КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402621 томов
Объем библиотеки - 529 Гб.
Всего авторов - 171335
Пользователей - 91546

Впечатления

Stribog73 про Елютин: Барыня (Партитуры)

У меня имеется довольно неплохая коллекция нот Елютина, но их надо набирать в Music Score, как я сделал с этой обработкой. Не знаю когда будет на это время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nnd31 про Горн: Дух трудолюбия (Альтернативная история)

Пока читал бездумно - все было в порядке. Но дернул же меня черт где-то на середине книги начать думать... Попытался представить себе дирижабль с ПРОТИВОСНАРЯДНЫМ бронированием. Да еще способный вести МАНЕВРЕННЫЙ воздушный бой. (Хорошо гуманитариям, они такими вопросами не заморачиваются). Сломал мозг.
Кто-нибудь умеет создавать свитки с заклинанием малого исцеления ? Пришлите два. А то мне еще вот над этим фрагментом думать:
Под ними стояла прялка-колесо, на которою была перекинута незаконченная мастерицей ткань.
Так хочется понять - как они там, в паралельной реальности, мудряются на ПРЯЛКЕ получать не пряжу, а сразу ткань. Но боюсь

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Макгваер: Звёздные Врата СССР (Космическая фантастика)

"Все, о чем писал поэт - это бред!" (с)

Безграмотно - как в смысле грамматики, так и физики, психологии и т.д....

После "безопасный уровень радиации 130 миллирентген в час" читать эту... это... ну, в общем, не смог.

Нафиг, нафиг из читалки...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

ГГ, конечно, крут неимоверно. Жукова учит воевать, Берию посылает, и даже ИС игнорирует временами. много, как уже писали, технических деталей... тем не менее жду продолжения

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Ларичев: Самоучитель игры на шестиструнной гитаре (Руководства)

В самоучителе не хватает последней страницы, перед "Содержанием".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Орехов: Полное собрание сочинений для семиструнной гитары (Партитуры)

Несколько замечаний по поводу этого сборника:
1. Это "Полное собрание сочинений" далеко не полное;
2. Борис Ким ругался с Украинцем по поводу этого сборника, утверждая, что в нем представлены черновые, не отредактированные, его (Бориса Кима) съемы обработок Орехова;
3. Аппликатуры нет. Даже в тех произведениях, которые были официально изданы еще при жизни Орехова, с его аппликатурой. А у Орехова, как это знает каждый семиструнник, была специфическая аппликатура.
4. В одной из обработок я обнаружил отсутствие нескольких тактов. Не помню в какой, кажется в "Гори, гори моя звезда". Но не буду врать - не помню точно.

P.S. Уважаемые гитаристы, если у кого есть "Полное собрание сочинений" Сихры и Высотского, изданные Украинцем, выложите их, пожалуйста, на сайт.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Ларичев: Степь да степь кругом (Партитуры)

Играл в детстве. Технически не сложная, но довольно красивая обработка. Хотя у В. Сазонова для семиструнки - лучше. Хотя у Сазонова обработка коротенькая, насколько я помню - тема и две вариации - тремоло и арпеджио. Но вариации красивые. Не зря Сазонова ценил сам Орехов и исполнял на концертах его "Тонкую рябину" и "Метелицу".
По поводу "Тонкой рябины" был курьезный случай. Орехов исполнил ее на концерте. После концерта к нему подошел Сазонов и спросил:
- Чья это обработка?
- Так ведь ваша же!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Страшный суд (fb2)

- Страшный суд 2.1 Мб, 572с. (скачать fb2) - Станислав Семенович Гагарин

Настройки текста:



Станислав Гагарин СТРАШНЫЙ СУД

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ РУССКОГО СОЧИНИТЕЛЯ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ В РОССИИ И КОНЦЕ СВЕТА

РОМАН ПЕРВЫЙ ГИТЛЕР В НАШЕМ ДОМЕ

Приключенческий боевик о Гражданской войне в России

Глава первая ФЮРЕР ПУТЕШЕСТВУЕТ БЕЗ ВИЗЫ

Писатель Станислав Гагарин открыл глаза и увидел, что за его письменным столом сидит Гитлер.

«Чёрта лысого, — подумал я с некоторым, прямо скажем, неудовольствием, ибо никогда не любил повторяться, — больше таких романов не сочиняю. То Вождь всех времен и народов появляется, то Агасфера принимаю за представителя наружной службы… Теперь вот партайгеноссе Гитлер возник».

Пытаясь притвориться, будто продолжаю спать, я зажмурился, потом легонько застонал, забормотал во сне и медленно принялся поворачиваться на левый бок, что было нетрудно сделать, ибо на спину я уже повернулся.

«Подобной фразой мне довелось закончить роман «Вторжение», — пришла вполне справедливая мысль. — Только вот никаких романов о Гитлере писать не собирался… Фразу сочинил хохмы для, читателя дабы подзадорить».

Вспомнилось, как Галина Попова, последний мои по времени главред, произнесла недавно с надеждой:

— Жду продолжения, Станислав Семенович, вашего романа о Сталине. Когда теперь начнете писать о Гитлере?

«Потому и привиделся мне фюрер германского народа, — смекнул я, притворяясь спящим. — Вот открою глаза снова — и никого не обнаружу… Неудачная выдумка, партайгеноссе сочинитель! В языке-то немецком ни бум-бум… Как объясняться будешь с товарищем генсеком рабочей партии?»

— Вовсе не обязательно, — возник в сознании внутренний голос. — Можете говорить без слов, мысленно. Впрочем, я в состоянии имитировать и русскую речь, херр или товарищ писатель. Ведь я же прибыл оттуда.

Херром в последнее время подписчики называют меня в письмах. Естественно, возмущаюсь и отвечаю им, что в нашем Товариществе господ нету, обходимся без мистеров и херров.

«Еще один телепат на мою голову!» — воскликнул я про себя, сообразив, что Гитлер читает мысли, и volens — nolens открывая глаза.

Да, совершенно верно, он, фюрер, собственной персоной восседал за письменным столом моего домашнего кабинета и строго, без добродушной улыбки, отличавшей товарища Сталина в его общении со мной, чужеземно, не по-нашему смотрел на меня.

Я вздохнул и приподнялся на диване, успев заметить, что на морских часах, их прислал мне из Мурманска в подарок Игорь Чесноков, настучало шестнадцать часов и пятьдесят минут.

Значит, спал я после воскресного обеда около часа.

Это был день 13 сентября 1992 года.

— По-русски, значит, по-русски, — проговорил я со вторым уже по счету вздохом. — Здравствуйте, товарищ Гитлер.

И не спешите, не надо меня осуждать за то, что назвал тирана, творившего вселенское зло, товарищем! Конечно, тому Гитлеру серый брянский волк товарищ. Только на сей раз я был тертым калачом, да и импульс некий получил, понял: гость мой из тех же мест, что и Отец народов, товарищ Сталин, который вот так же нежданно возник в гагаринской квартире в апреле одна тысяча девятьсот девяностого года.

— Если история повторяется, то не станет ли на этот раз фарсом? — спросил я у фюрера, не дождавшись ответа на мое приветствие.

— Вы правильно меня поняли, — с малозаметным акцентом заговорил Гитлер, поднимаясь из-за стола и делая первый шаг к хозяину дома, русскому коммунисту. — Имею честь прибыть из Того Мира, где дружу с Йозефом, побывавшем на Земле недавно. И потому — здравствуйте, товарищ Гагарин!

«Хо-хо! — воскликнул я, пребывая в некоем смятенье. — Жму руку, мать его ети, матерому фашисту… Какой долбежный компромат Федотовой и прочим Навуходоносорам для сочинения доносов! Но куда они будут писать, фукадлы амперные? В бывший КГБ, в исчезнувший горком иль мэру Одинцова, их высокоблагородию Гладышеву?

— Это пустое, камарад, — тонко улыбнулся фюрер и ободряюще, я видел прежде этот жест в кино, потрепал меня по плечу. — Федотовы и павленки, литинские и савельевы, головановы, панковы и прочие пендюры — жалкая пыль, которую вы невзначай, мимоходом, подняли, торжественно маршируя по плацу Истории. Напрасно уделяете им какое-либо внимание вообще. Хватит тащить ничтожную пыль на собственных сапогах в бессмертие!

Рассказав о них в романах «Вечный Жид» и «Вторжение», вы прославили маргиналов великой нации пусть и со знаком минус. Зачем? Для всех они бесследно сгинули бы с лица Земли… А так, благодаря вам, мерзавцы остались в литературе.

— Вы правы, партайгеноссе Гитлер, — согласился я с доводом фюрера. — С этой минуты — ни слова про убийц Идеи, разрушителей издательской системы, причинивших «Отечеству» ущерб в сто миллионов рублей. Нули состаришься писать, — образно заметил мой друг Вячеслав Веселов в письме из Кургана. Надеюсь, Бог их накажет.

— Мы и накажем, — поджав губы, жестко произнес Гитлер.

— Нет возражений, — согласился я. — И на этом завязали…

Обмениваясь соображениями, мы стояли друг против друга в тесном моем кабинете, и — странное дело! — мне все больше казалось, что встреча эта просто обязательно должна была состояться, и два моих предыдущих романа были бы вроде как не завершенными без общения писателя Станислава Гагарина с фюрером немецкого народа.

«Гитлер в нашем доме! Ну и ну!» — воскликнул я, а вслух предложил гостю пройти на кухню и выпить по чашке чая.

«А что, — размышлял, пересекая крохотный холл, — во время прошлого визита товарищ Сталин отменно угощался индийским чаем на кухне. Сойдет сие и для партайгеноссе, хоть он и европеец».

Тут меня осенило соображение, что надо бы и кофе гостю предложить, вроде как на альтернативу, что и сделал, вводя Гитлера на кухню.

— Вы знаете, в прежней жизни я считал кофе слишком крепким для себя напитком, — несколько виновато произнес фюрер, усаживаясь на ящик для картошки, там мы всегда размещаем гостей. — Но в память о молодости — выпью. Тогда, в Вене, как я любил кофе! Любил и страдал от невозможности посмаковать божественный напиток!

Слово «посмаковать» он произнес так забавно, акцент в этом месте усилился, я не сумел сдержать улыбки и бодро сказал:

— В молодости и я любил крепкие напитки… Водку и коньяк, например… Приходилось и одеколон пробовать, партайгеноссе Гитлер. Сейчас же и кофе для меня крепок. Давление, знаете ли, скачет… Но ради воспоминаний о молодости трахну я с вами, Адольф Алоисович, по чашечке бразильского! Натуральный кофе, не суррогат…

— Что есть трахнуть? — спросил Гитлер. — Я знаю это слово в другом значении, идеоматическом.

— Трахнем по чашке во всех значениях сразу, — предложил я. — И по сигарете выкурим, есть у меня «Стюардесса» в заначке…

«Чего это ты раздухарился? — спросил меня внутренний голос. — Не к добру это, Папа Стив, ой не к добру!»

— А где изволит быть ваша супруга, фрау Вера? — спросил гость. — У вас вчера имел место быть юбилей…

— Тридцать пять лет совместной жизни, — притворно вздохнул я. — С ума сойти… Целая вечность!

«А будто вчера случилось сие», — завершил эту мысль про себя, не высказал ее вслух, ибо не захотел показаться сентиментальным в глазах необычного гостя.

— А фрау Вера караулит у Юсовых младшего внука Данилу, — объяснил фюреру отсутствие жены. — Молодые смылись по Москве прошвырнуться, а мальчонку подбросили бабке. Хотя какая она бабка!

— Верно, супруга ваша, как это по-русски… Женщина хоть куда, — согласился Гитлер, и снова тонкая улыбка наметилась на его губах.

Пока согревалась вода для кофе, мы с товарищем Гитлером молчали. Не скрою: некая очумелость в существе моем содержалась, хотя и поднаторел я в общении с необыкновенными — тьфу ты: чуть было не написал людьми! — личностями, назовем их так, один Иосиф Виссарионович с Агасфером чего стоят. Но первый, как говорится, родной и близкий, второй — хотя и Зодчий Мира, но персонаж давнишнего рассказа, я ведь его поначалу просто выдумал, Вечный Жид потом уже материализовался на Каширке…

Словом, с теми двумя было проще, как ни фантастично выглядели наши встречи и приключенческие крутые контакты.

А тут… Адольф Гитлер, с детства известный как ужасное исчадие преисподней, сидит на ящике с картошкой, готовится пить гранулированный растворимый кофе, отстраненно, непривычно посматривает на хозяина и… молчит.

В голове вертелась дурацкая, невесть как возникшая фраза: «Как вас теперь называть, доктор Зорге?» Но причем здесь доктор Зорге? Разве что он тоже немец… А Гитлер и вовсе австриец. Есть ли между ними разница, уроженцами Рейха и Восточной Империи?

— Почти никакой, — нарушил молчание фюрер. — Вроде разницы между малыми, белыми и великими россами.

«И этот читает мысли? — ужаснулся я. — Ну и дела… Надо завязывать с подобными романами. Этот вот, третий, допишу, и сменю писательскую пластинку».

