наташа фыркнула:

— Темнота! Вон та здоровенная штуковина — двигатель ионной ракеты. А рядом с ним в штабель сложены углеродные нанотрубки в форме пластин — я бы сказала, что это части солнечного паруса…

Ранджит уставился на дочку с раскрытым ртом.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

Наташа улыбнулась.

— Пока ты разговаривал с той дамочкой, мы с Робертом немножко погуляли, и я прочла ярлыки на упаковках. Похоже, здесь строят космические корабли!

— Ты совершенно права, Таши, — прозвучал знакомый голос с разгрузочной платформы. — И два из них уже готовы.


Йорис Форхюльст не желал слушать никаких возражений. Он хотел есть; он соскучился по любимой шри-ланкийской кухне.

— Если вы не голодны, — заявил он, — можете посидеть и посмотреть, как я буду уплетать за обе щеки.

Оказалось, что Йорис провел пять недель на космическом лифте и сейчас вернулся после проверки тех самых космических кораблей, о существовании которых догадалась Наташа.

— Лифт работает уже почти на полную мощность, — радостно сообщил гостям Йорис.

Два роботизированных космических корабля в данный момент выполняли роль мусорщиков. Они очищали низкую околоземную орбиту от обломков космической техники. Когда попадались крупные обломки, на них монтировались солнечные паруса, после чего с помощью заданной программы они транспортировались на терминал, где их ждала утилизация. Из свободно летающего космического мусора эти предметы превращались в необходимое сырье.

— Конечно, можно было бы все доставлять с Земли, — проговорил Форхюльст, пережевывая карри, вкус которого даже Майра похвалила, — но зачем пренебрегать тем, что есть наверху?

— Так вот чем вы занимаетесь на НОО? Собираете всякую дребедень?

Форхюльст немного растерялся.

— На самом деле я готовил к запуску третий корабль. Тот, который полетит на Луну. Известно ли вам, что там уже несколько лет трудятся роботы-исследователи? И что на Луне обнаружено множество тех самых лавовых труб, о которых я рассказывал на уроках астрономии?

— Если честно, — вздохнул Ранджит, — ничего я об этом не знаю. Отчеты, которые я получал, составлены на редкость скупо.

— Да, конечно, — кивнул Форхюльст. — Мы надеемся, что теперь «Большая тройка» немного ослабит секретность, поскольку эти лавовые трубы меняют все. Одна из них проходит прямо под Sinus Iridium — Заливом Радуг. Просто красотка! Восемнадцать километров в длину! Наш корабль номер три доставит на Луну все необходимое для запечатывания этой трубы. У компании «Лунар девелопмент» есть на нее виды. «Большая тройка» хочет, чтобы на Луну летали туристы.

Майра скептически поморщилась.

— Туристы? Как я слышала, в лунной колонии проживает одиннадцать человек и на их снабжение воздухом и провиантом тратится целое состояние.

Форхюльст усмехнулся.

— Так было, это верно. Но тогда приходилось все доставлять с Земли ракетами. А теперь у нас есть космический лифт! Будут туристы, будут непременно. А чтобы у них была веская причина отправиться на Луну, «Большая тройка» кое о чем договорилась с Олимпийским комитетом.

Наташа, которая все это время молчала, что для нее было крайне нехарактерно, вдруг навострила уши.

— О чем же они договорились?

— Провести ряд соревнований, которые на Земле невозможны. Дело в том, что на Луне сила тяжести составляет одну целую шестьсот двадцать две тысячных метра в секунду за секунду, поэтому…

Наташа беспомощно подняла руки.

— Ой, пожалуйста, доктор Форхюльст!

— Ну, словом, почти в шесть раз меньше, чем на Земле. А это означает, что, стоит только устроить на Луне соревнования, все прежние рекорды сразу будут побиты. Сомневаюсь, что даже высоты потолка туннеля под Заливом Радуг хватит для прыгунов с шестом.

Ранджит скептически покачал головой.

— Вы думаете, люди отправятся за двести тысяч километров, чтобы посмотреть, как спортсмены прыгают в высоту?

— Да, именно так я и думаю, — заверил его Форхюльст. — И так думают в «Лунар девелопмент». Но главное не это. Что бы вы сказали насчет соревнований, которые на Земле немыслимы? К примеру, полеты людей наперегонки? Без всяких приспособлений?

Если он ждал от Ранджита ответа, то был разочарован. Но тут зазвенели тарелки. Наташа порывисто вскочила.

— А я бы сказала, что готова летать на Луне! — выкрикнула она. — Вот увидите, я выиграю!

32 Золото Наташи

И она полетела туда. Но не сразу, конечно. До проведения первой Лунной Олимпиады еще очень многое предстояло сделать: и с обустройством Луны, и с монтажом космического лифта, чтобы пассажиры могли добраться до цели живыми и не умереть по прибытии. Отчеты стали более информативными, и как только они прибывали, Ранджит жадно прочитывал от первой страницы до последней. Он ощущал то самое радостное волнение космического кадета, которое когда-то пробудил в нем Йорис Форхюльст.

Дела в мире тоже как будто пошли на лад. Вторая доза «Бесшумного грома» усмирила самых беспокойных лидеров. Семинары проходили хорошо, доктор Давудбхой был доволен, а в маленьком семействе Субраманьян царили мир и любовь.

Особенно бурно протекала жизнь Наташи. Через несколько лет ей предстояло учиться в колледже, и никто не сомневался, что она поступит. Однако была еще и Лунная Олимпиада, обещанная Йорисом Форхюльстом. В сравнении с подготовкой к ней земные олимпийские соревнования выглядели десятиминутной утренней зарядкой.

Конечно, готовилась к этому беспрецедентному спортивному событию не только Наташа. По всему миру молодые люди тренировались для грядущих полетов в условиях низкой гравитации. Но тренироваться нужно было на Земле, где сила тяжести равнялась одному g, так что приходилось совершать чудеса изобретательности.

Выработалось две методики подготовки к свободному полету. Поборников первой прозвали баллунатиками. Они предлагали использовать емкости различных форм, наполненных газом. В такой емкости спортсмен пребывает в полете, свободно работая руками и ногами, не тратя никаких усилий на то, чтобы держаться в воздухе. А вот скайбайкеры предпочитали все делать только с помощью мышц. Для них производители спортивных товаров быстро придумали множество устройств с реактивными движками. Благодаря нанотрубкам из углерода-60 — того самого изотопа, который был применен при строительстве космического лифта и помог превратить мечту в реальность, — эти устройства получились такими легкими, что даже на Земле их можно было поднять одной рукой, а уж на Луне — одним пальцем!

Но всем этим спортсменам для практики не хватало стадиона, где сила тяжести была бы в шесть раз ниже земной. Они старались как могли. Обычно применяли противовесы, чтобы получить некое подобие лунной гравитации. А для этого требовалась не только изобретательность, но и куча денег.

Естественно, зарплаты университетского профессора на это не хватало, но Наташу поддерживали спонсоры. Даже тем, кто не особо интересовался спортом, нравилось, что внимание всего мира приковано к Шри-Ланке, ставшей космическими вратами мира. Поэтому деньги потекли рекой, и на окраине Коломбо был воздвигнут большой спортивный зал с «лунной гравитацией». Там Наташа практиковалась в скайбайкерстве, сколько ей было угодно.

Зал находился в десяти минутах езды от дома, поэтому семейство Наташи часто наведывалось туда в качестве зрителей. Роберту ужасно нравилось смотреть, как старшая сестра носится по «небу». Но еще больше ему нравилось, когда тренажеры на время освобождались. Тогда Роберту тоже удавалось немного полетать.

Конечно, пользоваться этим спортзалом с низкой силой притяжения могла не только Наташа. Попасть туда мечтали спортсмены со всего острова, и из них было отобрано тридцать человек. Но Наташа Субраманьян значительно превосходила всех потенциальных соперников.

И в тот день, когда команда Шри-Ланки наконец собралась в терминале космического лифта, именно на Наташу страна возлагала самые большие надежды.

Просмотрев сайты туристических компаний, предлагавших билеты на Лунную Олимпиаду, Майра ахнула.

— О, Ранджит, — простонала она, прижав руку к груди. — Нельзя, чтобы Таши летела туда без нас, но разве мы можем себе позволить такие траты?

Ранджита не удивила реакция жены, но он поспешил ее успокоить. Родственникам участников соревнований предоставлялись значительные скидки, как и членам попечительского совета, и в результате цена билетов получалась не сказать что безумной.

В итоге Майра, Ранджит и маленький Роберт тоже попали в зал терминала. Как все люди Земли, у кого были телевизоры (а телевизоры были почти у всех), они видели захватывающие выпуски новостей, в которых рассказывалось об эволюции космического лифта, теперь способного перевозить пассажиров. Они знали, как устроены пассажирские кабины, и представляли себе, какие ощущения предстоит испытать, когда их капсула устремится в небо со скоростью много метров в секунду.

Но вот о чем они не догадывались, так это о том, сколько именно секунд им придется добираться от Шри-Ланки до Залива Радуг. Оказалось дольше, чем занимала загородная поездка в выходные.

За первые пять дней они добрались до внутреннего пояса Ван Аллена, и Субраманьянам, как и летевшим с ними на борту капсулы семействам Каи, Косба и еще норвежской семье, пришлось перейти в специальное укрытие, чтобы уберечься от опасного излучения. Укрытие было снабжено трехслойными переборками. Здесь имелись туалетные комнаты, которые в шутку назывались ванными, и двадцать очень узких коек, по пять в ряду. В это помещение позволялось взять только то, что было надето на пассажире (то есть особый комбинезон, почти невесомый, изготовленный из ткани, которая почти не пачкалась, поскольку стирка на борту не предусматривалась), и лекарства.

Роберту в укрытии совсем не понравилось, и он расплакался. Внук Каи тоже закапризничал. Даже Ранджиту стало неуютно. Он сразу затосковал о салоне, где они находились прежде. Там тоже было не слишком просторно, но все же не так тесно. Можно было поупражняться на тренажерах, и даже имелись окна — длинные, узкие, с толстыми, но прозрачными стеклами. Но больше всего Ранджит тосковал по обычным койкам, каждая из которых была снабжена отдельным освещением и ширмой. Там он мог хотя бы перевернуться с боку на бок и поговорить с соседом.

В укрытии пассажиры провели четыре дня. Им разрешили вернуться в салон… на девять суток, а потом опять запищали и замигали табло оповещения. Капсула достигла внешнего пояса Ван Аллена.


Космические путешествия сделались возможными почти для всех. Но легкими они не стали. И, если на то пошло, не стали особенно приятными.

