КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 438456 томов
Объем библиотеки - 607 Гб.
Всего авторов - 207050
Пользователей - 97805

Последние комментарии

Впечатления

Serg55 про Захарова: Оборотная сторона жизни (Юмористическая фантастика)

а где продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Теоли: Сандэр. Царь пустыни. Том II (Фэнтези: прочее)

Ну и зачем это публиковать? Кусочек книги, которую автор только начал писать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Богородников: Властелин бумажек и промокашек (СИ) (Альтернативная история)

почитал бы продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Губарев: Повелитель Хаоса (Героическая фантастика)

Зачем огрызки незаконченных книг публиковать?????

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Tata1109 про Алюшина: Актриса на главную роль (Детективы)

Не осилила! Сломалась на середине книги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Зорич: Ты победил (Фэнтези: прочее)

Вторая часть уже полюбившейся (мне лично) СИ «Свод равновесия» (по сравнению с первой) выглядит несколько «блекло», однако это (все же) не заставляет разочароваться в целом. Не знаю в чем тут дело, наверное в том — что если часть первая открывает (нам) некий новый и весьма интересный мир в жанре «фентези», то часть вторая представляет собой лишь некое почти детективное (с элементами магии) расследование убийства некого особо-уполномоченного лица (чуть не сказал «особиста»)) на каком-то затерянном острове, расположенном в далекой-далекой провинции.

В связи с этим (в первой половине книги) у читателя наверняка произойдет некое «падение интереса», однако (думаю) что это все же не повод бросать эту СИ, не дочитав до финала. Кстати, (по замыслу книги) ГГ (известный нам по первой части) так же сперва воспринимает свое назначение, как некую почетную ссылку (мол, спасибо на том, что не казнили)... но вскоре события (что называется) «понесутся вскачь».

Глупо заниматься пересказом «происходящего», однако нельзя не отметить что «вся эта ситуация» продолжает неторопливо раскрывать «тему данного мира» (и неких уже известных персонажей), пусть и не со столь «яркой стороны» (как это было в начале), но чем ближе к финалу — тем все же интереснее...

В искомом финале нас ожидают масштабные «разборки» и «ловля на живца» (в которой как ни странно наживка в виде гиганских червяков, играет совсем не последнюю роль)). Резюмируя окончательный вердикт — эту СИ буду вычитывать дальше... хоть и без особого фанатизма))

P.S И конечно эту часть можно читать вполне самостоятельно (без учета хронологии), однако желательно сперва прочесть часть первую, иначе впечатления от прочтения (в итоге) останутся вполне посредственными.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Shcola про Андрианов: Я — некромант. Гексалогия (Юмористическое фэнтези)

Когда же 6 часть дождёмся то.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Цветы (fb2)

- Цветы 46 Кб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Сергей Николаевич Мартьянов

Настройки текста:



Сергей Мартьянов ЦВЕТЫ

Это случилось в первую целинную весну, когда Настеньку Светлову избрали комсоргом девятого класса. Настеньке шел семнадцатый год, мир казался ей прекрасным, и все в жизни было для нее нипочем. Новые обязанности не сделали Настеньку более степенной и сдержанной, как это бывает в подобных случаях. Нет, с той же непосредственностью и горячностью, с какой раньше увлекала подруг на девчоночьи дела, она носилась теперь во время перемен по школе, «утрясала» различные комсомольские вопросы, «прорабатывала» на собраниях нарушителей дисциплины и выступала на тематических вечерах.

С малых лет Настенька привыкла быть в коллективе, на людях: участвовала в художественной самодеятельности, приветствовала партийные конференции от имени школьников города, преподносила цветы приезжающим иногда иностранцам или знатным людям. И вечно ее обуревали какие-нибудь новые идеи и начинания: то она увлекалась шахматами, то краеведением, то вдруг взялась сочинять стихи и записалась в школьный литературный кружок.

О целине Настенька узнала не только из газет и радиопередач, но и от своей матери, от соседей и школьных учителей, которые только и говорили теперь об этом. Она жила в небольшом городе, все улицы которого вели в степь, и там через несколько недель должны были поднимать целину. Как это будет происходить, никто еще толком не знал, но все жили предчувствием чего-то невиданного, великого и волнующего. Стоит ли говорить, что это чувство захватило и Настеньку?