— Вы правы, камарад Станислав… Позвольте мне вас так называть, отчество у нас не принято произносить. Германский фюрер благодарит вас за объективное изложение событий в романе «Мясной Бор», за то, что вы избежали фальши и карикатурности в изображении Адольфа Гитлера и его храбрых ратников.

«Гм, — хмыкнул я мысленно. — Товарищ фюрер о себе говорит в третьем лице… У товарища Сталина научился?»

Не скрою: похвала Гитлера, его благодарность и даже некоторая смиренность в общении с писателем мне польстили.

Ничто, увы, человеческое мне не чуждо…

Вспомнилось, как маршал Язов сказал мне однажды:

— У вас, Станислав Семенович, самое высокое звание на Земле. Вы — писатель. И выше этого звания быть не может!

Умница Дмитрий Тимофеевич всё еще томится, увы, в камере Матросской Тишины. Старый наивный солдат… Как верил он Меченому Антихристу!

— Сидеть ему осталось недолго, — снова нарушил молчание Гитлер.

— Откуда вы знаете?

— Я всё знаю, — скромно опустил глаза вождь германского народа и генсек рабочей партии.

И тут закипел чайник, в данном случае кофейник… Ведь мы собирались трахнуть бразильского.

Когда задымилась коричневая жидкость в фарфоровых чашках, я принес их из серванта, взяв из лучшего Вериного набора, ошеломленный внезапным соображением, я вдруг сказал:

— Неувязка получается, товарищ фюрер… Не буду скрывать: общение с вами куда как интересно, пусть даже без стрельбы и погони, как в первых двух романах. Хотя, я полагаю, и попистолить нам с вами придется. Но дело, видите ли, в том, что роман «Вечный Жид» мне кончить пока не удалось: «Отечество» возрождаю… Да и суд над Федотовой и ее бандой не закончился. Тьфу, нечистая сила, опять на язык мне сия пришмандовка попалась! И тут являетесь вы… Надо, стало быть, третий писать роман, а я только «Вечного Жида» начал. Вроде как преждевременно пошли вы на контакт, хотя я рад, повторяю… И наша встреча…

Адольф Гитлер как-то дернулся, почернел лицом, а я запоздало вспомнил, как болезненно он самолюбив, душевно раним, крайне чувствителен к бестактности, вроде той, которую Папа Стив только что себе позволил.

— Извините, конечно…

Фюрер резким движением головы откинул нависшую надо лбом чёлку, часто-часто задышал.

— Вы не допускаете, камарад, что я мог просто… Познакомиться… Безо всяких романов… И Йозеф мне о вас так много имел рассказать! Мне вас хотеть видеть без целей прагматик…

Акцент у него усилился, затем он и вовсе перешел на немецкий, произнес на родном языке несколько фраз.

— Да ради Бога! — смущенно воскликнул я, и вдруг Адольф Алоисович Гитлер… исчез.

Оставался на месте ящик с картошкой, а вождя германского народа на нем не было.

— А как же кофе? — растерянно спросил Станислав Гагарин, обращаясь в пространство.

«Во мудак! — подумал я о сочинителе с досадой и в сердцах. — Выгнал гостя за здорово живешь… Как же ты третий роман напишешь?»

Глава вторая ХРОНИКА СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

Адольф Гитлер крепко, видимо, осерчал на меня. Вообразив себе, что иначе как литературный персонаж Станиславу Гагарину фюрер и на хрен не нужен, германский вождь не появлялся до тех пор, пока я не поставил последнюю точку в романе «Вечный Жид».

Правда, в бурные дни наших с Агасфером приключений партайгеноссе обозначался некоей тенью Сталина, точнее, видением потустороннего мира, мистическим облаком в штанах, об этом я, правда, не упоминаю в предыдущей книге. И в беседах с Агасфером мы не пытались объяснить поведение двух антиподов, заклятых врагов, русского и немецкого партайгеноссен, а теперь, на Том Свете, закадычных приятелей.

Но так материально, зримо, как воскресным днем 13 сентября, австриец Шикльгрубер передо мною не появлялся.

Почему же я не обращался к образу Гитлера непосредственно и, по-моему, даже не упоминал о нем в романе «Вечный Жид»? Во-первых, как будто и повод к этому не возникал. Во-вторых, пророков у меня и без фюрера хватало. В-третьих, после 13 сентября 1992 года, когда товарищ Гитлер так неожиданно появился у меня в доме и таинственным образом исчез, я был уверен, что третий роман обязательно напишу, и уж там у меня будет возможность рассказать о Гитлере такое, чего никто о нем, а может быть, и сам фюрер, не знает.

Надо сказать, что тень Гитлера, о которой я упомянул выше, мелькала скорее не по страницам романа «Вечный Жид», а в собственном моем сознании, поскольку в эти месяцы я прочитал множество работ о вожде германского народа.

Зачем я всё это читал — не знаю.

Ведь тема «Вечного Жида» не требовала получаемых мною знаний о Гитлере. Наверное, я попросту исподволь уже готовился ко второй встрече с фюрером, полагая, что она обязательно произойдет и последний роман трилогии я обязательно напишу, хотя и понятия не имею, о чем это сочинение будет рассказывать.

Изучая монографию Валентина Пруссакова «Оккультный мессия и его рейх», пронизанную мистикой брошюру Жака Бержье и Луи Повеля «Утро магов», работу Эриха Фромма о глобальной, мировоззренческой некрофилии Гитлера и ряд других отечественных и зарубежных исследований феномена Гитлера и национал-социализма, я хотел представить моего сентябрьского гостя не в потустороннем шарме, а в самой что ни на есть земной юдоли, в житейской ипостаси, мне не дано было знать — увижусь ли с фюрером германского народа снова, но интуитивно я надеялся, что Адольф Алоисович на жизненном пути моем возникнет.

Теперь я уже хорошо понимал, что пресловутый сочинительский Imprematur — цензурное разрешение Зодчих Мира писать обо всем, что происходит вокруг, пусть и рискуя собственной шкурой, получен был мною от богов Добра не просто так.

Imprematur, о котором сообщил мне товарищ Сталин, предполагал и обратную связь. Разумеется, я всегда и всюду обязан был об этом помнить. Ведь еще в первый визит Иосифа Виссарионовича в Россию вождь рассказал мне о способностях Зодчих Мира материализовать мои творческие замыслы, поворачивать реальные события и разрешать конфликтные ситуации таким же образом, как развертывались они под сочинительским пером.

Конкретно сие проявилось в заварушке, связанной с захватом бандитами теплохода «Великая Русь» и последующим его освобождением лихими парнями из морской пехоты.

История, которую я описал в романе «Вторжение», явилась прямой материализацией творческого вымысла. В последующем романе «Вечный Жид» напрямую писательские способности Станислава Гагарина Зодчими Мира, как мне кажется, использованы не были, хотя кто знает об истинных намерениях богов, кто может проникнуть в существо поступков тех, кто управляет нами, смертными…

Но в мартовские и апрельские дни, когда ваш покорный слуга лихорадочно — меня едва ли не физически трясет, я работаю как одержимый, если работа над очередным сочинением идет к концу — завершал «Вечного Жида», уже начинали вплотную складываться сюжетные записи романа «Страшный Суд», который по первости я собирался назвать «Гитлер в нашем доме».

Когда же наступило двадцатое апреля — день рождения Адольфа Алоисовича, я объявил этот день творческим и уселся за письменный стол, чтобы всерьез заняться новым романом.

При этом меня не оставляла мысль о том, что и «Вторжение» и «Вечный Жид», а теперь вот и «Страшный Суд», я начинал именно в этом месяце. Тут, видимо, было нечто. То ли расположение звезд, то ли некий духовный подъем, который циклился в гагаринской натуре именно на сие время, а может быть, определялся мой сочинительский всплеск неким графиком, разработанным экспертной комиссией Зодчих Мира.

Разумеется, уселся я за новый роман не без тайной мыслишки о том, что Гитлер появится в нашем мире именно в день собственного рождения. Бестактно подумав о преждевременности визита фюрера 13 сентября прошлого года, я спугнул неожиданного гостя и теперь мысленно обращался к Гитлеру с просьбой посетить скромную обитель на Власихе, ибо понимал, что без фюрера роман не сотворить, а «Страшный Суд» написать необходимо, ведь без Гитлера и образ товарища Сталина будет неполон.

Оба вождя и тирана не могли существовать друг без друга. Они достаточно диалектично уравновешивались в романе «Мясной Бор», их образы считаю собственной писательской удачей, но как ни крути, а те Сталин и Гитлер были персонажами литературными. Мне же представлялась необходимой возможность личного общения с вождями.

Но в день рождения Адольфа Гитлера на Власихе не было.

Вечером позвонил бывший политотделец, а ныне офицер-запасник и сторож в банке Владимир Иванович Гуртов, пытающийся воссоздать партийную организацию в городке.

— Цветы хотим возложить, Станислав Семенович, — сказал он. — Владимиру Ильичу. К памятнику, по случаю дня рождения, значит… Не хотите поучаствовать?

— Святое дело! — отозвался я на этот призыв. — Буду непременно! И Геннадий Иванович придет, напарник мой и настоящий коммунист. Разумеется, с цветами…

На двадцатое мы ждали пятый том «Современного русского детектива», беспрестанно звонили подписчики, спрашивали очередную книгу восстановленного мною издания, но как бывало уже не раз электросталевские полиграфисты сорвали график, и теперь оттягивали запуск злополучной книги, ссылаясь на подброшенные им учебники, находили массу объективных причин, от перечисления которых читателям было ни жарко, ни холодно.

А выпуск очередного «Русского детектива» мог и наше материальное дело резко поправить, ибо сбыт «Вторжения» не шёл, жили за счет наложенного платежа да скупо капающих сумм задатка по вяло текущей подписке.

Хаос в стране породил и хаос на книжном рынке. Круто взлетели цены на бумагу, картон, бумвинил и другие материалы. Резко возросла плата за типографские услуги. Вздорожала стоимость почтовых отправлений. А главное — скурвился народ.

Соотечественники старались словчить, хапнуть, слямзить, надуть и всячески объегорить друг друга.

Верить кому бы то ни было стало невозможно.

Лгали президенты, лгали премьеры и вице-премьеры, лгали по всем каналам Останкина, лгали «Известия» и насквозь фальшивые «Куранты», а про попцовские радио и телевидение и говорить не приходилось. Эти дерьмократы лгали так, что у слушающих их и смотрящих в ящик волосы дыбом вставали…

Порой казалось, что таки приперли развратителей и архиворов к стенке, как сделал это Руцкой в потрясающих суперразоблачениях, прохиндеи и взяточники были названы поименно, их оставалось теперь, образно выражаясь, поставить к стенке.

Ан нет! Возникали в ящике курковы, митковы, киселевы, сорокины и еще легион искариотов и пытались доказать, что обвинения смельчака пилота, подкрепленные документами — лабуда.

Потом влезал в экран великий банщик и массажист всех времен и народов некто Рязанов и поддавал пару, нагнетая атмосферу жаркой любви обвешанных лапшой налогоплательщиков к всенародно обожаемому дедушке Боре, эдакому пасхальному ультра-благо образному патриарху с аккуратно расчесанным пробором в благородной седине.

Самым обидным было осознание того, что на соотечественников беспардонная и тошнотворная пропаганда оказывала определенное воздействие. Еще оставались в стране люди, которые по инерции продолжали верить официальным источникам информации.

Увы, были еще такие, были… И никому оставалось невдомек, что вовсе рядом с Власихой милое семейство воздвигло в Успенском четырехэтажный дворец за миллиард рублей из карманов избирателей, медные пластины крыши которого планируется покрыть сусальным золотом. Так писала об этом «Советская Россия», по крайней мере, в номере за 22 апреля 1993 года, вдень рождения Ленина.

Бедный Ильич, наверное, в Мавзолее не раз с бока на бок перевернулся.


…В эти дни я зачитывался «Народной монархией» Ивана Солоневича.

Книгу мне подарил Анатолий Ланщиков, привез ее на Власиху, когда посетил меня неделю назад с дочерью Светланой.

Я раскрыл наугад увесистый том где-то на середине и зачитался так, что с трудом оторвался от удивительного текста, решив прочитать сей увесистый труд с начала и крайне внимательно, как говорится, с карандашом.

Идеи Солоневича, связанные с определяющей линией русского национального характера, которую философ-эмигрант назвал доминантой, настолько ошеломляюще и исторически безупречны, что заслуживают отдельного разговора, о русской национальной доминанте мне не раз и не два придется говорить в этом повествовании.

Сейчас же не могу не сказать о почти текстуальном совпадении наших с Солоневичем взглядов на великую вредную литературу — так у аргентинского изгнанника, святую русскую литературу — по Томасу Манну.

Ссылаясь на речения Оскара Шпенглера, Альфреда Розенберга и других западных умников, Солоневич убедительно доказывает, что идеи эти, списанные из разглагольствований Максима Горького, каратаевских бредней Толстого, истерического желания пострадать Достоевского, превращались в призывы немецких профессоров организовать очередной «Дранг нах Остен», провоцировали европейских, а теперь вот и заокеанских политиков на бессмысленные смертоубийства, которые никогда не достигали — и не достигнут! — цели.