Когда капсула преодолела внешний пояс Ван Аллена, Роберт нашел себе занятие по душе. Он облюбовал место перед двухметровым иллюминатором — единственным, что связывало капсулу с внешним миром. Майра устроилась на сиденье тренажера, намереваясь размяться. Ранджит подумывал, не вздремнуть ли часок, как вдруг к ним вприпрыжку подбежал Роберт, визжа от восторга. Майра и Ранджит ничего не поняли в его лепете, кроме слова «рыбки». Сам Роберт, конечно, ничего не мог объяснить, а Наташи, привычной переводчицы, с ними не было. Была трехлетняя девочка в одной из семей, что летели вместе с Субраманьянами. Несколько минут она молча слушала разговор, после чего все так же молча взяла Роберта за руку, увела в сторону и стала делать какие-то движения. Майра догадалась, что это гимнастика тай-чи.

Это была малышка Луо из Тайпея. Всего в семье Каи было шесть человек, включая пожилых мам мистера и миссис Каи. Эта семья занималась гостиничным бизнесом и была очень богата, иначе бы попросту не смогла себе позволить этот полет. Состоятельными были и семейства из Южной Кореи и Казахстана. Норвежцы не были богачами, зато они были ближайшими родственниками норвежского прыгуна в длину, поэтому на них распространялись скидки.

Беда в том, что никто из семнадцати спутников Субраманьян не разговаривал по-английски, а уж тем более по-тамильски и по-сингальски. Младшая миссис Каи бегло болтала по-французски, так что Майра могла объясняться с ней. Остальные переговаривались друг с другом на русском, китайском и еще каком-то языке, похожем на немецкий, но Ранджиту все эти языки были незнакомы.

По крайней мере, поначалу. Но времени у них было в избытке. Несколько недель до середины пути, еще несколько недель до финального отрезка, где капсулы ждала лунная траектория, а потом еще пара дней до посадки в Заливе Радуг.

На последнем этапе Субраманьяны почти не отходили от телеэкрана, поскольку на Луне началась отборочная часть соревнований. В финале спортсмены должны были встретиться один на один — «крылатый» летун против баллунатика. К отборочным соревнованиям было допущено семеро спортсменов с каждой стороны. Полет подходил к концу, за иллюминаторами уже виднелась гигантская Луна… и Субраманьяны с волнением услышали о том, что их дочь объявлена победительницей отборочных соревнований.

К этому моменту взрослые уже могли обмениваться друг с другом несколькими словами на своем родном языке, и все горячо поздравили Субраманьян.

Наташа встретила родных у подъемника, доставившего их с поверхности Луны в Олимпийскую деревню. Она была весела, болтала без умолку, и, к удивлению Ранджита, ее сопровождал высокий смуглый бразилец. И он, и Наташа одеты были очень легко — только так и можно одеваться там, где температура редко опускается ниже двадцати трех градусов Цельсия.

— Это Рон, — представила спутника Наташа. — Сокращенно от Рональдиньо. Он бегун на сто метров.

Только попытавшись взглянуть на Наташу глазами бразильца Рональдиньо, Майра и Ранджит поняли, что их пятнадцатилетнюю дочь вполне можно назвать привлекательной девушкой. К изумлению Ранджита, Майра не забеспокоилась. Она пожала бразильцу руку с непритворной теплотой, а маленький Роберт обратил внимание на бегуна только для того, чтобы оттолкнуть его и с радостным воплем броситься в объятия сестры.

Осыпав голову младшего брата поцелуями, Наташа что-то шепнула на ухо Рону, и он кивнул.

— Очень приятно познакомиться с вами, — сказал бразилец родителям Наташи и удалился, преодолевая одним стремительным прыжком несколько метров, что позволяла лунная гравитация.

— Ему нужно тренироваться, — объяснила Наташа. — У меня соревнования завтра, а у него только в среду. Рон заберет ваш багаж и отнесет в вашу комнату, а мы пока закажем чего-нибудь вкусненького.

Взяв за руку Роберта, Наташа первой зашагала вперед. С ее помощью братик быстро научился прыгать, как Рон. Ранджиту это не удалось. Он решил, что легче, хоть это и не так изящно, подпрыгивать лишь время от времени, перемещаясь медленно и плавно.

Путь до ресторана оказался недолгим, а меню очень порадовало Субраманьян. Оно выгодно отличалось от скромных трапез на борту космической капсулы. Салат, ветчина, тефтели, на десерт — свежие фрукты.

— Большую часть продуктов доставляют с Земли, — объяснила Наташа, — а салат и клубнику выращивают в одном из лавовых туннелей.

Но родителям, конечно, хотелось услышать не о еде. Им не терпелось узнать, как дела у Наташи, хорошо ли она себя чувствует. А дочери хотелось узнать, как прошло путешествие родителей, и их рассказ она выслушала с терпением закаленного в боях ветерана. Ее заинтересовал тот случай, когда Роберт выкрикнул слово «рыбки», и она попыталась поговорить об этом с братом на их собственном, только им понятном языке. Но Роберта в этот момент гораздо сильнее привлекало пирожное.

— Он только говорит, что увидел за окном что-то похожее на рыбок. Странно. Некоторые утверждают, будто и они видели в пути нечто подобное.

Майра зевнула.

— Наверное, это замерзшая моча астронавтов, — сонно проговорила она. — Помните историю о том, как команда одного из «Аполлонов» видела что-то вроде космических светлячков? Кстати, ты упомянула про комнату. Там есть настоящая кровать?

Наташа действительно говорила насчет комнаты, и кровать там была, и не просто кровать, а ложе шириной больше девяноста сантиметров, так что Майра с Ранджитом, как только увидели его, тут же улеглись. «Подремлю полчасика, не больше, — сказал себе Ранджит и обнял рукой жену, которая уже крепко спала. — Потом встану и сразу пойду гулять. Нужно все-все здесь осмотреть. Да… Только сначала приму настоящий душ…»

Таковы были его самые искренние намерения. Разве он виноват в том, что проснулся, лишь когда жена потрясла его за плечо?

— Рандж! Рандж! — будила его Майра. — Знаешь, сколько ты проспал? Четырнадцать часов! Если встанешь сейчас, мы еще успеем позавтракать и прогуляться по туннелю перед соревнованиями.


На некоторых Олимпийских играх количество зрителей зашкаливало за сотни тысяч. Число людей, реально наблюдавших за соревнованиями на Луне, было просто крошечным. Зрители едва заполнили тысячу восемьсот особым образом оборудованных сидений на трибунах, устроенных в стенах туннеля. Субраманьянам повезло: их места оказались менее чем в ста метрах от финишной черты.

К тому времени, когда они поднимались по проходу между рядами к своим местам, Ранджит чувствовал себя на редкость хорошо. Он прекрасно выспался, принял душ (пусть вода была переработанная, а мыться можно было всего тридцать секунд), и они с Майрой успели немного осмотреть Олимпийскую деревню. Короче говоря, все говорило о начале очень хорошего дня. Ранджит с удивлением обнаружил, что жилые помещения располагаются не в том же туннеле, где находится гигантский стадион, а в другой лавовой трубе, по соседству. Она соединялась со стадионом рукотворным туннелем.

Господи, это случилось! Он на Луне! Вместе с горячо любимой женой и сыном — в тот день, который может стать самым счастливым для его обожаемой дочери!

Хотя атмосферное давление в туннелях составляло всего половину от того, что держится на Земле на уровне моря, воздух был в значительной мере обогащен кислородом. Это больше играло на руку баллунатику Пайперу Дугану, чем его сопернице Наташе, однако в условиях лунной гравитации ему требовалось не менее тридцати кубометров кислорода, чтобы подняться в воздух. Пайпер Дуган оказался австралийцем. Он появился с тремя ассистентами, которые держали за веревки воздухоплавательное устройство, чтобы оно не улетело.

Как только вышел Дуган, невидимый оркестр заиграл, как было означено в программе, «Advance Australia Fair», и большая часть зрителей в дальнем конце туннеля встретила появление спортсмена и исполнение национального гимна Австралии громкими воплями и овацией.

— Ой-ой-ой, — шепнула Майра на ухо Ранджиту, — боюсь, шриланкийцев здесь меньше и Таши так не поприветствуют.

Действительно, шриланкийцев было раз-два и обчелся, зато немало людей прибыло на Олимпиаду из соседней Индии, а еще больше гостей самых разных национальностей было готово поболеть за девушку с маленького острова. Наташа появилась на старте вместе с одним-единственным ассистентом, который нес нечто похожее на велосипед без колес. Устройство было снабжено хрупкими, почти невидимыми крыльями. Появление Наташи также сопровождалось музыкой. Если это был гимн Шри-Ланки, это стало новостью для Ранджита — он и не знал, что у его страны есть гимн, но музыка почти не слышалась за оглушительным ревом трибун. Шум продолжался все время, пока ассистенты крепили спортсменов к их аппаратам. Пайпера Дугана подвесили к баллону, наполненному водородом, и он теперь мог свободно шевелить руками и ногами. Наташа уселась под углом сорок пять градусов на сиденье своего скайбайка.

Музыка стихла. Мало-помалу умолкли болельщики. Наступила почти полная тишина… и вдруг раздался хлопок стартового пистолета.

Сначала Дуган со своим водородным баллоном устремился вперед по горизонтали, а Наташин скайбайк опустился метров на пять, прежде чем она начала набирать скорость.

А потом она стала нагонять соперника.

Почти до самого конца стадиона они мчались вровень друг с другом, и обоих пилотов горячо приветствовали болельщики — не только та горстка счастливцев, кому повезло оказаться на Луне, но и сотни миллионов зрителей на Земле, собравшихся у телеэкранов.

В двадцати метрах от финиша Наташа обошла своего конкурента. Когда она пересекла финишную черту, все восемнадцать сотен зрителей взвыли, взревели, завизжали от восторга, и этот звук был самым громким, какой только слышала Луна на протяжении многих, многих лет.

Обратный путь был таким же долгим и неуютным, как дорога до Луны, но на этот раз с семьей летела Наташа.

Награды оказались весьма впечатляющими. А экран ее ноутбука не угасал ни на секунду. Победительницу поздравляли все, кто ее знал, а также огромное число совершенно незнакомых людей. Среди тех, кто желал ей всего наилучшего, были руководители России, Китая и Соединенных Штатов, не говоря уже о лидерах почти всех остальных стран, входивших в ООН. Доктор Дхатусена Бандара поздравил Наташу от имени «Pax per fidem», к поздравлениям присоединились почти все ее бывшие учителя, родители одноклассников. Пришли письма и от самых близких — от Беатрикс Форхюльст и всей ее многочисленной прислуги. А что уж говорить о тех, кому было что-то нужно от Наташи… Репортеры новостных каналов умоляли ее дать интервью, представители нескольких десятков политических движений и благотворительных организаций просили пожертвования. Ни много ни мало — Международный олимпийский комитет пообещал новой чемпионке гарантированное участие в гонке кораблей, оснащенных солнечными парусами, как только достаточное количество таких аппаратов будет собрано на низкой околоземной орбите и появится возможность часть их отвлечь от освоения Солнечной системы.