В тот день после уроков вместе с другими активистами ее вызвали в горком комсомола и объявили, что ночью в город прибывает первый эшелон с целинниками с Украины, что они проведут в городе несколько дней, будут жить в клубе мелькомбината, а потом на тракторах и машинах выедут в степь, к месту своего будущего совхоза, что их нужно встретить как следует и что Настя Светлова должна выступить на вокзале от имени учащихся.

Настенька сначала оробела, ведь она никогда еще не приветствовала героев-целинников, но вскоре к ней вернулась обычная самоуверенность, и она тут же принялась сочинять приветственную речь. Она скажет, что молодежь Казахстана встречает комсомольцев Украины, как дорогих гостей, что она, Настя Светлова, желает им счастья и успехов на новых землях, что на свете нет ничего дороже, чем Дружба и братство советских людей...

Из горкома она направилась прямо к своей подруге Кате Горбуновой.

Был конец марта, свирепый ветер, редко затихавший в этих местах, бросал в лицо колючий снег. Дома стояли в сугробах, с нахлобученными на окна белыми шапками. Но Настенька не чувствовала холода. Она почти бежала, ей хотелось поскорее поделиться с подругой новостью.

Дверь в Катином доме пропела веселым дискантом и тут же захлопнулась за девушкой. Люди в городе берегли тепло, и поэтому во всех домах двери зимой открывались с трудом: к ним через блоки были подвешены гири, камни, обрубки рельсов.

Вместе с клубами морозного воздуха Настенька ворвалась в комнату, сдернула пуховый платок и с ходу выпалила:

— Катька! Я сейчас была в горкоме комсомола. Ты знаешь, сегодня ночью они приезжают. Поезд приходит в три часа.

И только тут подула на свои окоченевшие пальцы, осторожно потирая ладони.

— Кто приезжает? — спросила Катя, отрываясь от книги, лежащей у нее на коленях. Она сидела на диванчике, поджав под себя ноги и кутаясь в теплую вязаную кофту.

— Целинники! С Украины. Двести шестьдесят человек. Они будут жить в клубе мелькомбината, а потом поедут в степь. Мне поручено приветствовать их. Вот.

Настенька с маху бухнулась на диван, рядом с Катей. Курносое, в мелких веснушках лицо ее пылало от возбуждения и мороза, на длинных ресницах таял иней.

— Да? Интересно... — равнодушно протянула Катя. В больших сонных глазах ее не отразилось ничего, кроме обычного любопытства.

— Катька! — возмутилась Настенька. — Как ты можешь говорить так спокойно? Нужно же встретить их как следует, собраться всем на вокзале...

— Все придут, чего ты волнуешься? — лениво уверила Катя и поднесла к близоруким глазам книгу.

— Брось читать! — закричала Настенька, вырвала из рук подруги книгу и кинула на стол. — Как встречать будем?.. Цветы бы преподнести, а?

— Какие цветы? Оранжереи в городе нет, где ты их возьмешь?

Катя поднялась с диванчика, встала у окна и сердито прислонилась лбом к холодному стеклу. Настенька тоже подошла к окну — маленькая, подвижная, с твердой походкой.

Девушки несколько минут рассматривали причудливые узоры на стекле. Тут были и листья папоротника, и мохнатые ветви, и замысловатые цветы.

— Нет, мы должны обязательно преподнести цветы! — решительно сказала Настенька. — Ты думаешь, им легко? А едут. Нет, только цветы.

— Ну и попросим их у Деда Мороза, — усмехнулась Катя.

Она была старше Настеньки на полгода и относилась немного снисходительно к своей подруге, которая вечно что-нибудь выдумывала. Кроме того, она была девушкой застенчивой, тихой, и ей всегда хотелось жить как-то попроще и поскромнее.

— А ты не смейся! — горячо возразила Настенька, хотя и понимала, что подруга нисколько не смеется, а так, еще не расшевелилась. — Хотя бы у Деда Мороза.

— Ну и попроси... — покорно проговорила Катя и лениво потянулась, хрустнув суставами пальцев. Всю ночь она читала «Королеву Марго» и сейчас действительно хотела спать.

— Катька, не спи! — разозлилась Настенька. — Надо же что-нибудь предпринимать, бесчувственный ты человек!