— Но увы! — восклицает Солоневич. — Ни одна последующая сволочь не вынесла никаких уроков из живого и грустного опыта всей предшествующей сволочи…

И проамериканская, добавим, компрадорская сволочь наших дней в том числе.

Но я самостоятельно, ведь прежде о Солоневиче и не слыхал даже, пришел в 1989 году, а подсознательно скорее всего гораздо раньше, к выводу о том, что русская литература, наплодившая сонм, так называемых, лишних людей, бездельников и прохвостов, Плюшкиных и маниловых, иудушек головлевых и акакиев акакиевичей, легионы дебильных жителей города Глупова, братьев Карамазовых и раскольниковых, симпатичных обломовых и никчемных фирсов, литература, заявлявшая миру, что велика Земля Русская, да порядка здесь нету, находится в огромном и неоплатном долгу перед русским народом.

В 1989 году, создав первое «Отечество» при Военном издательстве и готовясь сделать ставку на издание русской крутой сюжетной литературы, стремясь ввести в духовный обиход соотечественников сильного героя, рыцаря без страха и упрека, защитника униженных и оскорбленных, я формулировал собственные мысли именно так, как спустя четыре года прочитал у Ивана Лукьяновича.

Но вот Иван Солоневич обращает горький упрек русской литературе, гигантскому кривому зеркалу российской действительности:

«Немец Оскар Шпенглер, автор знаменитой «Гибели Европы», писал:

«Примитивный московский царизм — единственная форма правления, еще и сейчас естественная для русского… Нация, назначение которой — еще в течение ряда поколений жить вне истории… В царской России не было буржуазии, не было государства вообще… Вовсе не было городов. Москва не имела собственной души».

Оскар Шпенглер не принадлежит к числу самых глупых властителей дум Германии — есть значительно глупее. И эту цитату нельзя целиком взваливать на плечи пророка гибели Европы: он все это списал из русской литературы. У нас прошел как-то мало замеченным тот факт, что вся немецкая концепция завоевания востока была целиком списана из произведений русских властителей дум. Основные мысли партайгеноссе Альфреда Розенберга почти буквально списаны с партийного товарища Максима Горького. Достоевский был обсосан Западом до косточки.

Золотые россыпи толстовского непротивленчества были разработаны до последней песчинки. А потом — получилась форменная ерунда. «Унылые тараканьи странствования, которые мы называем русской историей» — формулировка М. Горького! — каким-то непонятным образом пока что кончились в Берлине и на Эльбе. «Любовь к страданию», открытая в русской душе Достоевским, как-то не смогла ужиться с режимом оккупационных Шпенглеров, непротивленцы Каратаевы взялись за дубье и добряки Обломовы прошли тысячи две верст на восток и потом почти три тысячи верст на запад. И «нация, назначение которой еще в течение ряда поколений жить вне истории» сейчас делает даже и немецкую историю. Делает очень плохо, но все-таки делает».

Эти строки написаны Иваном Лукьяновичем в первые послевоенные годы, философ умер в 1953 году. Никогда не был он поклонником сталинского режима, скорее круто наоборот. Но сегодня аргентинский изгнанник был бы с теми, кто терпеливо и настойчиво объясняет очумелой России в чём ее величие и исторические предназначения, увы…

«Наша великая русская литература — за немногими исключениями — спровоцировала нас на революцию, — написал Иван Солоневич. — Она же спровоцировала немцев на завоевание. В самом деле: почему же нет? «Тараканьи странствования», «бродячая монгольская кровь» — тоже горьковская формулировка! — любовь к страданию, отсутствие государственной идеи, Обломовы и Каратаевы… Пустое место! Природа же, как известно, не терпит пустоты. Немцы и попёрли на пустое место, указанное им русской общественной мыслью. Как и русские — в революционный рай, им тою же мыслью предуказанный.

Я думаю, — точнее, я надеюсь, — что мы, русские, от философии излечились навсегда. Немцы, я боюсь, не смогут излечиться никогда. О собственных безнадежных спорах с немецкой профессурой в Берлине 1938—39 года я рассказываю в другом месте. Здесь же я хочу установить только один факт: немцы знали русскую литературу и немцы сделали из нее правильные выводы. Логически и политически неизбежные выводы».

Немцы жестоко просчитались, хотя — я, Станислав Гагарин, лично убежден в этом — имперские амбиции сохранились в их сознании в полном объеме. Чем иным можно объяснить беспардонное вмешательство ФРГ во внутренние дела жестоко преданной нынешним российским руководством Югославии?

До нас тоже дойдет очередь, едва уляжется в Германии шок от поглощения ею восточных земель, и последний русский солдат покинет Федеративную республику.

Со всей очевидностью можно полагать: если не изменится маразматическая — сие мягко сказано! — внешняя политика России, калининградцам надо будет упаковывать чемоданы…

«Если с давних пор привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасения, — продолжает Солоневич, — если кроме лишних и босых людей, на востоке нет действительно ничего — то нужно же, наконец, этот восток как-то привести в порядок. Почти по Петру: «добрый анштальт завести». Анштальт кончился плохо. И — самое удивительное — не в нервы» ведь раз!

Немецкая профессура — папа и мама всей остальной профессуры в мире, в самой яркой степени отражает основную гегелевскую точку зрения: «тем хуже для фактов». Я перечислял факты. Против каждого факта профессор выдавал цитату — вроде горьковской. Цитата была правильна, неоспорима и точна. Цитата не стоила ни копейки. Но она была «научной». Так в умах всей Германии, а вместе с ней, вероятно, и во всем остальном мире, русская литературная продукция создала заведомо облыжный образ России — и этот образ спровоцировал Германию на войну».

В этом месте я еще раз подивился тому, что наши мысли, мои и Солоневича, совпали едва ли не текстуально.

«Русская литературная продукция была художественным, но почти сплошным враньем, — утверждает мыслитель. — Сейчас в этом не может быть никаких сомнений. Советская комендатура на престоле немецкого «мирового духа», русская чрезвычайка на кафедре русского богоискательства, волжские немцы и крымские татары, высланные на север Сибири из бывшей «царской тюрьмы народов», «пролетарии всех стран», вырезывающие друг друга — пока что до предпоследнего — все это ведь факты. Вопрос заключается в том: какими именно новыми цитатами будет прикрыта бесстыдная нагота этих бесспорных фактов?

Русскую «душу» никто не изучал по ее конкретным поступкам, делам и деяниям. Ее изучали «по образам русской литературы». Если из этой литературы отбросить такую совершенно уже вопиющую ерунду, как горьковские «тараканьи странствования», то остается все-таки, действительно, великая русская литература — литература Пушкина, Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова, и, если уж хотите, то даже и Зощенко. Что-то ведь «отображал» и Зощенко. Вопрос только: что именно отображали все они — от Пушкина до Зощенко?

Онегины, Маниловы, Обломовы, Безуховы и прочие птенцы прочих дворянских гнезд — говоря чисто социологически — были бездельниками и больше ничего. И — говоря чисто прозаически — бесились с жиру. Онегин от безделья ухлопал милейшего друга, Рудин от того же безделья готов был ухлопать полмира. Безухов и Манилов мечтали о всяких хороших вещах. Их внуки — Базаров и Верховенский — о менее хороших вещах. Но тоже о воображаемых вещах.

Потом пришло новое поколение: Чехов, Горький, Андреев. Они, вообще говоря, «боролись с мещанством» — тоже чисто воображаемым — ибо, если уж где в мире и было «мещанство», то меньше всего в России, где и третьего-то сословия почти не существовало и где «мелкобуржуазная психология» была выражена наименее ярко, чем где бы то ни было в мире.

Все это вместе взятое было окрашено в цвета преклонения перед Европой, перед «страной святых чудес» — где, как это практически на голом опыте собственной шкуры установила русская эмиграция — не было никаких ни святых, ни чудес. Была одна сплошная сберкасса, которая, однако, сберегла мало.

В соответствии с преклонением перед чудотворными святынями Европы трактовалась и греховодная российская жизнь. С фактическим положением вещей русская литература не считалась никак.

Даже и Достоевский, который судорожно и болезненно старался показать, что и нас не следует «за псы держать», что и мы люди — и тот неким странным образом проворонил факт существования русской тысячелетней империи, не заметил жертвы, во имя ее понесенные в течение одиннадцати веков, и результаты, в течение тех же веков достигнутые. Достоевский рисует людей, каких я лично никогда в собственном жизни не видал — и не слыхал, чтобы кто-нибудь видал, а Зощенко рисует советский быт, какого в реальности никогда не существовало».

«И тогда, наверное, был смысл в ждановской порке, которую задали во время оно Зощенке, неумному пасквилянту-смехачу, — подумал я, прочитав последнюю фразу. — Где бы нам взять нового Жданова для современных гумористов, закидавших Россию дерьмом?»

«В первые годы советско-германской войны, — свидетельствует Иван Солоневич, — немцы старательно переводили и издавали Зощенко: вот вам, посмотрите, какие наследники родились у лишних и босых людей! Я, как читателям вероятно известно, никак не принадлежу к числу энтузиастов советского строительства. Но то, что пишет Зощенко, есть не сатира, не карикатура и даже не совсем анекдот: это просто издевательство. Так, с другой стороны — издевательством был и Саша Черный. Саша Черный живописал никогда не существующую царскую Россию, как Зощенко — никогда не существовавшую советскую…

Но всякая чушь, которая подвергалась, так сказать, художественному запечатлению — попадала в архив цитат, в арсенал политических представлений — и вот попёр бедный наш фриц завоевывать зощенковских наследников, чеховских лишних людей. И напоролся на русских, никакой литературой в мире не предусмотренных вовсе.

Я видел этого Фрица в годы войны. Я должен отдать справедливость этому Фрицу: он был не столько обижен, сколько изумлен. Позвольте, как же это так, о чем же нам сто лет подряд писали и говорили? Как же так вышло, где же эти босые и лишние люди? Фриц был очень изумлен. Но в свое время провравшаяся профессура накидывается на Фрица с сотни других сторон и начинает врать ему так, как не врала, может быть, еще никогда в ее славной научной карьере».


«Черт меня побери! — подумал я, выписывая цитаты из «Народной монархии» и осознавая при этом, что последнее дело заполнять страницы собственного романа чужими мыслями. — Каюсь, чувствовал, дорогой читатель, что даю маху, перебор с Солоневичем… Но, уж очень мы с ним одинаково мыслим! Ты уж потерпи, дорогой, а лучше раздобудь сей труд и читай его, перечитывай на сон грядущий да и в иное время тоже…»

Так извинялся я перед соотечественниками вечером 23 апреля, в пятницу, собираясь с духом, чтобы рассказать о том, какая встреча случилась у меня вчера.

С утра я был в конторе, подготовил договор на передачу наших прав и пленок фотонабора книги «Так говорил Каганович», подписал несколько экземпляров романа «Вторжение» для критиков и журналистов, все еще пытаясь поднять волну восторженных отзывов либо разносных рецензий. Ни того, ни другого, увы, не было, не возникал девятый или надцатый вал откликов на свежеиспеченное мое детище, замалчивали, как всегда, литературные сукадлы очередное сочинение Станислава Гагарина.

Оставалось лишь удовлетворяться, смиренно утешаться бесхитростными читательскими письмами, в которых восхищение моим творчеством перемежалось искренним удивлением: почему ничего не слыхали о вас прежде, почему ваших книг нет на прилавках…

На Власиху шел пешком, по бетонной дорожке маршала Толубко, привычно благодаря и не боясь повториться Владимира Федоровича за его команду соорудить пешеходную прелесть.

До назначенного часа оставалось минут тридцать, и я заглянул на почту, извлек из 31-го абонированного ящика корреспонденцию, покалякал о дне рождении Ильича с Галиной Ивановной, Галиной Борисовной и Валентиной Павловной — славными и душевными женщинами, с которыми, равно как и с другими работницами власихинской почты, старался поддерживать дружеские отношения.

День был удивительно ясным, теплым и праздничным.

«Не Зодчие ли Мира постарались?» — внутренне улыбнулся, покидая почту и выходя на центральную площадь.

Там уже собралось десятка два седых мужичков и несколько женщин, выделялся среди них серьезный дядя помоложе, как я сообразил, оказавшийся Владимиром Ивановичем, собравшим сюда коммунистов, не побоявшихся отдать дань уважения Владимиру Ильичу.

Грустно все это выглядело, грустно… Кто бы мог подумать о таком еще два-три года назад?!

Но была разлита вокруг и светлая приподнятость, очищающая душу мысль о том, что эти-то вот пожилые люди абсолютно бескорыстны. Более того, воспитанные на воинской субординации, они пришли сюда, рискуя вызвать неудовольствие того же главкома Сергеева, который недавно уже потребовал снять повсюду ленинские портреты.

«Теперь-то я уже никогда не пойду к Игорю Дмитриевичу на рандеву, — сказал я себе, когда узнал об этом. — Кто бы мог о нем такое подумать?!»

Впрочем, хорошо и лично знакомый мне прежде вэдэвэшник Грачев вызывал у меня не меньшее, если не большее духовное неприятие.