— Наверняка это «Большая тройка» надавила на комитет, — заявила Майра. — Она хочет все подчинить своим целям.

Муж погладил ее по плечу.

— И какие же это цели? — миролюбиво спросил он. — Послушать тебя, так она уже почти всем на свете завладела.

Майра наморщила нос.

— Вот увидишь, — сказала она, но не уточнила, что именно должен увидеть Ранджит.

Оставалось совсем недалеко до внешнего пояса Ван Аллена, когда поток сообщений с поздравлениями немного ослаб и спутники Субраманьян наконец сумели связаться со своими родственниками. На этот раз с семьей Ранджита в капсуле летели еще шестнадцать пассажиров — два богатых болгарских семейства (правда, Ранджит так и не понял, каков источник их преуспевания) и несколько почти столь же обеспеченных канадцев. Для этих золотым тельцом служила нефть из озера Атабаска. Ранджит решил извиниться перед спутниками за то, что линия связи была так долго занята, но никто и не подумал обидеться.

— Благослови Бог вашу дочь, — сказала одна из канадок. — Такое нечасто случается в жизни молоденькой девушки. За нас не беспокойтесь, мы могли смотреть новости по телевизору. По большей части это всякая ерунда про новые летающие тарелки. Кстати, вы насчет Египта и Кении слышали?

Субраманьяны о случившемся не слышали, а когда узнали, обрадовались, как и все остальные. Кения и Египет не только договорились о честном разделе нильской воды — эти страны, в результате неожиданно проведенных референдумов, решили присоединиться к организации «Pax per fidem».

— Это же просто прекрасно! — воскликнул Ранджит.

Но как раз в этот момент пронзительно запищала сигнализация. Пора перейти в укрытие.

Ранджит вздохнул и возглавил процессию. За ним пошла Наташа, успевшая познакомиться с канадской девушкой, а следом Майра.

За несколько минут двадцать пассажиров разместились на койках, но сигнализация продолжала трещать. Майра, взбивавшая жалкое подобие подушки, вдруг замерла, огляделась по сторонам и встревоженно спросила:

— А где Роберт?

Ответила одна из канадок:

— Минуту назад стоял у двери.

Больше ей ничего не нужно было говорить. Ранджит уже выскочил за дверь и стал звать Роберта, пытаясь перекричать вой сигнализации. Сына он нашел скоро. Тот стоял около иллюминатора и с большим интересом смотрел на разноцветное сияние пояса Ван Аллена. Ранджит поднял мальчика на руки и проворно унес в укрытие. Захлопнув дверь, он заверил Майру и Наташу, а также всех попутчиков, в тревоге собравшихся у входа:

— С ним все в порядке. Я спросил, какого черта он там делал, а он говорит — «рыбки».

Послышались вздохи облегчения, но пожилая канадка поджала губы.

— Так, значит, мальчику показалось, что он увидел рыбок? Я спрашиваю, потому что о подобном говорили в новостях. Другие люди, поднимавшиеся на космическом лифте, тоже видели странные объекты, заостренные с обоих концов. Наверное, они похожи на рыбок.

— Ну да, теперь люди часто что-то такое видят, — подтвердил ее зять. — Я думал, это просто очередное повальное безумие, но теперь уж и не знаю… А вдруг это правда?


В это самое время самые что ни на есть реальные девятирукие в своих маленьких космических кораблях, похожих на каноэ, вели ожесточенные споры по системе плотноволновой связи, засечь которые люди на Земле не могли. Решение отключить поле, делавшее пришельцев невидимками, казалось им своевременным, но небезопасным. Ведь теперь обитатели Земли смогут видеть их воочию. И пусть эти земляне крайне примитивны, чем черт не шутит? Чтобы получить ответ на вопрос, правильно ли поступили девятирукие, они заново изучили полученные приказы. Эксперты по связи между девятирукими и великими галактами долго медитировали, прежде чем объявить свое мнение. Поскольку они с рождения были приучены вникать в каждый нюанс любого поручения, данного великими галактами, экспертов внимательно выслушали. Их мнение оказалось практически единодушным.

Если попытаться выразить их выводы на нашем языке, они таковы: великие галакты строго-настрого запретили девятируким вступать в общение с варварской расой землян. Однако при этом великие галакты не давали никаких распоряжений насчет того, чтобы девятирукие сохраняли в тайне свое присутствие.

Поэтому эксперты рассудили, что великие галакты не станут слишком сурово наказывать девятируких за содеянное. Эксперты знали, что великим галактам издревле присуще некоторое понятие о справедливости. Так что они могли сделать девятируким выговор, могли даже наказать. Но вряд ли проступок грозил девятируким полным истреблением.

Другие расы-помощницы великих галактов никогда бы и не подумали так рисковать. Уж полуторки точно не решились бы. И машинники. Но ни одна из рас, повиновавшихся великим галактам, не была наделена столь тонким чувством юмора и не решилась бы на такой ход.

То есть до сих пор никто себе подобного не позволял.

33 Личная боль в радующемся мире

Возможно, споры из-за нильской воды теперь вряд ли могли грозить миру, поскольку и Египет, и Кения были приняты в «Pax per fidem» почти единогласным решением. Еще до прибытия миротворцев из этой международной организации бригады кенийских гидрологов начали обосновываться в зданиях, где располагались службы управления Асуанской плотины, и обе страны открыли для международного контроля базы, где размещался их скромный арсенал ядерных ракет. Вскоре после этого прозрачность была достигнута и в области тяжелого машиностроения Кении и Египта.

Но они не были последними. Четыре африканские страны, расположенные южнее пустыни Сахара, ранее оспаривавшие право на пользование водами небольшого озера, увидели, что стало с одной из них, когда она применила силу против трех остальных. Когда это государство (получившее должное предупреждение, но оставившее его без внимания) вкусило действие «Бесшумного грома», остальные следом за ней поспешили вступить в «Pax per fidem».

А потом произошел грандиозный прорыв.

В Германии велись жаркие дебаты, и в конце концов там был проведен референдум. Национальная память о проигранных войнах сделала свое дело, и Германия также вошла в «Pax per fidem», открыла свои границы для наблюдателей из ООН, разоружила имевшиеся у нее символические войска и подписала проект всемирной конституции, составленный «Pax per fidem».

На планете Земля настало время всеобщего благоденствия.

Только два обстоятельства мешали семейству Субраманьян радоваться вместе со всеми. На самом деле в первом они были солидарны с остальными землянами. Всех тревожили маленькие рыбообразные объекты, то и дело появлявшиеся над крупными городами по ночам, над морскими судами днем и даже в космосе, — видимо, это были те самые «рыбки», которых заметил Роберт. Некоторые люди называли эти объекты бронзовыми бананами, другие — летающими субмаринами, а третьи и вовсе неприличными словами. Но никто не знал, что это на самом деле такое. Преданные своей идее уфологи заявляли: вот оно, окончательное и неопровержимое доказательство реальности летающих тарелок. Закоренелые скептики подозревали, что одно или несколько суверенных государств разрабатывают секретное оружие, не похожее на применявшееся ранее.

Но вот в чем все были согласны, так это в том, что ни один из этих объектов не причинил ни одному человеку какого-либо ощутимого вреда. Поэтому комики включили в свой репертуар шутки насчет рыбовидных пришельцев, а люди никогда не обладали способностью сильно бояться того, над чем можно смеяться.

Маленький Роберт начал ходить раньше большинства младенцев, но с тех пор, как они возвратились с Луны, родители стали замечать нечто странное. Вся семья очень любила время игр, то есть промежуток между купанием и сном. Майра ставила Роберта на пол, и он топал к старшей сестре, которая манила его к себе. И порой Роберт неожиданно падал на ковер, будто мешок с картошкой, и лежал пару мгновений, закрыв глаза и не шевелясь. Потом он открывал глаза, осторожно поднимался на ноги и, как обычно улыбаясь и что-то воркуя, продолжал идти к Наташе.

Это было ново… и это пугало.

Самого Роберта падения, похоже, нисколько не беспокоили. Он вроде бы даже не замечал, что происходит. Но через некоторое время это случалось вновь.

Только это и огорчало Майру и Ранджита. Во всем остальном они были идеально счастливы.

Не сказать, чтобы они слишком сильно тревожились, потому что, не считая этих странных эпизодов, Роберт был совершенно здоров. И все же они чувствовали себя виноватыми — особенно Ранджит, ведь именно он не усмотрел за Робертом и не увел его вовремя в укрытие на обратном пути с Луны, когда капсула приближалась к внешнему поясу Ван Аллена. Кто знает, может быть, на мальчика оказала пагубное воздействие радиация?

Майра ни на секунду не желала в это поверить, но замечала тревогу в глазах мужа. Они решили обратиться за помощью к врачам и побывали у многих, притом у самых лучших, специалистов. К кому бы они ни вели сына, слава Ранджита, как говорится, бежала впереди. Ни разу к ним навстречу не вышел врач моложе тридцати лет, только что закончивший медицинский институт и накачанный самыми свежими познаниями в своей науке. Все специалисты были докторами почтенными, чаще всего лет шестидесяти, считали огромной честью обследовать ребенка знаменитого доктора Субраманьяна, куда бы он ни обратился — в больницу, клинику, лабораторию. Характерно, что все специалисты сходились в своих заключениях.

Роберт почти во всем был здоровым ребенком. Во всем, кроме одного. В какой-то момент произошла какая-то поломка.

— Головной мозг — очень сложный орган, — говорили все врачи.

Говорили или подразумевали, поскольку некоторые пытались формулировать свои невеселые выводы более обтекаемо. Возможно, это какая-то неожиданная аллергия, родовая травма, невыявленная инфекция. Затем все высказывались практически одинаково. Не существует такого лекарства, такой хирургической операции, которые сделают Роберта «нормальным». Результаты всех обследований были идентичны: развитие сына Майры де Соуза и Ранджита Субраманьяна претерпело регресс. И теперь он несколько отстает в интеллектуальном отношении.

Субраманьяны обошли немало специалистов. Одним из них была педиатр-логопед. После встречи с ней в сердце Майры и Ранджита закрался страх.

— Роберт начал опускать согласные, — заметила врач. — Например, он говорит «'анна» и «'автрак» вместо «ванна» и «завтрак». — Вы не замечали, он говорит одинаково с вами и с детьми в игровой группе?

Майра и Ранджит кивнули.