Катя прыснула от смеха. Нет, эта Настенька положительно ненормальная. Разве она, Катя Горбунова, не понимает, что комсомольцев с Украины хорошо бы встретить с цветами? Но их нет! При чем же тут бесчувственный человек?

В Катином доме всегда было чисто, уютно и немного скучно: строгая мать ревниво блюла порядок. Предметом особой ее страсти был куст олеандра, росший в большой деревянной кадке. К тому времени олеандр уже цвел. Розовые пышные шапки цветов чуть покачивались на тонких гибких стеблях, источая пряный аромат.

— Гляди-ка, цветет, — проговорила Катя. — Мать всю зиму ухаживала, вот и цветет...

— А у нас герань распустилась, — подхватила Настенька, — алая-алая, ну, прямо как кровь! И у Капустиных тоже, и у Веры Сидоровой, — она вдруг смолкла и всплеснула руками: — Идея! У меня идея!..

— Какая? — насторожилась Катя.

— Пойти по домам и попросить по комнатному цветку. Кто что сможет, то и даст. Вот и соберем букет.

— Да?! — заволновалась Катя. Настины идеи ее всегда в конце концов покоряли, и она делала так, как хотела подружка. — Только вот соберем ли? Пожалеют...

— Не пожалеют! — уверенно заявила Настенька.— Ты понимаешь...

— Я-то понимаю, а вот другие... Мама всю зиму ждала, когда олеандр зацветет...

— Ну, знаешь... — горячо заговорила Настенька.— Разве они не оставили у себя на Украине и цветы и сады, да еще какие? Неужели жалко будет для них по одному цветочку? Только по одному! Вот хотя бы твоей матери. А ну, давай спросим у нее.

— А чего спрашивать? — решительно сказала Катя.

Она взяла ножницы и бесстрашно отстригла один цветок. Вздрогнул и замер стебель. Катя зажмурилась и срезала второй. Две пышные розовые шапки горделиво покачивались в ее руке.

Подруги оделись и вышли на улицу. Синеватые сумерки уже опускались над городом.

— С кого начнем? — спросила Катя.

— Пойдем к Серафиме Ивановне, — сказала Настенька. — Она не откажет, — и, пряча под шубкой драгоценную ношу, завернутую в газету, Настенька устремилась вперед, увлекая за собой подругу.

Душа у нее звенела, и все существо было преис-' полнено такой гордости, что она с искренним сожалением посматривала на прохожих, которые и не подозревали, какое важное событие остается для них неведомым. Маленькая и кругленькая, она катилась как колобок впереди Кати, косолапо вышагивающей в своих больших подшитых валенках.

Серафима Ивановна, известная в городе портниха, была общительной, ласковой и сердобольной женщиной. Она вечно что-нибудь советовала, громко сочувствовала чужому горю и никому ни в чем не возражала. Девушки двинулись прямо к ней, зная, что у нее все подоконники заставлены цветами.

Портниха жила в старинном деревянном доме с вы. соким крыльцом и окнами с глухими тяжелыми ставнями.

Она пригласила девушек в комнату, усадила на мягкую кушетку и сразу же заулыбалась, затараторила, отложив шитье. От обилия цветов у Настеньки захватило дух. Тут были и строгие фикусы, и бледные чайные розы, и яркие фуксии с фарфоровыми, точно неживыми, колокольчиками цветов. Комната напоминала оранжерею.

— Ну, давайте, давайте показывайте, что вы там принесли, — сказала Серафима Ивановна, кивая на газетный сверток. — Что вам сшить, девочки? Летние платья?

— Нет, — смущенно ответила Настенька. — От имени комсомольцев и молодежи города мы просим вас, Серафима Ивановна, подарить для общего дела несколько комнатных цветов.

— Цветов? — удивилась портниха. — Для какого же это общего дела?

— Сегодня ночью прибывает первый эшелон комсомольцев с Украины. Они будут жить в клубе мелькомбината, а потом на тракторах и машинах выедут дальше. Мы решили собрать для них букет живых цветов.

— Ах, вот как! — воскликнула портниха и вся просияла. •— Это очень мило! И много вы уже насобирали?

— Мы к вам к первым...

Она насторожилась, как птица, потом засуетилась, переходя от цветка к цветку и ласково поглаживая их пальцами.

— Так как же, Серафима Ивановна? — нетерпеливо спросила Настенька. Катя сидела молча, предоставив подружке право вести дипломатические переговоры.