Произнес пару слов бывший политотделец, полторы-две фразы, вякнул ваш покорный слуга, прислонили к мрамору внушительного — спасибо Юрию Алексеевичу Яшину, его заботами поставили! — памятника вождю мирового пролетариата архискромный, если не сказать жалкий, веночек, я рассыпал принесенные от себя и Дурандина гвоздики по обе стороны, постояли в скорбном молчании и принялись расходиться.

На краю площади мы с Владимиром Ивановичем остановились, захотелось потолковать о грядущем референдуме, уточнили полное совпадение взглядов по поводу того, как отвечать на вопросы, договорились о дальнейших взаимных действиях и стали прощаться.

Пожимая руку бывшему комиссару, я окинул памятник Ленину последним взглядом и, хотя он отстоял от меня на сотню метров, увидел, как на гранитное возвышение поднялся человек в камуфлированной одежде, пятнистой шапке с козырьком и положил на плиту алые гвоздики.

«Не от командования ли РВСН?» — усмехнулся я бредовой мысли и повернул к овощному магазину так, чтобы встретиться с неизвестным мне человеком. Положив цветы он постоял немного, сняв десантную кепку и опустив голову, затем медленно двинулся к Поляне сказок, где сиротливо высились облупившиеся от времени, лишенные всяческого обихода — время заботливого и рачительного хозяина, славного маршала Толубки, увы, кончилось! — герои «Оловянного Солдатика» и «Буратино», «Иванушки Дурачка» и «Бабы Яги», «Синдбада Морехода» и «Аленького цветочка».

Двигался неизвестный почитатель Ленина неторопливо, и у макета хитроумной лисы Алисы я довольно быстро догнал его.

Пока раздумывал о том, как затеять с незнакомцем беседу, человек в камуфлированной одежде вдруг повернулся.

— С праздником, дорогой камарад Гагарин, — печально глядя на меня, произнес Адольф Гитлер.

Глава третья УБИЙСТВО РУССКОГО НАРОДА

I

Когда в ресторане «София», где отмечали его возвращение с Лабрадора, он сказал им, что написал в океане пьесу и сейчас отнесет сё Олегу Ефремову в «Современник», то сразу ощутил, внутренне забавляясь, как Олег Зикс и Виктор Вучетич, да и его ненаглядная Вера, о которой он так мечтал среди снежных зарядов и айсбергов, принялись посматривать на Станислава Гагарина с некоей опаской: не свихнулся ли парень в Атлантике…

Сдвинуться в этом рейсе было немудрено. Декабрь, январь, февраль и март, целую зиму шестьдесят седьмого и шестьдесят восьмого годов кувыркался Станислав Гагарин в ледовых разводьях Лабрадорского моря, добывая на трехсотметровой глубине треску и морского окуня, рискуя при этом расшибить траулер о любую из ледяных глыбин, которые так и норовили стукнуть корабль в скулу или — тогда вообще туши свет! — в район машинного отделения.

И все это в зимнем мраке, при температуре воздуха до минусовых двадцати, при ослепляющих штурманов снежных зарядах, толкотне отечественных и иностранных добытчиков, которые утюжили дно тяжелыми бобинцами тралов и хапали, жадно хапали славную рыбу тресочку, которая хорошо шла и на колодку, и на филе, печенка ее на рыбий жир, а требуха, плавники и головы на рыбную муку, которой крайне справно кормить на берегу кур и другую сухопутную живность.

И в эдаком беспросвете, отягощенном присутствием на борту капитана-самодура Безрукова и удивительного дебила помполита Ненахова — про их траулер так и говорили: на «Мурманске» капитан безрукий, а комиссар нина…й — почти никем еще не признанный сочинитель в урывках между собственными штурманскими вахтами на мостике и подвахтами на шкерке рыбы, не считая подмен коллег-судоводителей на промысловой суете, когда задувало так, что нельзя было ни на мгновение оставить рулевую рубку, в эти обалденные по физическому и психическому напряжению месяцы Станислав Гагарин умудрялся вести скрупулезный дневник событий для будущей книга Mare tenebrosum — Море Мрака — о рыбном промысле в Атлантике, сумел написать рассказы «Женщина для старпома», «Маленький краб в стакане» и вот еще пьесу сочинил, которую и назвал «Сельдяной Король».

— Пошли, — решительно сказал он, оплатив щедрый обед, которым угощал любимую жену и товарищей. — Отдадим Ефремову пьесу и тогда в другом месте добавим.

Главный режиссер театра «Современник», уже известный к тому времени Олег Ефремов прощался с болгарскими гостями и попросил Станислава Гагарина подождать. Олег Зикс и Вучетич с Верой в приемную главрежа не заходили, обретались в тесной прихожей старенького театрального здания, тактично обсуждая странное поведение неспособного на подобные прежде закидоны Стаса.

А Стас, не моргнув глазом, представился Ефремову, рассказал о себе, о том, как написал в суровом Лабрадорском море пьесу, выразил надежду, что «Король» его вполне современен, хотя и носит притчевый характер, впрочем, последнее, по мнению драматурга-неофита, скорее всего и заинтересует неуемного такого режиссера.

У Ефремова «Сельдяной Король» и его создатель-моряк пробудили любопытство — или Олег Николаевич сыграл проявление интереса, какая теперь разница! — пьесу попросил оставить, и Станислав Гагарин вручил главрежу чистенький, отпечатанный собственноручно на судовой машинке первый экземпляр. И простившись с Ефремовым — вышел…

В прихожей театра ни Веры, ни Олега Зикса, ни Виктора не было.

Не обнаружил их Станислав Гагарин и у входа. Он дошел до одного угла, выглянул, потом до второго, подумал: не стоят ли спутники у «Пекина». Зрение у него было отменное — нет, никого похожего у гостиницы не обнаружил.

Владим Владимыч Маяковский, на которого вопросительно глянул уже обеспокоенный штурман, развел руками:

— Никого не видел, дружище, — виновато промолвил поэт. — Впрочем, за чтением стихов мог и не заметить… Глянь разве что в «Софию». Авось, там они, голубчики. Добавляют, наверное, кореша твои, коллега.

Станислав Гагарин вздохнул, могли бы и дождаться, для него только что завершился революционный поступок, и скорым шагом подался к «Софии», надеясь, что живоглоты из «Сельской молодежи» ухитрятся добавить на приемлемую для его пусть и морского, но имеющего тенденцию тощать кошелька сумму.

Поравнявшись с каменным Маяковским, вот уже многие годы без устали читающим стихи поэтом-бунтарем, Станислав Гагарин повернулся: а вдруг товарищи его и Вера укрылись в незамеченном закоулке и ждут его у здания театра?

Площадь Маяковского, на которой супротив гостиницы «Пекин» только что ютился «Современник», была до неприличия пуста.

Здание театра таинственным образом исчезло.

II

Надо ли говорить, что ни собственной жены, ни Вучетича, ни Олега Зикса Станислав Гагарин в ресторане «София» не обнаружил?

Находясь в смятенных чувствах недавний еще штурман Мурманского тралфлота не обратил особого внимания на изменившийся интерьер злачного места, в котором только что обедал, на иное оформление витрин, исчезнувшие с крыш окружающих площадь Маяковского домов привычные лозунги и обращения к народу.

Некоторое время таращился он на пустое пространство, его занимал прежде исчезнувший теперь театр «Современник», потом сунулся в ресторан, но дальше вестибюля не пошел, некое чувство подсказало тщету его поисков в этом направлении.

«Что делать? — настойчиво билась мысль. — Что делать?»

Наверное, все трое двинули на Сущёвскую в «Сельскую молодежь», решил Станислав Гагарин. Надо позвонить в редакцию и самому подаваться туда.

Об исчезнувшем здании театра наш герой старался не думать, хорошо понимая, что попытка обсудить с самим собой эту проблему может свести с ума. Попробуй же он решить сей вопрос с прохожими, его тут же определят в психушку, хотя бы и оставался он вполне нормальным человеком.

Разыскав в кошельке жёлтенькую двушку, несколько ошалелый сочинитель попытался позвонить по автомату, но дело не ладилось, пока остановившийся рядом парень не сказал ему, сожалеючи глядя на деревенщину:

— Чего ты, мэн, двушку суешь в боксу? Пятиалтынный надобно иметь… Могу уступить за четвертной моняшку.

Про пятиалтынный Станислав Гагарин понял, пятнашка у него нашлась тоже, и горе-драматург набрал номер коммутатора издательства «Молодая гвардия», готовясь сообщить телефонистке цифры отдела литературы попцовского журнала.

— Коммутатор? — спросил он, услыхав почему-то мужской голос. — Мне бы «Сельскую молодежь», отдел литературы…

— Сам ты сельский, козел, — презрительно ответил ленивый голос. — Здесь совместное предприятие «Шокинг»!

Связь прервалась.

«Вот тебе и шокинг, — отстранение подумал Станислав Гагарин, выходя из телефонной будки. — Надо идти на Сущёвскую… Куда же еще?»

Мелькнула мысль о необходимости поехать в Останкино, к Маше Зайцевой, у которой они с женой остановились, надо дойти до Цветного бульвара, а там от Самотёки троллейбусом тринадцатого маршрута. Но Станислав Гагарин не верил, что его Вера может так запросто оставить мужа и уехать из города, а вот поддаться уговорам Зикса и Виктора подождать мужа в редакции она в состоянии, ибо логика в таком предложении есть.

Решив идти к Новослободской пешком, на метро надо делать, увы, пересадку, да и осмыслить хотелось возникшие неожиданно странности, Станислав Гагарин повернул направо и двинулся по улице Горького в сторону гостиницы «Минск», чтобы потом начать срезать углы и через Миусскую площадь выйти к Новослободской.

Газетный киоск привлек его внимание незнакомыми первыми полосами газет. Это удивило, только не очень, ведь он отсутствовал в Советском Союзе полгода, мог и отвыкнуть от внешнего вида изданий.

Среди незнакомых газетных названий Станислав Гагарин заметил на первый взгляд куце выглядевший характерный фирменный шрифт «Правды», нащупал в кармане медный пятак, но почему-то не протянул его киоскерше.

Ошеломила, ввергла в паническое смятение строчка, забранная двумя линейками под названием газеты.

Там значилось: 10 апреля 1993 года.

III

Газету Станислав Гагарин купил по цене за двенадцать рублей номер. В том времени, в котором он жил еще десять минут назад, четверть века тому, это была стоимость годовой подписки.

Теперь открытия сыпались на него, как из рога изобилия.

Первым, что осознал бедолага, была мысль о собственной нищете, хотя с промысла Стас Гагарин привез более или менее приличные деньги и не успел их отдать супруге.

Он завернул в продовольственный магазин и понял, что наличности, хранящейся в кармане, хватит ему самое большее на неделю, что, впрочем, тоже весьма проблематично.

Теперь Стас с великим сомнением рассматривал вывески с латинским шрифтом, накупил газет, рискуя остаться голодным, спустившись в метро — купив пластмассовую фиговину за шесть рублей! — принялся ездить по кольцевой дороге, пытаясь через газеты понять, что происходит в том времени, в какое забросили его неведомые силы.

Газеты писали о референдуме.

Писали по-разному, но Стас Гагарин теперь уже знал, что страною правит некий президент Ельцин, очень всеми любимый и всенародно избранный.

«Навроде Брежнева», — улыбнулся сочинитель, не воспринимая, как всегда, газетные экивоки по адресу Первого Лица, делая поправку на идеологическую завесу, к которой привык, что называется, с младых ногтей.

Поразило другое. Иные газеты, их было совсем немного, но были и такие, называли Первое Лицо предателем и оккупантом.

К подобному разночтению привыкнуть было трудно, и Стас Гагарин отложил собственные выводы на потом.

…Знакомых комнат «Сельской молодежи» на третьем этаже двадцать первого дома по улице Сущёвской штурман не обнаружил. Нет, разумеется, комнаты были на месте, но размещались там теперь молодогвардейские и странные иные структуры, а журнал давным-давно переехал, сообщили ему, вовсе не удивляясь вопросам: к невежественным козлам из глубинки в столичных издательствах привыкли.

За Савеловский вокзал, на Дмитровку Стас Гагарин не поехал, сообразив, что вряд ли кто остался в нынешней «Сельской молодежи» из прежних его знакомых. Четверть века — это тебе не кот начихал…

Добравшись до тринадцатого маршрута, на такси ездить после посещения магазинов не решился, и приехав в Останкино, ветхого дедовского домика пришелец из прошлого, естественно, не обнаружил. На его месте стояли многоквартирные корпуса, и откуда было ему знать, что славная Мария Зайцева живет с Татьяной, зятем и внуками в двухстах метрах от былого уютного строения, в котором прежде столько раз бывал заблудившийся во времени странник, где виделся он и с досадно погибшим кузеном Володей, и матерью его, теткой Марией, с добрым Пал Палычем, отцом двоюродного брата, а главное, с бабушкой Настей и легендарным дедом Иваном.

Первую ночь Стас коротал на Казанском вокзале, изучая прикупленные газеты и всё больше проникаясь мыслью о том, что с его Отечеством произошло нечто страшное. Стас едва ухватил, на интуитивном уровне зацепился за разгадку событий, но обладал тогда ничтожной информацией, с ее помощью не могла явиться ему та мерзкая правда, с которой существовали уже его земляки.