— Я спрашиваю, потому что большинство детей в этом возрасте приспосабливают свою речь к тем, с кем общаются. С вами Роберт может сказать: «Дай мне это». А в разговоре с другим ребенком произнесет: «Ай ме это». Как насчет внятности речи? Видимо, вы понимаете, о чем он говорит? А его друзья, другие родственники?

— Не всегда, — признался Ранджит.

Майра поправила его:

— Чаще понимают все-таки. Но не всегда. Порой это и самого Роберта огорчает. Нет ли хоть какой-то вероятности, что он это перерастет?

— О да, конечно, — решительно кивнула логопед. — Альберт Эйнштейн в раннем детстве разговаривал еще хуже. И тем не менее требуется тщательное наблюдение.

Но когда Майра задала тот же самый вопрос другому врачу, ответ был таков:

— Надеяться можно всегда, доктор де Соуза.

А еще один специалист ответил еще более набожно:

— Бывают случаи, когда не приходится оспаривать волю Всевышнего.

Ни один из врачей не сказал: «Вот это и это вам следует делать, чтобы помочь Роберту поправиться».

Если что-то такое и существовало, медицина, похоже, о том не ведала. И весь «прогресс» в раскрытии загадки состояния Роберта был приобретен ценой ряда весьма неприятных эпизодов. К примеру, во время рентгеновского обследования голову мальчика пришлось пристегнуть ремнями к медицинской каталке. А для того чтобы обернуть голову липкой магнитной лентой, Роберта пришлось обрить наголо. Потом его опять пристегивали ремнями к носилкам, медленно въезжавшим внутрь компьютерного томографа… В итоге малыш Роберт Субраманьян, который прежде ничего и никого не боялся, стал заливаться слезами и поднимать крик, как только видел человека в белом.

Но все же кое-что полезное врачам сделать удалось. Они выписали лекарство, предупреждавшее падения. Эти эпизоды они называли «petit mal» — «малыми припадками» в отличие от «больших» эпилептических припадков, которыми Роберт не страдал. Он перестал падать. Но у врачей не было таблеток, которые могли бы сделать Роберта таким же умным, как его ровесники, товарищи по играм.

А потом настало утро, когда кто-то постучал в дверь. Ранджит, уже готовый ехать на велосипеде в университет, пошел открывать. На пороге стоял Гамини.

— Я бы позвонил и спросил, можно ли зайти, — заявил он в свое оправдание, — но побоялся услышать «нет».

Вместо ответа Ранджит крепко обнял старого друга.

— Какой же ты балбес, — сказал он. — Я-то думал, что все как раз наоборот. Считал, что ты все еще злишься на меня за отказ от твоего предложения.

Гамини невесело усмехнулся.

— Честно говоря, — проговорил он, — я не так уж уверен в том, что ты был стопроцентно не прав. Войти можно?

Мог бы и не спрашивать. Только он переступил порог, как его обняли Майра и Роберт. Малышу досталась большая часть внимания, поскольку Гамини его еще ни разу не видел, но через некоторое время Роберт отправился с кухаркой складывать картонные пазлы, а взрослые устроились на веранде.

— А Таши дома? — поинтересовался Гамини, глотнув чая.

— Ушла с друзьями на яхте, — ответил Ранджит. — Она много занимается парусным спортом. Говорит, что это хорошая практика перед соревнованиями, в которых она хочет принять участие. А тебя что привело в родные края?

Гамини чуть нахмурился.

— Вы знаете, что на Шри-Ланке стартует президентская избирательная кампания? Отец собирается выйти из совета «Pax per fidem» и приехать домой, чтобы участвовать в выборах. Он надеется, что если его изберут, он добьется вступления Шри-Ланки в «Pax per fidem».

Ранджит искренне обрадовался.

— Желаю ему успеха! Из него получится замечательный президент!

Он умолк, а Майра сказала то, чего он сказать не сумел:

— У тебя растерянный вид. Какие-то проблемы?

— Именно, — кивнул Гамини. — Проблема называется Куба.


Он мог бы и не продолжать, поскольку Майра и Ранджит следили за событиями в этой стране. На Кубе вот-вот пройдет референдум относительно присоединения к «Pax per fidem».

И скорее всего, ее примут. Куба избежала обычных бед, через которые прошли страны третьего мира. Конечно, Фидель Кастро наломал дров, но и хорошего сделал немало. Население Кубы было образованным, там хватало неплохо обученных врачей, медсестер и прочих работников здравоохранения, в частности квалифицированных опытных эпидемиологов. За последние полвека на острове не умер от голода ни один человек.

Но за Кастро числилась еще одна «заслуга». Он распалил у кубинцев партизанские страсти. Некоторые сыновья, внуки — и даже дочери! — тех кубинцев, которые сражались и умирали за мировую революцию в десятках разных стран, ничего не забыли. Еще оставались живы некоторые ветераны, и хотя многим из них было под восемьдесят, а то и больше, почти все они умели нажимать на спусковой крючок или устанавливать взрыватель на мине. Много ли их было? Конечно, слишком мало для того, чтобы основательно подпортить результаты всенародного референдума.

После подсчета голосов оказалось, что за новую Конституцию, разоружение и мир проголосовали больше восьмидесяти процентов кубинцев. Но при этом в двенадцать сотрудников «Pax per fidem» стреляли, и девять из них были ранены, а двое раненых потом скончались.

— Что тут скажешь… — вздохнул Ранджит. — Да, трагично, кто спорит, но какое отношение это имеет к Шри-Ланке?

— Это имеет отношение к Америке, — сказал Гамини. — А также к России и Китаю, потому что они ничегошеньки не делают. Штаты хотят отправить на Кубу шесть батальонов пехоты. Пехоты! Со скорострельным оружием и даже, наверное, с танками! А весь смысл «Pax per fidem» только в том, чтобы никогда не применять смертельного оружия!

Несколько секунд все молчали.

— Понимаю, — сказала Майра.

— Давай, Майра, — легонько пихнул ее Ранджит. — Не молчи. Имеешь полное право сказать: «А я вам что говорила?»

34 Пентомино и карты

Наташа Субраманьян отрабатывала развороты по ветру у берега неподалеку от родительского дома, когда вдруг заметила странный желтый автомобиль. Он ехал в направлении пляжа и останавливался на каждом перекрестке. Наконец он повернул на ту улицу, где жили Субраманьяны. Стоя на доске для виндсерфинга, Наташа не видела свой дом, а вот улица отсюда просматривалась хорошо. Судя по всему, машина остановилась в их квартале. «Не у нашего ли дома?» — подумала девушка.

Приближалось время ланча, поэтому она решила возвратиться. Оказавшись на своей улице, увидела, что желтая машина действительно стоит на подъездной дорожке возле ее дома, но пока она добиралась с моря, автомобиль удивительным образом изменился. Оба передних сиденья, включая водительское, исчезли. Войдя в кухню, Наташа увидела там старика в монашеском одеянии. Тот держал на коленях Роберта и смотрел, как мальчик складывает картонную головоломку. Рядом со стариком на полу стояла передняя часть автомобиля, издавая негромкое урчание.

Наташа много лет не видела этого монаха, но сразу узнала его.

— Сураш! Я знаю, вы меняли подгузники моему папе. А я думала, вы при смерти.

Мать сердито зыркнула на Наташу, но Сураш только улыбнулся и погладил девушку по голове.

— Я и вправду был при смерти, — сказал он. — Да и сейчас мне не лучше, но только теперь я не привязан к дому — с тех пор как мне подарили вот это.

Он спустил Роберта с колен и указал на странную штуковину с колесами.

— Я обещал показать твоим родителям, как она работает. Пойдем со мной, Наташа.

Пока Сураш двигался от стола к странной конструкции, Наташа заметила, что он действительно очень одряхлел. Но, опустившись на сиденье, монах крепко сжал рычаг управления и быстро выехал за дверь, предусмотрительно распахнутую Ранджитом.

Сураш задним ходом подкатил на двухколесном устройстве к автомобилю. Заработал мотор, выдвинулись крепкие стержни, подхватили переднюю часть и установили ее на место. Двигатель негромко засвистел, из выхлопной трубы вырвалось облачко пара.

— Если хотите, можете сунуть туда палец, — сказал Сураш. — В этой машине сгорает чистый водород.

— Мы знаем о машинах с водородным двигателем, — сказал старику Ранджит.

Тот кивнул.

— А вот про это знаете? — И он продемонстрировал, как автомобиль превращается во внедорожник, способный доставить его куда угодно.

Затем Майра настояла, чтобы все вернулись в дом — позавтракать и поговорить. Беседа шла долго. Сурашу хотелось узнать о работе Ранджита в университете, и о том, как идет подготовка Наташи к гонкам под солнечным парусом в космосе, и об удивительных успехах Роберта в складывании пазлов, и о героических попытках Майры не выбиться из строя в ее профессии. Но еще больше Сурашу хотелось рассказать Субраманьянам о том, как идут дела в тринкомалийском храме, и откуда у него эта великолепная машина, и где благодаря ей он успел побывать.

Монах объехал весь остров — решил исполнить свою давнюю мечту, совершить паломничество по самым знаменитым индуистским храмам Шри-Ланки. Но больше всего он говорил о том, как замечательно работает машина.

— Так все же откуда она?

— Из Кореи, — ответил Сураш. — Эту модель только начали продавать, и один из наших прихожан сумел приобрести это сокровище для меня. О! — восторженно проговорил он. — Разве не прекрасно, что теперь мы тратим свои силы не на войны, не на подготовку к ним? Ведь можно сделать столько чудесных вещей. Взять, к примеру, штуковину, которую называют квадрупольным резонансным детектором, — с ее помощью находят противопехотные мины. А еще есть такой маленький робот на гусеничном ходу. Он подъезжает к минам и обезвреживает их, и при этом никто из людей не страдает! Около Тринко уже очистили от мин почти все старые поля сражений. А еще есть специальный спрей против комаров. В нем содержатся гормоны, настроенные на ДНК разносчиков малярии; над болотами летают беспилотные самолетики и распыляют этот спрей. Да много еще чудесного появилось на свете, и все это благодаря «Бесшумному грому»!

Ранджит кивнул и украдкой взглянул на жену. Майра вздернула подбородок и не без строптивости произнесла:

— Я же никогда не говорила, что в этом нет совсем ничего хорошего.


Когда Сураш уехал на своей диковинной машине, проводивший его Ранджит вернулся в дом.

— Замечательный старик, — сказала Майра.

Ранджит согласился без раздумий.