— Что как? — переспросила портниха, с упоением вдыхая горьковатый, резкий запах герани, кокетливо распустившей свои узорчатые листья.

— Насчет цветов, — напомнила Настенька.

— Ах, да! — очнулась Серафима Ивановна. — Я понимаю, понимаю! — она сокрушенно вздохнула и очень вежливо сказала: — Только извините, я не могу.

— Почему? —в один голос спросили Настенька и Катя.

— Видите ли, девочки. Эти цветы... Я ухаживаю за ними всю жизнь. И вдруг — погубить? Что вы, милые?

Задыхаясь от гнева, Настенька стремительно поднялась с кушетки:

— Но ведь это же для комсомольцев! Они на целину приезжают. А вы...

— Я понимаю, все понимаю, девочки, — ласково проговорила портниха.— Но что получится? Загубите вы цветы, подарите их комсомольцам, а на второй день они выбросят ваш букетик, потому что он завянет. Зачем это?

— Прощайте, — холодно сказала Катя и потянула за собой Настеньку, ошеломленную жадностью портнихи.

Дверь захлопнулась за ними мгновенно, больно ударив Настеньку, и девушке показалось, что она получила пощечину.

— Вот тебе и Серафима Ивановна... Индивидуалистка чертова!

— Ну ладно, чего ты расстраиваешься? — протянула Катя. — У других найдем, подумаешь?

Несколько минут они шагали молча, раздосадованные и огорченные первой неудачей.

— Зайдем? — нерешительно предложила Настенька, останавливаясь у низкого саманного домика с подслеповатым окошком. Здесь жили мать и сын Нуртаевы. Сын работал на железной дороге, а мать торговала на базаре молоком.

— Сюда? Ну давай... — согласилась Катя. — Только иди одна, а я постою на улице.

Настенька отворила скрипучую дверь с болтающимся на канате кирпичом и очутилась в полутемной комнате, добрую половину которой занимала плита.

— Мир дому сему! — громко сказала девушка, неизвестно зачем сбиваясь на торжественный тон.

— А, Настасья!.. Здравствуй, Настасья, — ответила Мурхаба Нуртаева, смуглая костлявая старуха с лицом неподвижным, как маска. До прихода Настеньки она возилась около плиты и сейчас бросила все дела и смотрела на девушку своими немигающими глазами, по выражению которых трудно был понять, рада она приходу гостьи или нет.

Настенька всегда терялась, когда видела такое безразличие и неопределенное отношение к себе, и потому довольно путано объяснила цель своего прихода.

— Ты много сказала, но я мало поняла, — ответила Мурхаба. — Повтори еще раз.

Настенька снова объяснила, зачем она пришла, и умолкла на полуслове, с робостью и надеждой посмотрев на старуху.

Та выслушала внимательно, помолчала с минуту и уклончиво проговорила:

— Хорошее дело ты задумала, помогают ли тебе люди?

— Помогают, — неуверенно ответила Настенька.

— Кто? — допытывалась старуха.

— Ну кто... все! — выпалила девушка и покраснела оттого, что пришлось солгать. — А вы поможем те? — нетерпеливо спросила она и опять заблудилась в догадках: то ли жалко старухе цветы, то ли нет?

— Погоди, я еще не все сказала,— спокойно ответила Мурхаба. — У меня только один цветок, — и она указала твердым коричневым пальцем на единственный цветок, стоящий на подоконнике. Это был ванька мокрый, скромный, немного смешной цветок с водянистым стеблем и красными огоньками лепестков, почему-то сразу понравившийся Настеньке.

— Ну и что же? — спросила она, напряжение всматриваясь в неподвижное лицо старухи*

— У меня только один цветок, — повторила та.— Понимаешь?

— Значит, не дадите? — упавшим голосом спросила Настенька.

Мурхаба снова склонилась над плитой, давая понять, что разговор окончен.

— Эх вы, — презрительно проговорила Настенька. — А еще сын у вас комсомолец... Неужели ему за вас не будет стыдно?

Старуха порывисто подняла голову, гнев исказил ее лицо.

— Жунус не обидится на меня! Он только спасибо скажет!

— Спасибо!.. — передразнила Настенька, в сердцах хлопнула дверью и вышла на улицу.

Ей хотелось плакать.

— Ну как? — спросила поджидавшая ее Катя.