Кое-как умывшись в платном — за пятерку! — туалете, Стас Гагарин весь относительно теплый апрельский день проболтался по напялившей чуждое обличье Москве, ошалело разглядывал иностранную рекламу, дикие ценники в магазинах, вереницы нищих в подземных переходах, заплеванные площади в мусорных кучах, дивился откормленным и самодовольным мордам, презрительно глядящим на москвичей через окошки ларьков и ларечков, изумленно глазел на союзную столицу, превратившуюся в чудовищную барахолку, на оскорбляющие гордость и достоинство соотечественников объявления на многих магазинах: «Только на свободно конвертируемую валюту!»

«НЭП они, что ли, ввели? — недоумевал Стас Гагарин. — А это, видимо, заведения типа торгсинов».

При НЭПе жить ему не доводилось, а вот от матери он слыхал про тогдашние времена.

Вторую ночь провел на Курском вокзале, отметив, что за истекшее время построили новое здание, в нем и проваландался кое-как ночное время.

Досыпал Стас Гагарин, сидя в метро, а после с Казанского поехал в Ильинку, где жил на даче Виктор Вучетич. Ехал без основательной надежды, так, на всякий случай, и предчувствие его не обмануло. Никакой дачи на том месте не существовало, а высился за крепким забором каменный особняк, такой надменный и неприступный, что незадачливый штурман не осмелился побеспокоить хозяев запоздалыми вопросами об исчезнувшем Витьке.

Звонил он и Олегу Зиксу домой, только номер этот, естественно, принадлежал теперь незнакомым людям.

Мир непостижимо переменился, и Стасу Гагарину в нем не было места.

Он уже принял в соображение, что не имеет и смысла искать знакомых из шестьдесят восьмого года. Ведь облик его остался тем, что запомнили люди по тому времени, которое отстоит от нынешнего на двадцать пять лет. Немудрено, что его никто не узнал в редакциях, которые он исправно обходил, неизвестно на что надеясь, и где встречал людей, отдаленно ему кого-то напоминавших.

Только на второй день Стас Гагарин догадался дать телеграммы Вере в Свердловск, в Пионерский поселок, где жила она с ребятишками в старом родительском доме, и мамане в Моздок, на улицу Шевченко. Долго ломал голову над текстом: как сообщить о себе, узнать о существовании близких и не вызвать паники у ничего не подозревающих людей.

«Но ведь где-то есть и Станислав Гагарин девяносто третьего года? — пронзила вдруг отчаянная мысль, когда Стас, чёркал в блокноте варианты, сочиняя телеграммы с оплаченным ответом в огромном зале Центрального телеграфа. — Может быть, он как раз и получит странный текст в Свердловске…»

— Свердловска больше не существует, — отчитала его девица за окошком и милостиво исправила название города на Екатеринбург.

Через сутки он получил в отделе «До востребования» оплаченные им ответы.

В Екатеринбурге улицы с подобным названием в Пионерском поселке не существовало, как не было и самого поселка. Из Моздока ответили, что в указанном доме адресат не проживает.

На Казанском вокзале он узнал, что оставшихся денег, с таким трудом заработанных в жестоком рейсе, на билет до Екатеринбурга не хватит.

— Пойду пешком, — невесело усмехнувшись, пробормотал Станислав Гагарин.

IV

Вторую неделю он сидел в Румянцевском зале Ленинской библиотеки.

Лабрадорские деньги закончились, и дабы не пропасть с голоду Стас Гагарин разгружал за кусок хлеба машины с продуктами у магазинов, сошелся с бездомными бичами, их теперь называли бомжáми — без определенного, значит, места жительства.

Бомжи прекрасно вписались в бордельную Москву образца девяносто третьего года, хорошо знали, где можно добыть на пропитание и даже на выпивку, куда приткнуть для отдыха бренное тело и кемарить в собственное удовольствие.

Всегда отличавшемуся коммуникабельностью сочинителю не составило труда найти общий язык с маргинальным народцем, выломившимся из привычной жизни, сошедшим с обывательской колеи. Памятуя о том, что действительность похлеще любого вымысла, Стас Гагарин не скрывал от новых приятелей ничего. Разве что не говорил им, как появился здесь из шестьдесят восьмого года.

Не мудрствуя лукаво, он поведал банальную по сути историю о том, как вернулся с морей, а место его в собственном доме занял некий хахаль, бороться с которым благородный моряк счел ниже собственного достоинства. Вот и бедствует пока, квартируя где придется, надеясь, что рыбкина контора подыщет ему штурманскую работу в какой-нибудь далекой тьмутаракани.

Расхожая байка, такая привычная для обитателей дна, позволила скитальцу во времени сохранять некий статус не до конца упавшего человека, объяснять дневные отлучки — обивал пороги министерства! — и желание соблюдать относительно приличный вид — боялся, что в бродяжьем обличье не пустят в библиотеку.

В Ленинке Стас Гагарин читал газеты.

Довольно быстро он сообразил, что по сегодняшним номерам не поймет, что же стряслось с миром, в котором ему довелось жить до ухода на промысел в океан, в котором остались его Вера и малолетние дети, какая теперь страна, в которую его перебросила неведомая сила.

Мало того, что покупать ежедневно газеты ему было не по карману, чтение разных листков абсолютно не проясняло случившегося, не отвечало на мучивший молодого сочинителя вопрос: как и почему захватили Россию темные силы. В том что они темные штурман давно уже не сомневался…

Поклонник и знаток фантастической литературы, Стас Гагарин был неплохо знаком с вариантами временных парадоксов и потому куда с меньшим уроном для собственной психики воспринимал произошедшее с ним.

О себе он старался вообще думать в последнюю очередь.

Необходимо было понять суть случившегося, проникнуть в механизм, который привел страну в столь непривычное русскому уму и русскому сердцу состояние.

Еще в Калининграде, пребывая в ипостаси старшего преподавателя теории государства и права юридического института, он приобрел по случаю шеститомное Собрание сочинений Иммануила Канта. В аспирантскую бытность, живя на Дальнем Востоке, Стас Гагарин всерьез увлекся философией, и потому работы Канта стали его настольными книгами, подлежащими многократному чтению, наряду с любимыми томиками Джека Лондона и Лескова, Достоевского и Уэллса.

А слова Канта о том, что если отсутствует любая информация о случившемся, то необходимо высказать предположение о происходящем и действовать уже исходя из этого предположения, этот совет кенигсбергского мудреца Стас Гагарин давно взял на вооружение.

Вот он и забрался в Ленинскую библиотеку за информацией…

Газеты читал в обратном порядке, от дня сегодняшнего ко дню вчерашнему. Заказывал из хранения известные ему «Правду», «Известия», «Советскую Россию» и «Комсомолку», а также новые издания — «Куранты», «Собеседник», «Федерацию» и «Российские вести».

Довольно быстро добрался Стас Гагарин до немыслимой ликвидации Советского Союза, заговора в Беловежской Пуще, недоуменно хмыкая, прочитал о странных событиях августа 1991 года.

Факты повседневной действительности, о которых узнавал молодой писатель, реалии повседневной жизни, уже канувшие в Лету, довольно заметным образом нанизывались на два идеологических стержня-термина: перестройка и загадочное новое мышление.

На собственном, уже богатом треволнениями веку тридцатитрехлетний Стас Гагарин пережил немало радикальных лозунгов и призывов. Он помнил великие стройки коммунизма и план глобального озеленения России, гигантские гэсы на Волге и нравственный почин украинской крестьянки Заглады, сам писал об этом почине и подначивал других, когда работал в «Советской Чукотке».

Он учился в мореходном училище и улыбался, когда во вступительной лекции к любой штурманской науке, вплоть до радиолокации, преподаватели утверждали, что приоритет в сей области был, есть и остается за славным помором Михайлой Васильевичем Ломоносовым.

Помнил, как запрещали танго и фокстрот, объявив их космополитическими танцами, и заставляли разучивать бальные пляски обитателей Версаля в Восемнадцатом веке: па-де-катр, полонез и па-де-патинер.

Идеологических горбушек, смешных накладок было в жизни Страны Советов навалом, о них Стас Гагарин по собственной журналистской ипостаси знал больше, нежели средний российский обыватель, но это были наши горбушки, наши накладки, и нечего было звать для их исправления заокеанских советников и указчиков, ибо и ежу было известно; кормятся они без исключения из фондов специальных служб.

Даже для Стаса Гагарина образца шестьдесят восьмого года сие обстоятельство было аксиомой! Так почему же, недоумевал моряк, не соображают этого борзописцы демократических, так сказать, изданий? Или не хотят этого понимать? Но скорее всего им попросту запретили мыслить самостоятельно, анализировать происходящее, давать фактам объективную оценку.

Теперь он хвалил себя за то, что остерегся возобновлять контакты в редакциях газет и журналов:

Стас Гагарин знал уже о том, что Олег Попцов, который — надо отдать ему справедливость! — стремился помочь начинающему литератору, хотя практически ничего не сделал пока для него, так и не напечатал до сих пор гагаринский рассказ «Шкипер», Олег Попцов получил за предательство прежних идеалов добрый кусок «демократического» пирога и полностью овладел российскими радио и телевидением, превратив их в антирусские средства поголовного оболванивания соотечественников.

Довольно быстро штурман вычислил ху, как говорится, есть ху, читал и новую «Гласность», и оборзевшие «Известия», скурвившийся профсоюзный «Труд» и неведомо как возникший архисмелый, хотя и не без закидонов, «День». Его редактировал Саша Проханов, которого Стас Гагарин помнил молоденьким парнишкой, таскавшим в отдел Витьки Вучетича занимательные рассказцы.

Но, признаться, молодой сочинитель не ожидал, что в журналистском мире окажется так много перевертышей, бесчестных и беспринципных людей, даже не людей, а жалких людишек, ежедневными подлыми поступками, беспардонной устной и письменной ложью беспрестанно доказывающих, что журналистика на самом таки деле вторая, после проституции, древнейшая профессия.

Грустное представлялось зрелище незамутненному восемью годами перестройки нравственному восприятию бедолаги-скитальца, заброшенному в чужое и чуждое ему время.

Перестройка как идея не вызывала сомнения, советское общество безусловно нуждалось в обновлении и реформах, как человек критически мыслящий он ощущал подобную потребность всегда. Вопрос в другом: как осуществить перемены, как зажечь народ на свершение зримых и величественных целей, какой проложить ему курс, какими лозунгами и призывами взбудоражить, ибо еще в 1968 году было уже ясно: хрущевская модель построения коммунизма не пошла…

Добравшись до апреля 1985 года, Стас Гагарин закончил чтение газет. Теперь ему было понятно, что произошло с Россией, которую как и семьдесят лет назад безжалостно обкарнали суверенными границами.

Грабеж национального достояния достиг раблезианских масштабов! В газете «Федерация» за 22 апреля 1993 года писатель, внутренне содрогаясь, прочитал информацию вице-президента Руцкого. Щедринская история города Глупова казалась житием святых по сравнению с тем, что происходило в некогда великой супердержаве.

Сжигали гимназии и упраздняли науки с такой лихостью и безоглядностью, что оторопь брала. И Стаса Гагарина изумляло равнодушие к происходящему его земляков, безразличие москвичей, замордованных спекулянтами, информационным террором и беспределом, циничным произволом бесчинствующих властей.

В день референдума Стас Гагарин бродил по Москве, всматривался в лица прохожих и мысленно спрашивал их, почему говорят они «да» собственной нищете и бесправию, национальному унижению и злобному попиранию русской гордости, вывескам на английском языке, бесстыдным сиськам и жопам на первых полосах порнографических изданий, которыми завалены были мерзкие лотки и киоски.

К 25 апреля 1993 года штурман уже понял: происходит убийство русского народа! Как не сообразили его соотечественники, что нельзя менять старое мышление на новое! Народное сознание — не сопревшая портянка, которую можно выбросить вон, сменив на свежую байку.

Поменяв образ мышления — менталитет, как теперь стали говорить, появилось эдакое модное словечко — архитекторы перестройки уничтожили личность. А это равносильно убийству…

Вот что произошло с Отечеством!

Удар был нанесен по всем жизненно важным направлениям. Экономика, социальная безопасность, вера в славное прошлое, национальные святыни, надежное будущее. И, наконец, язык…

Боже мой, что успели сотворить с русским языком, как испохабили его, донельзя засорив иностранными словами, внедряя в сознание обалдевших людей брифинг, рейтинг, саммит, ваучер, консенсус, хотя слова эти прекрасно переводятся на русский и куда как приятнее ложатся на привычную речь! Ах, суки, суки, перестройщики немытые, косноязычные слуги тайных сил, захвативших Россию…

— Убийство русского народа! — повторял прозревший странник во времени, бродя по столице, с жалостью и гневом разглядывая беспечные лица ни о чем не подозревавших москвичей. — Неужели вам не дано понять, люди, как медленно, но верно вас убивают? Многие из вас уже трупы, а имена и фамилии, которые вы носите, только этикетки к манекенам, в каковых давно соотечественники превратились…

Утром 26 апреля 1993 года он вновь сидел в библиотеке, хотел прочитать воскресные газеты, окончательно убедиться в истинности трагического приговора.