— Знаешь, где он успел побывать на своем чудо-вездеходе? Начал с Нагулесварама, это к северу от Джаффины. Не знаю, сколько еще храмов он посетил, но оказался в Муннесвараме — не так далеко от Коломбо — и решил, что грех не заехать в нам. А теперь он направился на юг, в Катиркамам, хотя этот храм в основном посещают буддисты. Думаю, он и в терминал космического лифта наведается. — Ранджит задумчиво добавил: — Знаешь, он очень интересуется наукой.

Майра пытливо посмотрела на мужа.

— В чем дело, Ранджит?

— Да так… — Он небрежно пожал плечами, но от жениного вопроса отделаться не удалось. — Ну, во-первых, когда я провожал старика, он напомнил, что я по-прежнему являюсь владельцем отцовского дома и тот стоит пустой.

— Да, но у тебя здесь работа, — возразила Майра.

— Я так и сказал Сурашу. А он спросил, не удивляет ли меня то, что дряхлый монах так легко рассуждает на научные темы вроде устройства своего нового автомобиля, и добавил: «Всему этому, Ранджит, я научился от твоего отца. Можно быть верующим человеком, но при этом любить науку». А потом он вдруг стал очень серьезен и спросил: «Как насчет обратного? Может ли человек любить науку, но при этом почитать Бога? Как насчет твоих детей, Ранджит? Какое религиозное образование ты им даешь?» Сураш не ждал ответа, потому что знал, каков он будет.

— Понятно, — кивнула Майра.

Она тоже знала, что мог ответить старому монаху ее муж. Супруги не раз обсуждали религиозные темы и придерживались единой точки зрения. Если Ранджит приводил цитату малоизвестного философа двадцатого века: «Все религии были изобретены дьяволом, чтобы скрыть от людей Бога», то Майра отвечала ему: «Величайшая трагедия всей истории человечества, быть может, состоит в подмене морали церковью. Церковь не знает, как быть с моралью. Церковь считает, что мораль диктуется волей несуществующей личности».

Однако Майра знала, что ее муж очень любит старого монаха. Она не нашла слов, которые удовлетворили бы обоих, поэтому сменила тему разговора:

— Ты заметил, когда вошел, что Роберт делал для Сураша?

Ранджит недоуменно заморгал.

— Нет… то есть… погоди минутку. Он складывал какой-то маленький пазл?

— Не такой уж и маленький. Этот пазл состоит из пятисот деталей. И наш сын занимался кое-чем еще.

Она умолкла и улыбнулась. Ранджит, что называется, попался на удочку.

— Ты мне скажешь, чем он занимался, или нет?

— Лучше покажу. Пойдем в детскую.

По пути она не проронила ни слова. Роберт сидел перед экраном компьютера и рассматривал картинки со зверями. Родителей он встретил лучистой улыбкой.

— Роберт, милый, — сказала его мать, — может быть, ты покажешь папе пентомино?


То, что сын заинтересовался пентомино, изумило отца. Ранджит и сам очень любил эту игру, когда ему было лет пять-шесть, и не кто иной, как он, пытался увлечь ею мальчика, терпеливо объяснял, как обращаться с квадратиками. «Ты же знаешь, — говорил он, — как выглядит костяшка домино? Два квадратика, скрепленных между собой. А если склеить три квадратика, получится тримино, а из трех квадратиков можно сложить две фигурки. Одна будет похожа на заглавную букву I, а другая на заглавную букву L. Понимаешь, о чем я говорю?»

Роберт очень серьезно следил за отцовскими манипуляциями, но не говорил, понимает или нет. Тем не менее Ранджит продолжал объяснять: «Если ты возьмешь четыре квадратика, это будет называться тетрамино, и с помощью тетрамино можно сложить пять фигур».

Он быстро сложил эти пять фигур.

— Повороты и отражения не считаются, — добавил он и объяснил сыну, что такое повороты и отражения. — Конечно, фигурки, которые получаются из тетрамино, не слишком интересны, но, когда ты возьмешь пять квадратиков, из них можно составить столько всего!

Затем он сказал Роберту, что существует двенадцать фигурок по пять квадратов, и если составить их друг с другом, получится картинка, состоящая из шестидесяти квадратиков.

Тут сразу возник вопрос: а можно ли вымостить пентаминошками, скажем, прямоугольник, у которого по одной стороне лягут пять квадратиков, а по другой — двенадцать? Или длинный и узкий прямоугольник — со сторонами два и тридцать квадратиков? Причем можно ли это сделать так, чтобы не осталось ни одной пентаминошки?

Ответ в свое время изумил пятилетнего Ранджита. Оказывается, это не только возможно — существует не менее 3719 способов! Для прямоугольника со сторонами шесть на десять квадратиков вариантов составления было 2339, а со сторонами пять на двенадцать — 1010 и так далее.

Все время, пока Ранджит втолковывал эти премудрости Роберту, сынок лишь, по своему обыкновению, радостно улыбался, поэтому Ранджит не знал, какая часть его объяснений дошла до ребенка. Но потом Роберт послушно включил программу пентамино на своем обучающем компьютере и сразу стал составлять картинки. И вот теперь он показал отцу, чего добился. Появились прямоугольники — пять на двенадцать, шесть на десять, и так далее, и так далее.

Ранджит был и изумлен, и обрадован. «Умственно отсталый» Роберт составил из пентамино все мыслимые фигуры до последней — а сам Ранджит много лет назад от этой задачи отказался!

— Роберт… я думаю, это просто великолепно, — проговорил Ранджит и наклонился, чтобы обнять сына.

Но замер, глядя на экран.

Показ фигур, составленных из пентамино, закончился. Ранджит ожидал, что программа отключится, но этого не произошло. Вдруг появились фигуры, составленные из гексамино.

Ранджит ни разу не говорил сыну про гексамино. Он посчитал, что для Роберта это слишком сложно, что мальчик попросту ничего не поймет. Существовало тридцать пять различных фигур гексамино, и если складывать из всех картину, получилась бы мозаика из двухсот квадратиков. В детстве Ранджиту это показалось слишком скучным. Любой рационально мыслящий человек решил бы, что прямоугольники из тридцати пяти гексаминошек можно составить астрономическим числом способов. Однако такой человек ошибся бы. Из всех гексаминошек невозможно было составить прямоугольник — вообще, скольким бы квадратикам ни равнялась сторона. Неизбежно оставалось бы минимум четыре пустых квадрата.

Никто бы не усомнился в том, что такая задача не по плечу маленькому Роберту, страдавшему задержкой умственного развития.

Но по всей видимости, с развитием у Роберта все было в порядке! На экране компьютера возникали один за другим прямоугольники, составленные из гексамино! Роберт не отступил, не отказался. Он вознамерился все проверить сам.

Ранджит обнял сына так крепко, что тот стал вырываться и рычать, но это от радости, от восторга.

Специалисты, которые помогали Майре и Ранджиту в решении «проблемы Роберта», предлагали им не слишком утешительный совет: «Не считайте его неспособным. Считайте его инакоспособным».

Но раньше Ранджит в этом совете не видел никакого смысла. Теперь он понял, что Роберт не просто умеет делать что-то. Роберт умеет делать это лучше почти всех на свете.

Ранджит заметил, что его щеки стали мокрыми от слез, от слез радости. А потом они с Майрой вернулись в реальный мир, наконец занялись обычными делами. И впервые в жизни Ранджит Субраманьян пожелал, чтобы Бог существовал на самом деле — любой Бог, в которого бы он верил, чтобы можно было поблагодарить.

В это самое время «Билл», возвращавшийся домой, задержался неподалеку от беспокойной планеты, которую ее обитатели называли Землей. Остановка была недолгой, но ее хватило, чтобы «Билл» впитал миллиарды миллиардов бит информации о том, чем в данное время занимались обитатели Земли, а самое главное — о том, какие дерзкие, просто-таки вопиющие меры предприняли местные представители великих галактов, девятирукие.

Не сказать, чтобы действия девятируких могли слишком сильно встревожить великих галактов. Им не стоило бояться нескольких миллиардов жалких млекопитающих, обладающих не менее жалким оружием — и ядерным, которое взрывалось и уничтожало все живое, и электромагнитным, губившим электронику. Столь рудиментарные вопросы не волновали великих галактов — с таким же успехом цыганка может пугать дурным предсказанием генерала-землянина, призванного сбросить водородную бомбу.

Тем не менее, открыв людям свое присутствие, девятирукие совершили нечто пусть и не строго-настрого запрещенное, однако не разрешенное.

И спустить это на тормозах было никак невозможно.

Впервые за время своего существования «Билл» задумался о том, вправе ли он единолично принимать подобные решения, или надо связаться с другими великими галактами, чтобы поразмыслить о последствиях.

35 Польза вакцинации

Доктор Дхатусена Бандара действительно вышел из совета «Pax per fidem», поэтому смог выставить свою кандидатуру на выборах президента Шри-Ланки.

Об этом Ранджит знал заранее, поэтому не удивился. Но вот что заставило его ахнуть, так это неожиданная новость: сменил Бандару-старшего в совете не кто иной, как его сын. Друг детства Ранджита Субраманьяна стал участником команды, отвечавшей за применение «Бесшумного грома».

Поэтому Ранджит лег спать в изумлении, а когда проснулся поутру, пришлось изумиться еще раз. Запахи, доносившиеся из кухни, подсказали ему, что Майра готовит не самый обычный завтрак. И что еще более странно: выходя из душа, Ранджит услышал, как супруга напевает нечто вроде псалма из тех, которым учат в воскресной школе. Озадаченный, он оделся и поспешил в кухню.

Майра действительно пела, весело, хоть и негромко. Когда Ранджит вошел, она умолкла, поцеловала его и махнула рукой, приглашая к столу.

— Начни с сока, — посоветовала она. — Через минуту будет готова яичница.

Только тут Ранджит понял, что она готовит.

— Яичница? И сосиски? И жареная картошка по-домашнему? Что такое, Майра? Ты стосковалась по Калифорнии?

Майра ласково улыбнулась ему.

— Нет, но я знаю, что ты любишь такую еду, и мне хотелось устроить маленький праздник. Знаешь, Рандж, я проснулась с такой идеей… Я знаю, как порадовать Сураша, но при этом остаться при своих убеждениях!

Ранджит допил сок и с удовольствием понаблюдал за тем, как Майра выкладывала еду на его тарелку.

— Если ты это сделаешь, — объявил он, — я скажу Гамини, чтобы он зачислил тебя в совет «Pax per fidem»!

Майра снова улыбнулась и спросила:

— Ты съешь четыре сосиски? Таши не захотела, сказала, что перекусит в университете.

Ранджит сделал вид, что сердится.

— Майра! Хватит про сосиски. Лучше объясни, как мы собираемся обрадовать Сураша!