— Никак! — отрезала Настенька. — Пошли к другим.

Несмотря на первые неудачи, она была полна решимости. Катя, подавленная и притихшая, покорно следовала за нею.

Вскоре девушки уже входили к Вере Сидоровой, потом к Капустиным, к другим знакомым. Их приглашали в комнаты, расспрашивали, разглядывали два единственных цветка. И все, будто сговорившись, отказывали, да, отказывали под разными предлогами: то, видите ли, жена не может решиться без мужа, то цветы могут замерзнуть, а то и просто так, без всяких предлогов.

А инспектор по кадрам Михаил Матвеевич Безденежных, любивший при случае «пофилософствовать», пустился с Настенькой в длинный разговор:

— А скажи, голубушка, и большой митинг вы затеяли на вокзале?

— Большой!

— И сколько же будет выступать ораторов?

— Пять человек, — ответила Настенька, разглядывая на стене картину Шишкина «Утро в сосновом лесу».

— И это на сорокаградусном морозе?

— А что? — вспылила Настенька, не выдержав допроса. — Ну и что из этого?

— Насть, не надо, Насть... — тихо попросила Катя, но Настенька посмотрела на нее такими гневными глазами, что та прикусила язык.

— Ну и что из этого? — повторила она, с вызовом обернувшись к въедливому инспектору.

— Да ты погоди, не ершись, — досадливо остановил ее Михаил Матвеевич. — А известно ли тебе, как будут устроены новоселы в клубе мелькомбината? На чем они будут спать, как питаться, то да се?

— Не знаю, — призналась Настенька.

— Вот видишь, — усмехнулся Михаил Матвеевич.— Речи произносить мы все мастера. А как настоящую чуткость проявить к кадрам, так «не знаю»... Одними цветочками нам от новоселов не отделаться, голубушка. «Зри в корень», как сказал Козьма Прутков, — и он начал куда-то собираться, а Настенька и Катя, пристыженные и оскорбленные, ушли не солоно хлебавши.

Да, чистая и пылкая душа Настеньки была глубоко оскорблена. Оскорблена черствостью людей, всех этих портних, инспекторов по кадрам, торговок молоком, Сидоровых и Капустиных. «Как можно так?» — спрашивала она себя в отчаянье. Как же она теперь пойдет на вокзал, как посмотрит в глаза целинникам, что скажет им? «Молодежь Казахстана встречает комсомольцев Украины, как дорогих гостей...» Позор, позор!..

На улицах по-прежнему свирепо дул ветер, норовя сорвать с Настеньки пуховый платок, распахнуть шубку, насыпать в ботики пригоршни колючего снега.

Домой она вбежала в слезах и тут же, не раздеваясь, не обращая внимания на оставшуюся у порога Катю, повалилась на кровать, уткнув пылающее лицо в подушку.

Они занимали с матерью одну маленькую комнату при городском Доме пионеров, и на двери у них не висело ни гири, ни кирпича. Дверь эта была постоянно открыта для подруг — и в минуты горя и в минуты радости, ибо дух дружбы и справедливости витал в ней всегда. Здесь можно было и поплакать и повеселиться в полную душу, без всякой оглядки.

— Доченька, что с тобой? — побледнела Мария Николаевна, отложив газету. — Где ты была так поздно?

— Мама, они не люди, не люди!.. — твердила Настенька, не в силах больше произнести ни слова: рыдания душили ее.

— Кто не люди? Катя, объясни, пожалуйста, что случилось?

Мария Николаевна всю жизнь занималась с деть- -ми, а сейчас руководила городским Домом пионеров. Потеряв на войне мужа, она так больше и не вышла замуж: то ли не попадался настоящий человек, то ли не хотела терять «самостоятельного образа жизни», как она выражалась. Скорее всего она страшилась, что муж заведет в семье свои порядки и, может быть, пресечет порывы ее единственной дочери, а это было бы для нее несчастьем. И она продолжала жить только для Настеньки и думала только о ней.

Выслушав Катю, она неожиданно сказала:

— Ну и дуры! Вот у нас герань распустилась, а я не дам. Чтобы на морозе померзла? Ни за что!

Она была женщина решительная и принципиальная.

— Как? И ты, и ты?.. — подняла над подушкой лицо Настенька. Она задыхалась от изумления и возмущения.