И едва молодой сочинитель разложил заказанные экземпляры, как услыхал возглас молоденькой девушки, обращенный к подружке, шептавшей ей на ухо нечто:

— Да ты загляни в каталог!

Стас Гагарин вздрогнул.

Как же мог он забыть о великолепной и надежнейшей возможности узнать о себе самом!

Каталог!

На память пришли месяцы аспирантуры, когда он, работая над диссертацией, посещал третий научный зал Ленинки. Однажды, любопытства ради, будущий ученый заглянул в картотеку, чтобы посмотреть, какие письменные труды оставили человечеству его предки. К собственному смущению аспирант обнаружил и «Эротические стихотворения» одного из Гагариных, изданные в прошлом веке.

Заказать сей опус Стас Гагарин тогда попросту не осмелился: фамилии затребователя книги и стихотворца совпадали.

Но теперь-то каталог поможет заглянуть ему в будущее Станислава Гагарина, возомнившего себя писателем после того, как был им создан в каюте несамоходной баржи Калининградского рыбного порта рассказ «Шкипер». Состоялся-таки русский сочинитель или нет? Доказал миру собственное право на существование или сгорел на марше, высох на житейском ветру, утонул в литературном море, примитивно ли спился, загнулся ли в пошлой неизвестности…

Каталог — вот кто расскажет ему о собственной литературной судьбе, буде она состоялась!

Надо ли говорить о том содрогавшем душу волненье, с которым Стас Гагарин выдвигал каталожный ящик, в нем могли храниться карточки, где значились бы написанные им сочинения, изданные, разумеется, в тех или иных местах. Но могло и не быть ничего…

Даже описывать сие состояние нашего героя затруднительно весьма, а ежели учесть, что записывает тот, кто непостижимым образом сам стоял у приземистого шкафа с мелкими, на размер карточки отделениями… Можете себе представить?!

Надо отдать должное экспериментатору, вознамерившемуся разом узнать результаты четвертьвековой жизни: внешне он оставался невозмутимым, хотя дрожь в пальцах унять не удалось.

«Да жив ли я еще? — крамольно усмехнулся Стас Гагарин, прикоснувшись к плотно прилегавшим друг к другу карточкам, на которых записывались авторы и их опусы, его удачливые коллеги, буква в фамилии которых совпадала. — Может быть, давно уже того…»

Он понимал, что в ящике не будет информации об этом того, но изнутри вдруг обвеяло душу ледяным дыханием небытия.

Стопка тонких карточек распалась под его пальцами, и скиталец во времени прочитал: Станислав Гагарин. Три лица Януса. Роман-газета. 1984 год.

«Что!? — едва удержался от крика молодой сочинитель. — Мой Янус в «Роман-газете»?! Но это же такая честь… Там печатают классиков современной литературы!»

Лихорадочно перебирая карточки, Стас Гагарин нашел собственное имя десятки раз запечатленным в каталоге, о подобном молодой сочинитель, не имевший пока ни одной книжки, не опубликовавший ни единого рассказа, не считая злополучного «Последнего крика» в «Магаданской правде», за что зачислили когда-то в формалисты, о таком количестве изданий, тридцатитрехлетний страдалец, гонимый властями в бывшем Кенигсберге, и мечтать не смел.

Он принялся было считать количество выпущенных им в Москве и Свердловске, Челябинске и Махачкале, Мурманске и Владикавказе, снова в Москве книг, дошел до двадцати с лишним, сбился, стал снова считать, но от волнения не сумел сосредоточиться и оставил сие занятие.

Ясно было одно: писатель из него получился.

Стас Гагарин облегченно вздохнул, вернулся к карточкам и установил, что последний его роман «Вторжение» в двух томах — ого! — хмыкнул польщенный сочинитель — вышел в свет в марте нынешнего года.

Но самое интересное было в том, что издательство, выпустившее роман, обозначалось как Товарищество Станислава Гагарина.

— Ну ты даешь, приятель! — пробормотал путешественник во времени. — Подобного я уж точно не ожидал…

Внезапная слабость — сказалось психическое напряжение — охватила его, он едва задвинул ящик с ошеломляющим открытием обратно и на ватных, подгибающихся ногах вернулся на место.

Там он просидел минут пятнадцать, собираясь с мыслями, они будто неразумные овцы баранами разбрелись по крутым склонам вздыбленного сознания, потом решительно поднялся, сдал так и не прочитанные сегодня газеты и вышел на Калининский проспект, который назывался нынче Новым Арбатом.

Стас Гагарин не определил для себя прагматической цели, но внутренний голос шепнул ему надо пойти в Центральный дом литераторов.

Членом Союза писателей он пока не был и знал, что с его журналистской ксивой в сие заведение, строгое по части прохода, по крайней мере, в шестьдесят восьмом году, начинающего сочинителя могут и не пустить.

«Скажу, что иду к писателю Гагарину, — усмехнулся заметно повеселевший и приободрившийся Стас. — Наверняка его уже знают… Вон сколько книжек налудил!»

С Нового Арбата он свернул направо, миновал Суворовский бульвар и через Никитские ворота вышел на улицу Герцена, в прошлом Большую Никитскую.

Вопреки ожиданиям никаких документов у него не спросили, а когда наш скиталец всё-таки проговорил, запинаясь, к кому идет, сидевшая у входа вальяжная тетка с готовностью закивала головой.

— Да-да, — сказала она, — товарищ Гагарин предупреждал… Ждет в нижнем буфете.

Вполне понятная слабость вновь охватила Стаса, пришлось даже остановиться у плаката, извещавшего о чем-то, сделать вид, будто читает написанное.

Затем спросил, поднявшись на несколько ступенек, как пройти в нижний буфет, хотя и стоял у дверей, за которыми шла лестница вниз. Прежде он бывал в ЦДЛ с Вучетичем, но обретались они только в кафе, стены которого изукрашены были шаржами и афоризмами мнимых классиков.

В буфете Стас Гагарин осмотрелся.

За одним из столиков, придвинутом к стене, сидел в компании еще троих, видимо, приятелей средних лет человек с седоватой бородой, облаченный в крупноклетчатый костюм и белоснежную сорочку с галстуком.

Человек приветливо улыбнулся Стасу.

Сердце у затерявшегося во времени штурмана тревожно забилось.

«Неужто Станислав Гагарин через двадцать пять лет?» — успел подумать он, приближаясь к самому себе в будущем.

Штурман застеснялся собственного затрапезного вида, но смущение его лишь мимолетно возникло и исчезло, пришла уверенность в том, что тот, к кому он пришел, подробности знает и поймет как надо.

Человек с бородкой, свою Стас сбрил еще в Мурманске, поднялся со стула, тронул за плечо сидевшего рядом вовсе молодого парня и, продолжая улыбаться, сказал:

— Принеси еще одно сиденье, Дима… Добро пожаловать, Станислав!

Глава четвертая КРОВЬ НА ГАГАРИНСКОЙ ПЛОЩАДИ

Резиновая дубинка уже опускалась на мой затылок, и я не видел этого, ибо вцепился в рукав державшего металлический прут примкнувшего к нам провокатора, пытался вырвать из его руки оружие и не заметил, как сзади налетели крутые омоновцы.

В том, что они крутые, эти хорошо подкормленные моржовым мэром ребята, видно было невооруженными глазами. Злобный оскал, пустые глаза, загорающиеся лишь при виде жертвы, которую надо было остервенело избивать даже тогда, когда эта жертва беспомощно валилась на окровавленный асфальт площади имени Юрия Гагарина.

Нас ждали именно здесь.

Когда Виктор Анпилов прокричал собравшимся на митинг, что надо идти на Ленинские горы, центр, мол, закрыт, но Бог с ней, с Красной площадью, они уйдут за город на маёвку, уйдут на Воробьевы горы, там такой открывается простор, об этом решении демонстрантов провокаторы, так и шнырявшие среди рядов патриотов, немедленно сообщили по радио тем, кто готовился встретить нас, мирно и празднично идущих по Ленинскому проспекту.

Изначальная предопределенность событий не вызывала никаких сомнений.

Я понял это, когда увидел сплошную стену из щитов, она пересекала улицу напрочь и за нею прятались круглоголовые, в металлических касках ландскнехты мэра Лужкова.

Пришла на память картина боя на Чудском озере из кинофильма «Александр Невский».

«Но есть ли среди нас человек, подобный святому князю?» — с горечью спросил я себя и не сумел найти утвердительного ответа.

— Князь найдется, партайгеноссе, — проговорил, отвечая мне, на мысленный вопрос Адольф Гитлер. — Невские возникают на Русской Земле, когда вашим людям становится вовсе худо. По себе знаю…

Фюрер был рядом со мною весь день. Они со Стасом, над которым вождь германского народа взял своеобразное шефство, встретили меня на Белорусском, и оттуда мы вместе проехали по кольцевому метро на Октябрьскую площадь.

Теперь они шли рядом в общей колонне, и я исподтишка наблюдал за Стасом, мне, честно признаюсь, нравилась его готовность участвовать в любых передрягах, в которые нас так нагло втянули, я даже гордился парнем, забывая порою, что это ведь я сам, отстоящий от себя на четверть века. Но когда движение застопорилось, Гитлер тактично и требовательно ухватил меня за локоть и повлек к краю колонны.

Стас безропотно последовал за нами.

— У меня опыт, партайгеноссе, — негромко ответил фюрер на мой недоуменный взгляд. — Сейчас здесь начнется… как это по-русски… катавасия. Подобные кунштюки глупой власти мне хорошо известны. Глупая власть, она и в Африке глупая… Идёмте!

Мы сместились на тротуар, и Гитлер уже намеревался нырнуть в подворотню, но тут колонна устремилась вперед, нас подхватило людским течением и понесло по Ленинскому проспекту.


О появлении двойника из шестьдесят восьмого года меня предупредил Гитлер.

После второй нашей встречи вблизи памятника Владимиру Ильичу, у подножия которого фюрер возложил цветы, мы виделись с партайгеноссе Гитлером едва ли не ежедневно.

Обычно Адольф Алоисович ожидал меня близ дома на Заозерной, оттуда я направлялся пешком к электричке или шел пешком до Одинцова по такой любимой мною дорожке маршала Толубко. И не устану повторять теплые слова в память Владимиру Федоровичу, хотя редактор уже во второй раз пишет на полях рукописи романа, будто я повторяюсь…

Так вот, мы обменивались приветствиями и беседовали до тех пор, пока не оказывались вблизи трехэтажного здания из красного кирпича по улице Молодежной, где по-прежнему квартировали наш с Дурандиным «Ратник» вкупе с Товариществом Станислава Гагарина.

Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что рядом со мною идет — он так и оставался в десантной камуфлированной одежде, такая сейчас сложилась, увы, мода — общается со мною вовсе другой Гитлер, как был иным Иосиф Виссарионович Сталин, давно освоенный моим душевным пространством как олицетворение высших, уже неземных сил Добра и Справедливости.

Не мудрствуя лукаво, фюрер сразу известил меня о том, что находится в России с похожей на сталинскую миссией.

— Но куда более сложной, — искренне, непритворно вздохнул Адольф Алоисович и некий оттенок доверительной домашности, что ли, отразился на его лице. — Разведывать особенности происходящего в России надобности нет. Зодчим Мира и нам, руководителям миротворческих сил Вселенной, предельно ясно, что именно у вас произошло. К сожалению, мне хорошо известны примеры, когда пятая колонна, внутренние враги могут сделать больше, нежели армии внешнего вторжения.

Ломехузы, агенты влияния галактических сил Конструкторов Зла, одержали, Станислав Семенович, временную победу. Конечно, победа эта пиррова, верхушечная, так сказать, но есть опасение: дальнейший процесс противостояния здоровых сил нации продажным оккупантам может оказаться неконтролируемым… И потому я здесь.

«Интересно, чем руководствовались небесные агасферы, когда посылали в Россию немецкого партайгеноссе, — неосторожно подумал, забывшись, о новом советнике Зодчих Мира. — В России сия личность, мягко говоря, непопулярна…»

— Не берите в голову, Папа Стив, — простецки ухмыльнувшись, сказал Гитлер. — Во-первых, я сам попросил. Во-вторых, меня поддержал мой друг Йозеф. В-третьих, а скорее — во-первых: хочу искупить то зло, которое причинил русскому народу. Да, в ваших глазах, партайгеноссе сочинитель, я злейший враг России, хотя хорошо помню, как вы старались быть объективным по отношению ко мне в романе «Мясной Бор». Спасибо…

— Кушайте на здоровье, — несколько ёрничая — снижал пафос! — пробормотал Станислав Гагарин.

— Ей-Богу! — воскликнул Гитлер, и я отметил, что замеченный мною поначалу акцент исчез из его речи совершенно, и фюрер говорил со мною очень по-русски, широко пользуясь народными выражениями, а порою и уснащая собственную речь и добротным матерком, который выглядел у вождя германского народа вполне естественным, вовсе не нарочитым.

— Отсутствие всякой карикатурности в моем облике по-гагарински делает ваш роман отличным от других произведений, так или иначе связанных с Гитлером, — продолжал мой необычный собеседник. — Я знаком со всеми опусами, созданными при жизни фюрера и после его смерти, поэтому хорошо знаю, о чем говорю. Но вы тоже, Станислав Гагарин, не знаете достаточно хорошо ни моей жизни, ни подлинной личности германского канцлера и генсека рабочей партии. Хотите знать обо мне правду?