— Ну, — проговорила Майра, сев рядом с мужем и налив себе чашку чая, — ты же знаешь, сегодня нужно вести Роберта на прививку. И мне приснился сон. Роберт дома, играет в компьютерные игры, но вокруг него валяются свернутые в трубочки бумажки. Я протянула руку через его плечо, взяла бумажку, развернула и увидела, что это стихи из Библии.[20]

Ранджит нахмурился.

— Но это совершенно нормально — то, что тебе приснился такой сон. Просто ты волнуешься из-за прививки.

— О да, да, милый, — с улыбкой проговорила Майра. — Но от чего прививки — вот в чем все дело. Мы делаем детям прививки от оспы, чтобы они потом не болели оспой. Поэтому, если в детстве сделать им «инъекцию» стихов из Библии… Вспомнилось, как я ходила в воскресную школу, — не получится ли что-то вроде…

— Прививки от религиозности на будущее?! — воскликнул Ранджит, после чего встал и обнял Майру. — Ты самая лучшая жена на свете! — Он немного растерялся. — Как думаешь, а Наташа захочет ходить в воскресную школу? Она ведь так занята.

— Да, — кивнула Майра. — Это проблема. Но все же давай попробуем уговорить ее.


Наташа возвратилась с тренировки в университетском центре солнечно-парусного спорта, сияя от радости.

— Пришел ответ! — вскричала она, размахивая листом бумаги. — Меня зарегистрировали! Я участвую в гонках!

Ранджит нисколько не сомневался, что все так и будет, но поздравил дочку, крепко обнял, поднял… и тут же опустил. Держать Наташу теперь было не так легко, ведь она переросла отца сантиметра на три и сложена была атлетически. Майра поцеловала Таши в щеку и принялась изучать документ с официальной печатью Международного олимпийского комитета.

— Тут подтверждается участие девяти спортсменов, — отметила она. — А кто этот Р. Олсос из Бразилии? Еще один пилот судна под солнечным парусом. Что-то знакомое…

Наташа сдавленно хихикнула.

— Это же Рон, — сказала она матери. — Рональдиньо Олсос, тот парень, бегун на сто метров. Я вас с ним на Луне познакомила.

Майра испытующе вгляделась в дочь.

— И как же это вышло, что он переквалифицировался из бегуна в пилоты?

— О, — небрежно махнула рукой Наташа, — может быть, отчасти из-за меня. Вроде Рон завидовал тому, чем я занимаюсь. В общем, мы переписываемся с тех пор.

— Ясно…

Майра ни о чем таком не подозревала, но когда-то и она была юной девушкой и совсем не хотела, чтобы ее родители знали о ее отношениях с парнями. Поэтому отчитывать Наташу она не стала. Майра отправила горничную в ближайшую кондитерскую за тортом, а потом собственноручно украсила этот торт рисунком, смутно напоминавшим корабль с солнечным парусом. Вечером был устроен праздничный ужин.

Праздники в семействе были привычным делом. Опыта в этом Субраманьянам было не занимать, и к тому времени, как Наташа задула свечки на торте и загадала сокровенное желание (о котором ничего не сказала родителям), всем уже было радостно и тепло. Вдруг Роберт обнял сестру и что-то зашептал ей на ухо.

Удивленная Наташа нахмурилась и обратилась к родителям:

— Это правда? Вы хотите заставить Роберта ходить в церковь?

— Не в церковь, — ответил Ранджит. — Речь о воскресной школе. Мы узнавали. У них есть класс, который ему очень подойдет. Там рассказывают об Иисусе, о его Нагорной проповеди и всякое такое. И Сураш будет рад узнать, что внуки моего отца не совсем далеки от религии…

Наташа решительно замотала головой.

— А я ничего плохого не вижу в том, чтобы быть как можно дальше от религии. Роберт сказал, вам хочется, чтобы и я туда ходила! Нет, серьезно, вы не подумали о том, что у меня и так дел по горло? Школа, тренировки…

— Это же всего один вечер в неделю, — сказала Майра. — И тебе вовсе не нужно учиться в воскресной школе. При церкви есть подростковая группа, там иногда говорят о Библии, но в основном занимаются всякими благотворительными проектами.

— И как раз сейчас, — добавил Ранджит, — они помогают в организации избирательной кампании Бандары-старшего. Думаю, в таком деле ты могла бы поучаствовать.

Это предложение не встретило со стороны Наташи никаких возражений. Не кто иной, как Бандара-старший, убедил руководство университета создать лабораторию для имитации полетов с солнечным парусом. Не будь ее, негде было бы тренироваться Наташе и об участии в грядущих гонках она могла бы только мечтать. Лаборатория обошлась значительно дешевле, чем зал, в котором создавались условия гравитации, приближенные к лунным. На самом деле это была просто комната, в которой четыре стены, пол и потолок представляли собой экраны. Дорогими были сложнейшие компьютерные программы. Словом, университету она влетела в копеечку, и семейство Субраманьян, конечно, в одиночку не смогло бы себе позволить нечто подобное.

— Кстати, — сказала Майра, подвинув к Наташе свой ноутбук, — у меня есть фотография группы, она сделана на пляже пару недель назад. Пожалуй, с этими ребятами ты сможешь подружиться.

— Хм, — произнесла Наташа, придирчиво разглядывая фотографию.

Она ничего не сказала о том, что некоторые из парней (как минимум четверо) очень даже хороши собой. Промолчала об этом и Майра, хотя не сомневалась, что Рон из Бразилии менее симпатичен.

— Конечно, — сказала она, — решать тебе. Если думаешь, что лучше не…

— Ладно, — прервала Наташа. — Пожалуй, схожу туда разок-другой. Вы же говорите, что это обрадует Сураша…


Возвращаясь в скопление великих галактов, «Билл» не был готов к взрыву радостных чувств. Пока он отсутствовал, выполняя порученные ему задачи, он представлял собой нечто обособленное. И он был одинок. Но вот «Билл» воссоединился со своими товарищами, и одиночество ушло.

Он думал о том, что теперь будет трудно вновь покинуть скопление.

Но у него не было выбора. Сообщество разделило с ним его заботы, его потребность к справедливости. На него произвел неизгладимое впечатление «Бесшумный гром». Он высказал собратьям свое мнение о том, что зловредные людишки больше не представляют угрозы для мира в Галактике. А если так, то, пожалуй, не следует истреблять их поголовно.

Великие галакты всегда проявляли твердость, а порой и беспощадность. Но они никогда не позволяли себе заведомой несправедливости.

Поэтому «Билл» снова расстался с собратьями и вернулся в окрестности маленького желтого солнца, вокруг которого вращалась планета, где обитали люди. Отсюда он отправил два сообщения.

Первое адресовалось армаде полуторок, которой оставалось преодолеть лишь малую долю светового года до планеты, подлежащей уничтожению.

«Операция по истреблению отменена, — значилось в сообщении. — Продвижение прекратить, в случае необходимости принять экстренные меры».

Второе послание было отправлено другой армаде — флоту девятируких Приказ был четок: девятирукие обязаны сделать свое присутствие невидимым для землян…

Но в этом плане возникала небольшая проблема у машинников, управлявших ста пятьюдесятью четырьмя кораблями флотилии девятируких.

Приказ они поняли, но его гораздо проще было отдать, чем выполнить. На космическом корабле нельзя вот так взять и нажать на тормоза, каковые попросту отсутствуют. Одно дело — замедлить полет, что они тут же и сделали, безоговорочно пойдя на колоссальный расход электроэнергии и рабочих жидкостей. Расход их не смущал, ведь эти ресурсы, как и многое другое в обозримой Вселенной, принадлежало великим галактам. Если хозяева решились на такое, им виднее.

Нет, гораздо сложнее было исполнить вторую часть приказа. Полуторкам тоже было велено не показываться землянам на глаза.

Мало того что это уже сделали девятирукие. Как могут остаться незамеченными полуторки, перейдя в режим торможения? Этот маневр потребует нескольких гигаджоулей энергии, и выбросы из сопл ста пятидесяти четырех космических кораблей уподобятся гигантским космическим маякам…

36 Подготовка к гонкам

Если кое-кто ожидал, что прощальная вечеринка в честь участников гонки солнечных парусников состоится в каком-нибудь грандиозном зале Нью-Йорка, Пекина или Москвы, то он заблуждался. Да, в этих столицах были установлены камеры, и телеэкраны всего мира позволяли следить за происходящим. Но увидеть участников соревнований позволяли лишь те камеры, которые стояли в маленьком зале терминала космического лифта, где собралось не более двухсот человек, считая семерых гонщиков, их ассистентов, ближайших родственников и немногочисленных высокопоставленных гостей.

У Майры имелись свои предположения насчет такой скромности: очевидно, любые две страны из «Большой тройки» не пожелали бы отдать пальму первенства третьей. Но она молчала, ничего не говорила Ранджиту. А потом Майра увидела свою дочь. Высокая, стройная, серьезная, Наташа стояла рядом с остальными спортсменами. Судья давал им последние наставления относительно правил соревнований.

— Ну разве она не красавица? — шепнула Майра мужу, предвидя его ответ.

Тот не заставил себя ждать. Ранджит, как и его жена, считал, что Наташа выглядит необычайно красивой и зрелой для своих шестнадцати лет, что немного пугало родителей Он перевел взгляд на человека, чье присутствие его изрядно волновало.

— Вот он, тот бразилец, Олсос, рядом с ней стоит, — не громко сказал Ранджит.

Майра сжала его руку.

— Это ничего, Рон хороший парень, — проговорила она тоном женщины, не забывшей, как сама когда-то была шестнадцатилетней девочкой. — О, привет, Йорис!

Она обнялась с Форхюльстом, после чего мужчины пожали друг другу руки.

— Через минуту начнется церемония, — сообщил супругам Форхюльст. — Я просто хотел поздороваться и сказать вам, что мы, инженеры космического лифта, тут устроила маленький тотализатор. Я поставил на Наташу.

Майра спросила:

— Так вот что вы столь оживленно обсуждали минут пять назад?

Форхюльст часто заморгал.

— А-а, понял. Нет, мы говорили о сообщении из Массачусетского космического центра. Только что вблизи от альфы Центавра вспыхнула чертовски яркая сверхновая, и притом очень необычная. — Он усмехнулся. — Я даже пожалел что больше не занимаюсь астрономией.

Тут на подиум вышел ведущий, все направились к своим местам, и Йорис сказал:

— Ну, до встречи!


На церемонии выступил всего один оратор — новоизбранный президент республики Шри-Ланка Дхатусена Бандара. Вид у него был очень солидный, президентский. Мужественное немолодое лицо, стройная фигура человека, никогда не позволявшего себе расслабляться. Но говорил он очень неформально, почти шутливо.