— Да, и я, — спокойно подтвердила Мария Николаевна.— И сейчас объясню почему.

— Не надо мне ничего объяснять, — с холодным презрением проговорила Настенька. В следующую минуту она соскочила с кровати, взяла ножницы и шагнула к подоконнику, на котором стояла герань. Мгновение — и шарообразный красный цветок был обрезан у самого корня. Зеленый сок так и брызнул из толстого стебля.

— Вот тебе! — мстительно сказала Настенька, схватила за руку растерявшуюся Катю и вместе с ней выбежала из дому.

— Вернись! Вернись сейчас же! — кричала Мария Николаевна из открытой двери, но Настенька была уже далеко.

До двух часов ночи девушки сидели на диване у Горбуновых в той самой комнате, где родилась их блестящая, но так бесславно провалившаяся идея. Катя читала «Королеву Марго», украдкой поглядывая на подругу и вздыхая, а Настенька тупо смотрела в одну точку перед собой, обхватив руками колени.

В два часа она вскочила с дивана:

— Ну, пошли на вокзал.

И снова она была прежней энергичной Настенькой, для которой не существовало никаких преград.

На улице хлопали калитки, скрипел снег под ногами, во многих окнах горели огни. Только у портнихи Серафимы Ивановны окна, как всегда, были наглухо закрыты ставнями.

Собралось так много народу, что все не уместились в станционных залах, многие толпились на перроне и привокзальной площади. Было очень холодно, парни и девушки приплясывали на снегу, хлопали руками, кое-где завязывалась веселая возня.

Настенька прошла на перрон и встала у самой его кромки. Застенчивая Катя тронула ее за рукав:

— А может, уйдем отсюда? А может, не надо все это?

Настенька отдернула руку. Чтобы три цветка ее не замерзли, она сняла с головы пуховый платок и накрыла им скромный многострадальный букетик. Снежная изморозь засеребрилась в ее волосах.

— Простудишься, Настя! — весело крикнул Жунус, оказавшийся рядом.

— Ничего, как-нибудь, — сухо ответила Настенька и отвернулась.

К перрону подошел долгожданный поезд. Весь в клубах белого пара, паровоз дышал тяжело и прерывисто. Перекликнувшись буферами, замерли вагоны, утыканные еловыми ветками. Перед глазами Настеньки остановилось длинное красное полотнище: «Освоение целинных и залежных земель — всенародное дело». Вместе со всеми она бросилась к ближайшему вагону, из которого уже выходили парни и девушки с чемоданами и рюкзаками.

Оберегая цветы, Настенька пробилась к подножке, очутилась перед каким-то парнем в новом нагольном полушубке и протянула ему букетик. Сердце ее колотилось сильно-сильно, она была счастлива, что вот и сделала свое дело. Незнакомец небрежно принял цветы, крепко встряхнул Настину руку и тут же передал букетик сходившей вслед за ним девушке в шапке-ушанке. Настенька даже немного обиделась: получилось не так торжественно, как она думала.

— Хлопцы! — насмешливо крикнул парень. — Бачьте, яки здесь гарны дивчата!

Это касалось в первую очередь Настеньки, и девушка немного смутилась. Все выходило не так, как она представляла себе.

Хлопцы заулыбались, загоготали, откровенно разглядывая Настеньку, а парень в нагольном полушубке весело подмигнул ей:

— Ну, давай знакомиться. Мэнэ зовуть Игнатом Дорошенко. А тэбэ?

— Настей Светловой. Вы откуда?

— 3 Ромадана. А ты з цьего миста?

— Что? — не поняла Настенька.

— Ну... из этого города?

— Ага. Здесь живу и здесь родилась. А это моя подруга, Катя Горбунова.

Игнат и Кате встряхнул руку так, что та поморщилась.

— Ну и як? — деловито спросил он. — Яка тут жизнь?

— Ничего, — вставила Катя.

— А як земли? Дуже богаты?

— О да! — ответила Настенька, оправившись от первого смущения. — Настоящие кладовые несметных богатств!

Игнат как-то странно посмотрел на нее и хмыкнул.

Вместе они вышли на привокзальную площадь, где уже начинался митинг.

— Товарищи! — выкрикнул секретарь горкома комсомола. — Разрешите митинг, посвященный...