— Еще бы! — воскликнул я. — Полагаю, что возникли вы, партайгеноссе фюрер, еще и по этой причине…

— Мы о многом с вами переговорим, — скромно сообщил мне Адольф Алоисович. — Времени у нас будет достаточно, хотя и предстоят нам сложные и опасные, смертельно опасные моменты.

— Не привыкать! — легкомысленно отмахнулся я. — Чему быть, того не миновать…

Не скажите, — строго заметил Гитлер. — Я несу личную ответственность за вашу безопасность. Поэтому иногда буду ограничивать ваш беспечный образ жизни. Вы уж не обессудьте…

«Ни хрена себе хрена! — мысленно воскликнул Станислав Гагарин. — Еще один опекун и наставник на мою голову… Оборзели они, эти Зодчие, что ли? Свет клином на мне сошелся? К фую личную ответственность Гагарина за судьбу планеты! Я есть простой человек и скромный писатель, рискнувший издавать хорошие русские книги для соотечественников… И дайте мне спокойно работать собственное дело».

Разумеется, я прекрасно знал, что сию гневную тираду Гитлер немедленно услышал, воспринял телепатически, но произнести собственное «фэ» мысленно было как-то удобнее вроде, да и, честно признаться, выпендривался я слегка, ибо мне было, разумеется, приятно от того, что Зодчие Мира снова выбрали Станислава Гагарина. Я ведь действительно просто человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

— Полно, полно вам, партайгеноссе, — вслух проговорил Адольф Алоисович. — Есть, конечно, и иные кандидаты, на вас свет клином не сошелся, незаменимых людей нет, как любит приговаривать мой друг Йозеф.

Но у вас есть опыт. А опыт решает все.

— Опыт есть, — вздохнув, согласился я. А фули было делать? — И все-таки дополнительное напряжение. Мне его и в Товариществе хватает. Вот типографщики опять забастовали, вернули из набора «Вечного Жида» ибанцы… А еще названным братом меня величают… Я ведь к ним со всею душой…

— Степана Ивановича мы возьмем на себя, — уверенно сказал Гитлер. — Ваш Король — всего лишь человек, да еще и родом из Западной Украины, вроде как иностранец в России, если судить по дерьмократической раскладке. В основе Король — человек хороший… Вы еще крепко подружитесь с ним, обещаю.

А с напряжением вопрос решим, найдем вам помощника помоложе. Как вы насчет собственного двойника? Образца, скажем, шестьдесят восьмого года…


Когда он возник в нижнем буфере Центрального дома литераторов, я сидел в компании Димы Королева, заместителя моего по идеологическим вопросам, Владимира Успенского, автора романа «Тайный советник вождя», а также литературного корифея и историка Вадима Кожинова.

С последним я встречался впервые, хотя много слыхал об этой своеобразной личности, заочно проникнувшись к нему искренней симпатией. Сейчас он читал мои романы «Вторжение» и «Мясной Бор», но чтения не закончил, и потому разговор наш имел предварительный характер, вроде как для первого знакомства.

Успенский принес мне знаменитый роман о Сталине, отдаривал за «Вторжение», роман я вручил ему, когда встретились 12 апреля на восстановительном собрании писателей-коммунистов.

В двойнике узнал себя сразу.

Немного забавно было наблюдать, как тот Станислав Гагарин, стараясь скрыть естественную растерянность, обводил глазами сидевших за столиками обитателей Писдома.

От фюрера я знал, что двойник был создан десятого апреля, и вот уже более двух недель обитает в Москве, предоставленный самому себе с тем, чтобы самостоятельно понять произошедшее с Россией. Но сегодняшним утром, когда мы шли с немецким вождем до Перхушкова, где я садился на электричку, фюрер сказал мне, что двойнику внушат придти в Писательский дом. Там и состоится, так сказать, историческая встреча.

Мы встретились глазами, и я улыбнулся Стасу Гагарину из шестьдесят восьмого года.

Не раз и не два, сталкиваясь с бестолковостью, относительной, конечно, собственных замов, я восклицал в сердцах:

— Размножиться мне, что ли! Настругать бы пяток Гагариных и разбросать по горячим точкам издательского фронта…

И Бог, как говорится, услышал мои молитвы! Вот он, свежеиспеченный помощник, его пока еще неизвестно для каких целей прислали мне из прошлого Зодчие Мира. Уж не сам ли Вечный Жид постарался?

Сможет ли молодой Стас Гагарин защитить меня от щедро сыплющихся на меня ударов?


Резиновая дубинка опустилась на мой затылок, я не видел этого, ибо вцепился в рукав державшего металлический прут примкнувшего к нам провокатора, пытался вырвать из его руки оружие и не заметил, как сзади налетели крутые омоновцы.

Стас Гагарин метнулся наперерез, вытолкнул меня из-под удара, и дубинка чувствительно приложилась к его левому плечу. Правой же рукой он успел двинуть провокатора в челюсть, и тот мешком рухнул на асфальтовое покрытие дворовой дорожки.

Металлический прут провокатор в спортивном костюме выронил. Тот покатился по дорожке, Стас подхватил прут и принял было оборонительную позу, угрожая подбежавшим омоновцам, но случившийся рядом фюрер крикнул, чтобы Стас немедленно выбросил железяку.

Сам Гитлер встал между молодцами в касках и нами, предупредительно поднял руку.

— Назад! — крикнул вождь. — Это мои люди… Я отвечаю за них!

Камуфлированная одежда Гитлера, его надвинутая по самые брови десантная шапка смутили омоновцев. Но крайний лужковский ландскнехт не сумел задержать порыва и сунулся Гитлеру в руки.

Далее случилось нечто фантастическое.

Адольф Алоисович одной рукой схватил омоновца, буквально взмыл его в воздух, покрутил над головой и швырнул пятипудовое, не меньше, тело в остановившихся изумленно его сообщников.

Пока они с трудом приходили в себя и неловко поднимались на ноги, фюрер медленно и наставительно, отчеканивая слова, приказал:

— На улицу больше не выходить! Дворами пробирайтесь в казармы! По дороге никаких действий не предпринимать! Марш-марш! Ясно?

— Так точно, — пробормотал за всех верзила-сержант, пятясь, отошел с товарищами на десяток шагов и только тогда восхищенно пробормотал:

— Ну дает мужик… Чистый Гитлер!


Через подворотню мы вернулись на Ленинский проспект, с которого неслись дикие крики избиваемых демонстрантов.

Мы шли с пустыми руками, металлический прут, вырванный моим двойником из рук провокатора в спортивном костюме, таких мы уже засекли несколько человек, шнырявших в толпе, предательскую железяку Стас забросил на крышу стоявшего во дворе гаража.

Завидев нас, бросились, держа над головами резиновые дубинки-демократизаторы, сразу четверо озверевших молодчиков, но в нескольких шагах внезапно остановились, будто получили встречные удары по лбам.

Они видели нас, яростно махали дубинками, но приблизиться вплотную не могли, и это лишь больше раскаляло их демократическую прыть.

Внезапно выражение их лиц изменилось, оно стало умильно-подобострастным, омоновцы разом сунули дубинки за пояса, сняли с голов круглые шлемы, делавшие их похожими на инопланетных пришельцев, взяли их под мышку, правую руку протянули вперед, как будто приветствуя вождя, и затянули лихую песенку:

— Дядя Юра — хороший и пригожий, дядя Юра — на всех чертей похожий… Дядя Юра — прелестный наш толстяк! Без дяди Юры мы ни на шаг!

Затем они один за другим шмыгнули в подворотню и с Ленинского проспекта исчезли.

— Отправил их тоже в казарму, — протелепатировал мне Адольф Алоисович. — Четырьмя дураками в этой кутерьме будет меньше. А нас, кроме силовым, я еще и невидимым полем накрою… Не подавать им повода — вот что.

Избиение демонстрантов тем временем продолжалось. То, что не было оно отнюдь спровоцированно мирными соотечественниками было ясным казалось с самого начала. Ведь мы тоже шли с колонной к Воробьевым горам и видели, кто и как остановил беззащитных и безоружных людей под издевательским транспарантом: «С праздником, дорогие россияне!»

Вокруг корчились избитые и поверженные люди. Поражала нечеловеческая безжалостность наёмников Лужкова, которые продолжали наносить удары дубинками, зверски пинали уже брошенных наземь, не могущих сопротивляться мужчин и женщин.

Страшно кричали и призывали на помощь те, кого еще не коснулись дубинки, но перед ними развертывалась дикая и кровавая фантасмагория бесчинства спущенных с цепи псов оккупационного режима.

Меня потрясли широко раскрытые глаза семилетней девочки, которая, прижавшись к фонарному столбу, с непередаваемым ужасом смотрела на развернувшуюся панораму мерзкой расправы с ни в чем неповинными жертвами.

«Душа ее надломлена навсегда», — подумал я и с чувством облегчения увидел, как Стас Гагарин схватил девочку на руки и побежал с нею к той части демонстрантов, которую охраняли взявшие друг друга под руки армейские офицеры.

Площадь была залита некоей гадостью, желтоватой пеной, ею омоновцы поливали москвичей из мощных брандспойтов, установленных на самоходных установках, в воздухе стоял резкий запах «черемухи», от которой слезились глаза и першило в горле, то здесь, то там краснели на асфальте пятна человеческой крови.

Вдруг я заметил, как два дюжих головореза в касках гонят перед собою празднично одетого старика с тремя рядами орденов и медалей на груди. Бросившись к ветерану, я принял его в невидимый кокон и крепко наподдал силовым полем любителям избивать слабых и беззащитных.

Обхватив фронтовика за плечи, я отвел его в безопасное место.

Оставаясь невидимыми, мы вырвали из рук омоновцев нескольких демонстрантов и где смогли защитили их от жестоких ударов.

Мне тоже досталось рикошетом по затылку, попал неосторожно под руку слишком бойкому вояке, ретиво и ловко махавшему демократизатором. Уже потом прикидывал, как такое могло случиться. Либо я высунулся непостижимым образом из силового поля, либо резиновый аргумент мэра Лужкова оказался сильнее галактических возможностей Адольфа Гитлера и пробил сооруженную им для меня космическую защиту.

Меж тем, разрозненные группы избитых демонстрантов стали собираться вместе, и в лицах оскорбленных людей я читал такую решимость, что мне стало страшно за судьбу тех, кто затеял кровавую бесчеловечную акцию. Пусть сейчас они прячутся в собственных резиденциях и отдают оттуда антинародные приказы, пусть охраняют их агенты спецслужбы и вооруженные до зубов боевики! Люди, которых так унизили на площади Юрия Гагарина, не примирятся теперь со зверским режимом никогда, они прошли крещение кровью. И повтори омоновцы атаку — те, кого я видел сейчас, будут рвать их зубами, доберутся до горла и стиснут намертво железными пальцами, изломают голыми руками щиты и сомнут ударами кулаков марсианские шлемы.

К счастью, гневная одержимость честных и самоотверженных соотечественников, видимо, незримо передалась остервеневшим было от запаха крови омоновцам и их неправедным командирам.

Атаки не возобновлялись, и постепенно люди приходили в себя, доставляли раненых к машинам «скорой помощи», наскоро перевязывали тех, у кого продолжали кровоточить раны, взрослые искали разбежавшихся в страхе детей, не потерявшие присутствия духа вожди мирного шествия приняли решение пробираться различными путями к зданию Верховного Совета на Краснопресненскую набережную и там провести митинг протеста.

Адольф Гитлер, подавленно молчавший Стас Гагарин и я медленно перемещались по московским улицам, пытаясь добраться до Белорусского вокзала.

— Что будет дальше? — спросил я, наконец, обращаясь в пространство и даже приподнял голову, как бы задавая вопрос ясному и солнечному небу.

— Гражданская война, — жестко ответил Гитлер.

Глава пятая ФЮРЕР ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ

Откровенно признаться, за роман «Страшный Суд» я брался с великой опаской.

Крепко смущали меня два момента, которые мне хотелось высветить в сочинении. Представить читателю иного Гитлера, каким я узнал его при личном общении, и рассказать землякам, как началась Гражданская война в России, грянул Страшный Суд и наступил Конец Света.

У миллионов и миллионов людей сложился привычный образ вселенского злодея, каковым вполне справедливо полагали Адольфа Алоисовича, и необходима была особая дерзость, чтобы решиться иначе трактовать однозначно злые поступки этой гениальной личности.

Да-да! И Гитлер, и Сталин несомненно были гениальны, ибо действовали, исходя из принципиально новых параметров, не существовавших доселе в человеческой практике.

Вопрос — а нужны ли народам гениальные вожди? — вообще относится к другой опере, и позднее мы рассмотрим его отдельно, как и проблему личной власти.

Когда 6 мая 1993 года я рассказал Олегу Финько, главному редактору «Юридической газеты», о появлении Гитлера и моих встречах с фюрером, Финько пришел в восторг и сказал:

— Если ты напишешь о незнакомом миллионам людей Гитлере, твой роман опубликуют во всех западных и восточных странах…

Разумеется, он воспринял мой рассказ о Гитлере как писательскую метафору, его появление в Москве 1993 года объяснял для себя сочинительским приёмом.