— Несколько государств хотели, — сказал он немногочисленной аудитории, — чтобы это мероприятие прошло в каком-нибудь большом городе, однако вы присутствуете здесь. Не потому, что моя страна больше заслуживает такую честь, чем любая другая, а всего лишь потому, что благодаря своему удачному географическому положению Шри-Ланка стала тем самым местом, где построили космический лифт. Без космического лифта эти гонки ни за что не состоялись бы. Именно он выведет на низкую околоземную орбиту вас, семерых молодых людей. Именно благодаря ему туда были доставлены детали, из которых собраны ваши парусники, и теперь вы сможете участвовать в этой величайшей гонке в истории человечества. Да благословит вас Бог. Желаю вам благополучного возвращения домой.

Вот и все. Потом все попрощались, обнялись и расцеловались с пилотами, и они вместе с помощниками направились к стартовой площадке космического лифта. Ранджит не без удовлетворения отметил, что бразилец Рональдиньо Олсос вошел в первую капсулу, а Наташа оказалась среди тех, кому досталась третья.

Поцеловав Наташу в четвертый или пятый раз и наконец сумев забрать крепко обнимавшего ее Роберта, Субраманьяны, как и все остальные, направились к поджидавшим автобусам.

По пути им встретился Йорис Форхюльст. Он стоял в одиночестве и с кем-то взволнованно беседовал по мобильному видеофону.

— Йорис, что тебя беспокоит? — спросила Майра. — Обнаружили еще одну сверхновую?

Она говорила весело, но Йорису явно было не до шуток. Он захлопнул крышку видеофона и покачал головой.

— Возможно, то, что наблюдали астрономы, вовсе не было взрывом сверхновой. Сейчас происходит настройка космических телескопов, чтобы получить более четкое изображение. Да и произошло это гораздо ближе, чем можно ожидать при взрыве звезды. Возможно, прямо в облаке Оорта.

Майра остановилась и прижала руку к груди.

— Это не помешает гонщикам?

Форхюльст покачал головой.

— Такой опасности нет. Нет. Гонки будут проходить на низкой околоземной орбите. А взрыв случился очень-очень далеко отсюда. Вот только хотелось бы мне знать, что это такое.


Там, где заканчивалась подготовка космических яхт к гонкам, монтажники были не одиноки, хотя и не догадывались об этом.

Никто не видел крошечных кораблей, поскольку их экипажи уже давно включили фотонные искажатели. Однако девятирукие были озадачены не менее Йориса Форхюльста — правда, на то у них имелась своя причина. Для чего предназначаются эти строящиеся корабли? Оружия на них никакого. Данное обстоятельство отчасти рассеивало тревогу девятируких — но не до конца. И они не хотели докладывать своим господам, великим галактам, о появлении новой загадки.

37 Гонки

Космическая яхта называлась «Диана»; имя Наташа Субраманьян выбрала сама. Этот корабль еще никуда не летал, но теперь был готов к старту. Яхта была прикреплена к кораблю-матке. Огромный диск солнечного паруса уже наполнялся ветром, бесшумно дующим в пространстве между мирами. Вот-вот должна была начаться гонка.

— До старта две минуты, — послышалось из динамиков бортового радио. — Проверка готовности.

Один за другим спортсмены докладывали о готовности к старту. Наташа знала голоса всех своих друзей-соперников. Одни звучали напряженно, другие просто нечеловечески спокойно. На Земле не набралось и десятка людей, способных управлять космической яхтой, и все они сейчас находились здесь — на стартовой линии, как Наташа, или на борту корабля сопровождения в тридцати шести километрах над поверхностью Земли.

— Номер один, «Госсамер». К старту готов!

— Номер два, «Вумера», все в порядке!

— Номер три, «Солнечный луч». Порядок!

— Номер четыре, «Санта-Мария», все системы работают нормально.

Наташа улыбнулась. Номер четыре — это Рон Олсос, который нравился ей, а она, похоже, очень нравилась ему. Ответ Рона прозвучал совсем как в древние времена астронавтики. Рон обожал театральность.

— Номер пять, «Лебедев». Мы готовы. — Это был русский по имени Ефремий.

— Номер шесть, «Арахна». У меня тоже полный порядок.

— А это юная Хси Лянь из деревушки у подножия Гималаев, к северу от Шаньду.

И вот наконец настала очередь Наташи произнести слова, которые должны были услышать люди во всем мире и на всех космических форпостах.

— Номер семь, «Диана». Готова победить!

«И пусть Рональдиньо с этим смирится», — подумала она, в последний раз проверяя показатели датчиков натяжения солнечного паруса.

Наташа парила в невесомости внутри маленькой гондолы, и ей казалось, что солнечный парус заполняет все небо. Такое впечатление было оправданно: над яхтой распростерлось более пяти миллионов квадратных метров полотна, прикрепленного к кораблю прочнейшими тросами. Эта конструкция должна была помочь яхте преодолеть земное притяжение. Толщина алюминизированного пластика не превышала нескольких миллионных долей сантиметра, однако тяги должно было хватить (Наташа очень на это надеялась), чтобы «Диана» преодолела дистанцию и первой пересекла финишную прямую на лунной орбите.

Из динамика донеслось:

— До старта десять секунд. Включить всю записывающую аппаратуру!

Не спуская глаз с обширного паруса, Наташа прикосновением к кнопке включила все камеры и записывающие устройства. Парус выглядел потрясающе. Не укладывалось в сознании, как нечто столь хрупкое может быть таким огромным. Еще труднее было поверить в то, что эта легкая конструкция с огромной скоростью помчит яхту в космическом пространстве всего-навсего силой улавливаемого парусом солнечного света.

— …пять, четыре, три, два, один. Старт!

Семь управляемых компьютерами алмазных лезвий мгновенно перерезали растяжки. Парусники обрели свободу. До этого мгновения яхты и корабли сопровождения вращались вокруг Земли единым блоком, они были крепко соединены между собой. А теперь яхты разлетелись в стороны, будто семена одуванчика на ветру.

Победителем должен стать тот пилот, чья яхта первой преодолеет орбиту Луны.

Наташа не почувствовала никаких изменений. Она и не ожидала их. О движении говорили только датчики на приборной панели. В данный момент они регистрировали ускорение, равное одной тысячной доле земного притяжения.

Безусловно, эта цифра была ничтожно мала. Тем не менее она превышала все, на что были способны прежние модели управляемых человеком солнечных парусников, — конструкторы и строители «Дианы» сдержали свое обещание. Раньше такого ускорения можно было добиться только в экспериментах с игрушечными моделями. Наташа быстро подсчитала, что нужно сделать всего два витка вокруг Земли, — и она наберет скорость, достаточную для того, чтобы покинуть низкую околоземную орбиту и направиться к Луне. А тогда излучение Солнца заработает для нее в полную силу.

Излучение Солнца в полную силу…

Наташа улыбнулась. Она вспомнила о своих попытках растолковать принцип полета под солнечным парусом потенциальным спонсорам, болельщикам и просто любопытствующим на Земле. «Поверните руку к солнцу, ладонью вверх, — говорила она. — Что чувствуете?» Чаще всего ей отвечали: «Чуточку греет». Тогда она переходила к объяснению. «Но есть не только тепло. Еще есть давление. На самом деле оно настолько мало, что вы его вряд ли можете ощутить. Давление на вашу ладонь — не больше миллиграмма. Но посмотрите, на что оно, даже такое крошечное, способно!»

Она доставала кусок материала, из которого делали солнечные паруса, и бросала эту серебристую пленку слушателям. Пленка вилась и кружилась, словно дым, в воздухе, согретом теплом человеческих тел. Наташа продолжала:

«Вы видите, насколько легок парус. Квадратный километр пленки, установленный на моей яхте, весит меньше тонны. Но это все, что нам нужно. Этого достаточно, чтобы принять давление солнечного света, равное двум килограммам и тогда парус начнет двигаться… и потянет за собой мою „Диану“. Конечно, ускорение будет крошечным — меньше тысячной доли g, но давайте посмотрим, на что оно способно.

В первую секунду „Диана“ переместится вперед на полсантиметра. На самом деле продвижение будет еще меньше, потому что такелаж так натянется, что этот сдвиг не поддастся измерению».

Она поворачивалась к стене аудитории, щелкала пальцами, и висевший там экран зажигался. На нем появлялся развернутый парус в форме половины цилиндра, разрезанного по вертикали, а затем кабина (не больше душевой в мотеле), в которой Наташе предстояло провести несколько недель гонки.

«Но через минуту движение станет заметнее, — продолжала она свое объяснение. — За минуту мы преодолеем двести метров, набрав скорость почти километр в час… и останется всего несколько сотен тысяч километров до лунной орбиты».

Как правило, тут слушатели смеялись. Наташа добродушно улыбалась, пока смех не утихал, и рассказывала дальше.

«Знаете, это совсем не так плохо. Пройдет час, и мы окажемся всего в шестидесяти километрах от старта, но к этому времени наша скорость уже составит сто километров в час. И пожалуйста, не забывайте, где мы находимся! Все это будет происходить в космосе, а там отсутствует сила трения. Стоит что-то толкнуть, и этот объект будет двигаться вечно, и замедлить его полет сумеет только сила притяжения далеких космических тел. Вы удивитесь, когда я скажу, какой скорости достигнет наша яхта при ускорении в одну тысячную долю к концу первого дня. Почти три тысячи километров в час! И все это благодаря давлению солнечного света, которое мы почти не способны ощутить!»

Что ж, ей удавалось произвести впечатление на аудиторию. В конце концов, удалось убедить всех — по крайней мере, людей, ответственных за принятие решений. Благотворительные фонды, частные лица, финансовые структуры трех великих держав и пожертвования из десятка стран не столь богатых… В результате была собрана фантастическая сумма для организации гонок. Правда, мероприятие давало некоторую прибыль. Соревнования по скоростному полету в лавовых туннелях подстегнули развитие лунного туризма. А нынешние гонки собрали самую большую зрительскую аудиторию в истории человечества. Олигархи уже снаряжали корабли-разведчики (многие из которых были снабжены, кстати говоря, солнечными парусами), чтобы приступить к исследованию Солнечной системы на предмет добычи полезных ископаемых.

А юная Наташа Субраманьян стала участницей этого величайшего события в истории человечества!

«Диана» успешно стартовала. Теперь у Наташи появилось время, чтобы узнать, как идут дела у ее соперников. Для начала она сняла часть одежды — все равно рядом не было никого, кто мог бы ее увидеть. Между гондолой и тонкой паутиной такелажа стояли амортизаторы, но Наташа предпочитала двигаться очень осторожно, избегать любого риска.