Клубы белого пара вылетали у него изо рта, как дымки выстрелов. Игнат, девушка в ушанке и все остальные смотрели на него с любопытством. Потом вежливо и глухо захлопали рукавицами и перчатками, причем девушка в ушанке сунула Настенькин букетик под мышку, как веник.

И пока один за другим к микрофону, установленному на возвышении, подходили ораторы и произносили речи, в толпе приезжих все нарастал и нарастал гул. Девчата и хлопцы потирали посиневшие носы и уши, приплясывали, подталкивали друг друга, не слушая выступавших. До Настеньки доносились слова:

— Ох, и жрать охота...

— Где-то нас устроят?

— Закруглялись бы, что ли. Завели волынку ва таком морозе!..

У Настеньки вспыхнули уши. Действительно, зачем эти речи?

Тут она увидела под мышкой у девушки в шапке-ушанке свой букетик — сморщенный, потемневший и жалкий. Настеньке стало смешно и грустно. И когда с трибуны объявили, что от имени учащихся города слово имеет Настя Светлова, она не пошла на трибуну. Взяла и не пошла. Секретарь несколько раз выкрикнул ее фамилию, недоуменно покрутил головой и под общие возгласы одобрения закрыл митинг.

Все: и новоселы и встречающие — повалили к клубу мелькомбината.

— Ну, пойдем до нас в гости, — пригласил Настеньку Игнат и подхватил ее под руку. Настенька охотно пошла, клуб был недалеко, на противоположной стороне площади.

Вскоре все подошли к длинному приземистому помещению. Настеньку всегда смешил висевший там плакатик: «Курить и сорить в клубе строго воспрещается. За нарушение правил штраф 25 рублей без предупреждения». Последние слова были подчеркнуты жирной чертой, но на них никто не обращал внимания.

В дверях Настенька чуть не столкнулась с портнихой Серафимой Ивановной, инспектором Михаилом Матвеевичем, старухой Мурхабой Нуртаевой и еще какими-то пожилыми женщинами и мужчинами, выходящими из клуба. Было темно, их лица казались сумрачными, и вообще Настеньке было неприятно видеть их. Они шли поодиночке, молчаливые, словно им было неловко перед этой дружной веселой толпой, и они спешили поскорее разойтись по своим домам.

«Так вам и надо!» — злорадно подумала Настенька и под руку с Игнатом торжественно прошествовала мимо Серафимы Ивановны, Михаила Матвеевича и Мурхабы Нуртаевой. В следующую минуту она уже забыла о них и не видела, как они с усмешкой и укоризной посмотрели ей вслед.

Первое, что бросилось Настеньке в глаза, когда она вместе со всеми вошла в зрительный зал, были алюминиевые койки-раскладушки, расставленные вместо деревянных скамеек. Полы были выскоблены до блеска, и по ним хотелось ступать только на цыпочках. На окнах висели занавески, и, хотя они были самых различных фасонов и расцветок, в зале от них стало уютно, как в Катином доме. А на подоконниках... на подоконниках стояли горшки и горшочки с комнатными цветами — теми самыми, в которых было отказано Настеньке. Тут были и строгие фикусы, и бледные чайные розы, и яркие фуксии с фарфоровыми, точно неживыми, колокольчиками цветов. А ванька мокрый, скромный и смешной ванька мокрый, стоял на столе посреди зала, рядом с графином с водой.

При виде всего этого девчата и хлопцы в первую минуту присмирели, удивленные и восхищенные, словно вошли в музей, а потом разом загалдели, бросились занимать места получше, и в зале возник невообразимый веселый шум.

Игнат Дорошенко тоже убежал от Настеньки, а девушка в ушанке бросила увядший букетик на стол, рядом с ванькой мокрым.

Настенька машинально посмотрела туда, где красовался грозный плакатик насчет штрафа. Вместо него висела картина художника Шишкина «Утро в сосновом лесу», которую она видела в доме инспектора по кадрам Михаила Матвеевича.

Все было ясно.

Настенька схватила Катю за руку и потащила к выходу.

— Ты куда?

— Куда, куда!.. — обозлилась Настенька. — Пойдем ко мне домой и скажем маме, что мы дуры.

И они пошли.

...Это было в первую целинную весну, когда новоселов встречали цветами настоящей человеческой дружбы, а Настеньке шел всего лишь семнадцатый год...

1954 г.


Оглавление

  • Сергей Мартьянов ЦВЕТЫ