Она тихо приблизилась к перископу и увидела остальные яхты, эти дивные серебристые цветы, посеянные на темных полях космоса. Всего в восьмидесяти километрах о «Дианы» летела южноамериканская «Санта-Мария», управляемая Роном Олсосом. «Санта-Мария» напоминала детский воздушный змей, вот только размеры этого змея был совсем не детские — его сторона равнялась почти километру. За «Санта-Марией» летел корабль русской космической корпорации «Лебедев», похожий на мальтийский крест. Наташа знала, что теоретически четыре лопасти солнечного паруса этой яхты могут быть использованы для маневрирования. А парус австралийской «Вумеры» имел форму старомодного круглого парашюта диаметром пять километров. Парус «Арахны», как следовало из названия, походил на паучью сеть. Он и изготовлен был по тому же принципу: робот-челнок сплел «паутину» от середины до края. Примерно такой же была конструкция паруса яхты «Госсамер» принадлежавшей Европейскому космическому агентству, но этот парус был немного меньше. А у китайской яхты «Солнечный луч» парус представлял собой плоское кольцо диаметром около километра, с отверстием в середине. Это кольцо медленно вращалось, и центробежная сила натягивал парус. Наташа знала, что это очень старая концепция, во только прежде никому не удавалось успешно ее осуществит! Она была почти уверена в том, что у азиатской яхты буду проблемы на разворотах.

Однако на протяжении ближайших шести часов ни о чем таком думать не стоило. В это время все семь яхт должны были преодолеть первую четверть двадцатичетырехчасового полета по геосинхронной орбите. Здесь, в начале гонки они все уходили от солнца, подгоняемые солнечным ветром. Каждой из них предстояло совершить этот виток почти целиком, и только тогда заработают законы орбитального движения. Затем яхты резко двинутся к солнцу. Вот где вступит в силу мастерство пилотирования.

Но сейчас о навигации можно было забыть. С помощью перископа Наташа внимательно осмотрела поверхность паруса, проверила все крепления такелажа. Тонкие стропы, узкие ленты непосеребренной пластиковой пленки были бы невидимы, не будь они покрыты флуоресцентной краской. В перископе стропы выглядели натянутыми цветными полосками, уходящими на сотни метров вдаль, к гигантскому полотнищу. Каждая была снабжена собственной электрической лебедкой, не больше катушки рыболовного спиннинга. Лебедки управлялись компьютером и постоянно вращались, собирая и выпуская стропы. Поэтому автопилот всегда держал парус под верным углом к солнцу.

Наташа увлеченно наблюдала за игрой солнца на гигантском зеркале паруса. Тот величественно колыхался, и радужные блики разбегались по его поверхности. Ничего плохого в этих колебаниях не было. Такая громадная и хрупкая конструкция не застрахована от легких вибраций, и вреда они не наносят. Тем не менее Наташа чутко следила за поведением паруса, не появятся ли признаки чрезвычайно опасных волн, известных под названием рябь. Из-за этих волн парус мог порваться в клочья, однако бортовой компьютер извещал Наташу о том, что пока все в порядке.

Окончательно убедившись в этом — и никак не раньше, — она позволила себе включить персональный компьютер. Весь траффик проходил через центр управления полетом, поэтому к Наташе поступали только те сообщения, которые были одобрены руководством. Она была избавлена от бесконечного потока пожеланий удачи и всевозможных просьб.

Пришло всего три письма: от родных, от Гамини и от Йориса Форхюльста. Эти послания Наташу порадовали еще и тем, что ни одно из них не требовало ответа.

«Может, мне немного поспать?» — мелькнула мысль.

Гонка только началась, но периоды сна и бодрствования следовало четко рассчитать. На всех остальных яхтах экипаж составляли два спортсмена. Они могли спать по очереди, а у Наташи Субраманьян сменщика не было. Конечно, такое решение она приняла сама, вспомнив Джошуа Слокама, который давным-давно предпринял одиночное кругосветное плавание на маленькой лодке под названием «Спрей». Наташа решила, что если Слокам сумел сделать это, сумеет и она. На то имелась веская причина. Маневренность яхты под солнечным парусом во многом зависела от ее массы. Вес второго пилота со всеми необходимыми ему вещами и припасами добавил бы к массе «Дианы» лишние триста килограммов, и эти килограммы вполне могли обернуться разницей между победой и проигрышем.

Наташа устроилась в кресле пилота и пристегнулась эластичными ремнями, подумав, что неплохо бы посмотреть новости. Не удалось ли астрономам выяснить, что за странная вспышка была замечена на южном небосклоне? Неожиданно появилась сверхновая — и тут же исчезла…

Однако дисциплина поборола любопытство. Наташа надела на голову «снотворный» обруч с электродами, поставила таймер на три часа и расслабилась. Гипнотическая пульсация начала мягко воздействовать на лобные доли головного мозга. Сквозь сомкнутые веки Наташа видела разноцветные спирали, уходящие в бесконечность.

А потом все пропало.

Из крепкого сна Наташу вырвал пронзительный вой сигнализации. Она мгновенно очнулась и устремила взгляд на приборную панель. Прошло всего два часа… но над акселерометром горел красный огонек.

Ускорение падало. «Диана» теряла энергию.

Тренировки воспитывали дисциплину. Дисциплина препятствовала панике. Однако сердце Наташи готово было выскочить из груди, когда она отстегнула страховочные ремни и взялась за дело. Что-то случилось с парусом — такой была первая мысль. Может быть, отказала защита от скручивания строп?

Показания датчиков натяжения были очень странными. С одного края паруса все в порядке, с другого стропы ослабевают на глазах.

И тут ее осенило. Наташа перенастроила перископ на панорамный обзор, чтобы видеть парус во всю ширь. Да! Вот в чем причина…

Поперек сияющей серебристой поверхности паруса плыла огромная тень с резко очерченными краями. С одной стороны корабль Наташи словно бы заслонила от солнца черная туча, она не пропускала к парусу свет, лишая его давления, пусть и небольшого, но совершенно необходимого для движения корабля.

Но в космосе никаких туч не существовало.

Наташа усмехнулась и повернула перископ к солнцу. Автоматические фильтры мгновенно сработали, чтобы спасти ее от ослепления, и она увидела то, что и ожидала увидеть. Поперек солнечного диска скользил гигантский воздушный змей.

Наташа сразу узнала очертания этого объекта. В тридцати километрах за кормой «Дианы» двигалась южноамериканская яхта «Санта-Мария», и ее пилот пытался устроить для Наташи нечто вроде искусственного солнечного затмения.

— Ха, сеньор Рональдиньо Олсос! — прошептала Наташа. — Этой шуточке сто лет в обед!

Так оно и было, и притом этот маневр был абсолютно легальным. Во времена океанских гонок шкиперы всеми силами старались украсть ветер у своих соперников.

Но одолеть таким образом можно было только неопытных спортсменов, а Наташа Субраманьян к их числу не принадлежала. Ее бортовой компьютер — маленький, со спичечный коробок, но при этом умный, как тысяча самых гениальных математиков, — задумался всего на крошечную долю секунды и предложил варианты коррекции курса.

Ну что ж, можно и сыграть в эту игру. Наташа улыбнулась и попыталась отключить автопилот, чтобы перейти на ручное управление такелажем…

Но не получилось. Лебедки отказались вращаться. Они вдруг перестали получать какие бы то ни было команды — и от автопилота, и от Наташи.

Космическая яхта «Диана» потеряла управление. Огромный парус начал крениться… сильнее… еще сильнее…

А потом по его поверхности распространилась рябь, вскоре превратившаяся в большие неравномерные подергивания. Натяжение полотна достигло критической отметки.

Руководитель гонки сразу понял, что «Диана» в беде. Это заметили на всех кораблях, и мгновенно оживился радиообмен. Рон Олсос первым потребовал, чтобы ему разрешили вылет на шлюпке с химическим двигателем для спасения Наташи Субраманьян. И не он один попросил об этом. В течение часа яхты под солнечными парусами вперемешку с самыми разными кораблями изменили курс и собрались в одной точке, окружив бесформенную массу, которая еще совсем недавно была красавицей «Дианой». Нужно было действовать очень осторожно, чтобы избежать столкновений. На кораблях было немало специалистов с опытом работы в открытом космосе. Вот тут-то и пригодилось их умение.

Они обшарили каждый сантиметр гигантского комка — и визуально, и при посредстве инфракрасных датчиков, способных обнаруживать тепловое излучение человеческого тела.

Они осмотрели все пространство вокруг «Дианы» — на тот случай, если Наташу в результате какой-то страшной аварии выбросило из кабины…

И самое главное, обыскали крошечную гондолу.

На это не понадобилось много времени. Прятаться здесь было негде. Кабина имела объем всего несколько кубических метров.

Но Наташи там не оказалось. И поисковая группа пришла к выводу, что ее нет нигде.

38 Охота на Наташу Субраманьян

Три четверти семьи Субраманьян, оставшиеся на Земле, решили постараться жить как и раньше, заниматься обычными делами, пока одна четвертая мчится от Земли к Луне в суденышке из сверхпрочного углерода и пластика. Как только они отправили Наташе письмо с пожеланием удачи, Ранджит поехал на велосипеде в университет, а у Майры появилась пара часов свободного времени, и она решила просмотреть скопившиеся научные журналы по проблемам искусственного интеллекта и протезирования. Не так уж часто ей выпадала возможность заняться личными делами. Такое случалось, когда Роберт спал, или когда он находился в своей спецшколе, или, как сейчас, всюду ходил за горничной и «помогал» ей застилать кровати и прибирать в комнатах.

Майра сидела в своей комнате. На столе перед ней остывал чай в чашке. Телевизор был включен — на всякий случай: вдруг что-то неожиданное произойдет во время гонок с участием Наташи. Майра пыталась углубиться в научную статью, когда вдруг услышала, что ее маленький сын плачет навзрыд.

Она обернулась и увидела горничную. Та вошла в комнату, держа Роберта на руках.

— Ума не приложу, что случилось, миссус, — взволнованно проговорила горничная. — Мы выбрасывали мусор из корзинки, и вдруг Роберт сел на пол и расплакался. Роберт никогда не плачет, миссус!

Майра об этом знала не хуже горничной. Но малыш заливался слезами. И Майра поступила так, как поступили бы на ее месте миллиарды матерей начиная с эры австралопитеков. Она взяла Роберта на руки, стала его качать и успокаивать. Роберт плакать не перестал, но его рыдания сменились всхлипываниями. Майра понимала, что эта неожиданная истерика не может грозить жизни ребенка, но все же подумала, не позвонить ли Ранджиту, и вдруг горничная сдавленно вскрикнула. Майра оглянулась.

На экране телевизора появилось изображение яхты ее дочери. Солнечный парус немного накренился, в остальном же корабль выглядел в точности как час назад. Но теперь под изображением лежала кра