Располагая информацией о Гражданской войне и последующем Конце Света, я мучился сомнениями и иного рода. Зачем часами просиживаю за письменным столом, если мой роман никто не прочтет? После наступления Апокалипсиса его попросту некому будет читать…

Примечание из 5 октября 1993 года.

В это солнечное утро я вновь и вновь читаю и правлю рукопись романа, теперь перед сдачей в набор. Тогда вот и мелькнула грозовая мысль о том, Апокалипсис начался позавчера, 3 октября 1993 года. Страшные испытания ждут русский народ. И дай Бог, чтобы я ошибся…


Наверно, внутренне я сопротивлялся грядущему исходу, гнал из сознания всякую мысль о неизбежном конце, а может быть, надеялся на помощь Зодчих Мира. Как всегда, мы привыкли полагаться то на справедливого барина, то на доброго батюшку-царя, на свежего генсека, который будет умнее предыдущего, на всенародно любимого душку-президента или сурового генерала из отечественных бонапартов, которые наведут железный порядок, разгонят мерзкую свору беспардонных спекулянтов и поставят к стенке взяточников-министров.

— Не так все плохо, партайгеноссе сочинитель, — тактично успокаивал меня Адольф Гитлер. — Роман вы исправно подвигаете, вон уже пятая глава сооружается, и я напоминаю: не просто художнику работать в Смутное Время. Правда, романов я никогда не писал, но как-никак, а к искусству некое отношение имею, хорошо и сочувственно отношусь к вашему подвижническому азарту.

Издательские дела ваши тоже не замерли. Один Пятый том «Современного русского детектива» многого стоит — вы воскресили разрушенную злыми недоумками и недотыкомками — я верно произношу это слово на русском? — подписку. Чего вам печалиться?

— О вас думаю, Адольф Алоисович, — усмехнулся я трогательным попыткам фюрера ободрить меня, вселить дух уверенности в мою душу, удивляясь при этом тому, что разговаривая со мной вождь рабочей партии никогда не впадал в пафосный настрой, не прибегал к экзальтации, к естественной для литературного облика Гитлера истеричности.

Фюрер был по-земному обыкновенным и даже обыденен в общении со мной, и нисколько не проявлялось в его поведении то обстоятельство, что был он посланцем Зодчих Мира, галактических сил Добра, и при этом, видимо, обладал не меньшими космическими возможностями, нежели товарищ Сталин.

Правда, молний из глаз фюрер еще не метал, да и не в кого их было метать, монстров мы еще не встречали, но омоновцев вертел в воздухе лихо, про телепатию и силовое поле я уже и не говорю, обычное дело.

— И что вы обо мне думаете? — осведомился бывший канцлер германского государства, и мне показалось, что вопрос он задал с некоей затаенной надеждой.

— Поначалу, я обалдел, честно признаюсь, не знал даже, как мне вести себя с вами, — ответил я, не задумываясь, потому как фули тут задумываться, ломал ведь голову над крутым феноменом постоянно. — Потом удивительно быстро привык, хотя и сейчас размышляю над тем, как объяснить соотечественникам собственное состояние.

Во-первых, я вас ни капельки не боюсь, не вижу никакого злого и демонического начала. Во-вторых, исчезла привычная ненависть к вам, олицетворению тех трагических несчастий, которые вы принесли русскому народу.

Вот я и страдаю сейчас от того, что утратил чувство мести, исчезло желание разорвать вас на куски, растерзать, сжечь, испепелить… И так далее! В настоящее время подобные чувства испытываю по отношению к вовсе другим, пока еще живым мерзавцам… А в вас перестал видеть Кащея и Змея Горыныча, злую татарву и Жидовина окаянного. Это меня отчаянно смущает.

Может быть, действительно, мы, русские люди, генетически склонны разделять ваши национал-социалистические идеи?

— Полноте, — невесело рассмеялся фюрер. — Русские никогда бы не приняли и не примут идеи национал-социализма. Они вне любых расовых теорий, которые могут увлечь самодовольного янки, дубоватого, но отравленного мистиком фрица, островного джона буля или жака-шовиниста. Вы, конечно, знаете, что слова шовинизм как раз французского происхождения, а фашизм — итальянского.

У русских стойкий иммунитет на любые идеи, связанные с превосходством одной нации над другой. Не тот склад ума, иная организация души, другой подход к бытию.

Русский человек в принципе не может быть фашистом, не желает он претендовать и на мировое господство. Он слишком добр и умен для этого… Это я, Адольф Гитлер, вам говорю, партайгеноссе сочинитель! Так и запишите мои слова и передайте их потомкам…

Если бы фюрер не просил меня об этом, я бы всё равно записал его слова, даже не пытаясь придать его высказываниям какой-либо сюжетный порядок.

Смутно брезжилось на пороге сознания, что довольно скоро мы будем вовлечены в глобальные события, когда не достанет времени на разговоры с Гитлером о степени его вины перед человечеством и мотивах его парадоксальных поступков.

— Если хотите обнаружить тайные пружины моего поведения, всегда помните, не забывайте о том, что я — немец, виноват, австриец, что, впрочем, одно и то же, — говорил Гитлер. — Во всяком случае, никто не усомнится в том, что фюрер принадлежит германской культуре, а эту культуру всегда отличал интерес к ночной стороне существования, германскую духовность питали великая рейнская мистика и всебожие Гёте, истеричная философия жизни и Мировая Воля Шопенгауэра.

Без учета этих факторов вы никогда не поймете, почему практичные и невозмутимые, внешне рационально образующие собственное бытие немцы душевно, изнутри предрасположены к безумию и фанатизму.

— Неосознанная тоска по якобы великому прошлому, — осторожно предположил я. — Но германские предки ваши, варвары, сокрушившие Римскую империю, ничего путного не создали взамен. Священная Римская империя существовала на самом деле только в названии.

— Вот-вот! — оживился Адольф Алоисович. — Только в названии… Это вы, партайгеноссе сочинитель, верно, увы, подметили… Мы, немцы, рабы понятий, которые существуют исключительно в нашем воображении. Интуитивно я полагал, что человеческая психика арена борьбы и пространство взаимодействия науки и религии. Как правило, и та, и другая стремятся к взаимному исключению из житейского обихода, но когда растет наше информационное богатство, увеличиваются познания, человеческая мудрость увядает… Короче говоря, чем больше знаешь, тем скупее чувствуешь.

— Диалектика в том, чтобы не дать душе зачерстветь в мертвых схемах богословия, — заметил я. — А науке необходимо духовно подняться над приземленностью пошлого прагматизма.

— Мне представлялось, что я определил третий путь, — промолвил Гитлер. — Уповая на собственную исключительность, я поверил, что владею иррациональным способом излияния магнетической, преобразующей мир энергии, освященной духом избранничества, нимбом мессии, если хотите…

— Вы знакомы с Иисусом Христом? — спросил я.

— Христос не любит меня, — вздохнул фюрер. — Он считает, что необходимо было предварить испытания, которым я подвергал мир, собственными страданиями.

В этом ведь и смысл христианства — пострадать первому… Страдание как искупление! Теперь я готов к этому, ибо служу Добру…

— Из Савла в Павла, — заметил, усмехнувшись, я.

— Вот именно, — печально подтвердил Гитлер.


Иногда фюрер сравнивал себя с Наполеоном.

— Но у Бонапарта средства достижения цели обычные: армия, пушки, интенданты, штыки… Я же пытался поставить на службу Немецкой Идее потусторонние силы.

— И что же? — спросил Станислав Гагарин.

— Не получилось, — сокрушенно, но с чувством смирения произнес фюрер.


Гитлер говорил:

— Существует посвящение в жрецы Зла, равно как и служение Добру. Земная моя судьба сложилась под черной невидимой звездой Дьявола, в которого я, тем не менее, не верю. Любое зло — дело рук человеческих… Хотя в первооснове — происки Конструкторов Зла и ломехузов!

— Резонно, — согласился я с вождем рабочей партии. — Но вам понадобилось уйти в мир иной, чтобы осознать бесперспективность Зла.

Меня ободряли и такие слова Гитлера:

— Хорошо понимаю тяжесть и даже неподъемность поставленной вами перед собой задачи — рассказать обо мне правду. Но ради Бога — ни малейшим образом не оправдывайте меня! Тому Гитлеру, которого знает мир, прощения нет и быть не может.

Нынешний Гитлер — иной. Тот, прежний, пытался преобразить мир через ложную идею о том, что цель оправдывает средства. И жестоко ошибся, как роковым образом ошибались и до и после него, увы…

Так говорил, исповедуясь, посланец Зодчих Мира.

Что мне оставалось делать?

Я записывал высказывания фюрера, полагая, что грядущие события помогут мне глубже узнать вождя немецкого народа, который некогда в большинстве своем, ни в чем не сомневаясь, пошел за Гитлером.

Почему так поступили умные и работящие немцы — не знал никто, хотя тысячи философов, писателей, публицистов и политических деятелей пытались до меня и пытаются вместе со мной ответить на этот вопрос.

Впрочем, мне, видимо, тоже не найти ответа.

— И не пытайтесь, — мягко и настойчиво убеждал меня германский канцлер. — Ни мировой славы, ни писательского профита — вам это не принесет. Да и нет отгадки, нет пояснения к волнующему вас феномену, никто, включая меня, не даст вам ответа, не объяснит и собственные мои поступки. Ведь все мы младенцы, слепо передвигающие кружочки гераклитовых шашек.

Так говорил Адольф Гитлер.

Мне помнилось утверждение Гегеля по поводу того, что великие исторические личности — князь Олег, Александр Македонский, Чингиз-хан, Наполеон Бонапарт, Иосиф Сталин и, разумеется, Адольф Гитлер — действовали исходя из принципиально новых параметров, руководствовались вовсе не спокойным, упорядоченным ходом вещей, освященным существующей системой… Нет, они вдохновлялись источником, скрытым от глаз непосвященных, заражались энергией от «внутреннего духа Земли, который стучится в нее, словно в скорлупу, и взрывает ее».

К подобным людям, учит создатель диалектики, глупо подходить с меркой общечеловеческих ценностей, смешно прикладывать к ним расхожие категории скромности и милосердия, человеколюбия и смирения.

Ибо необъемному великану приходится порою, говорит Гегель, раздавить ненароком бедный, невинный цветок, походя разрушить нечто на проложенном для него неведомой нам целью пути.

«Ладно, — думал я, освобождаясь иногда от мыслей о фюрере и трудностях, возникших у сочинителя при формировании его нового образа, — с Адольфом Алоисовичем я как-нибудь со временем разберусь… Ведь он прибыл в Россию для практических дел, вовсе не туристом. По делам и будем судить его определенную Зодчими Мира добрую ипостась.

А вот что мне с собственным двойником прикажете делать?»

Глава шестая ДВОЙНИК ПАПЫ СТИВА И ПОСЛЕДНИЕ МИРНЫЕ ДНИ

Шестого мая 1993 года я побывал у двух главных редакторов — «Юридической газеты» и «Советской России».

Олегу Александровичу Финько, который одним из первых отозвался на мою просьбу поведать читателям о «Русском сыщике» и с лета прошлого года печатал беседы со мной на эту тему, подписал роман «Вторжение», а затем рассказал о «Вечном Жиде» и о том, как работаю над третьим романом, где действует фюрер германского народа и генсек рабочей партии.

Финько был в восторге.

— Ты даже сам не представляешь, что затеял! — восклицал он, внимательно слушая Станислава Гагарина и не забывая перелистывать обе книги «Вторжения», прочитывая вслух задевшие его внимание куски. — Во-первых, писательская братия попросту обалдеет и озвереет от зависти: ты создал новый жанр, сформулировал иное правило литературы… Во-вторых, тебя переиздадут во всех западных, а может быть, и во всех восточных государствах мира. От души поздравляю! Я всегда утверждал: Станислав Гагарин — немыслимый, потрясающий воображение работник!

Лучшего для меня комплимента главред «Юргазеты» и придумать не мог. Я давно уже оставил помыслы о мировой и даже российской славе, сообразив, что эфемерность эта и связанная с нею суета определена не мне. Но вот признание работником, да еще со стороны человека, которого я искренне уважал, понравилось. В том, что одинокий моряк любит и умеет трудиться, сомнений у Станислава Гагарина никогда не существовало.

Валентин Васильевич Чикин был человеком иного склада, крайне сдержанным и на внешнее проявление чувств скупым. Талантливый журналист и честный труженик, делающий самую правдивую и на редкость объективную газету в Державе, редактор «Советской России» был лишен, увы, коммерческой жилки и никак не мог уразуметь, какой экономический эффект сулит ему мое предложение переиздать на его собственной базе книгу «Так говорил Каганович».

Толковали мы с ним об этом не однажды, на листке бумаги на глазах у Чикина я не раз и не два рисовал волнующие воображение расчеты, но Валентин Васильевич колебался, напирая на необходимость распространения тиража, хотя Папа Стив собирался помочь ему и в этом, ссылался на собственный опыт, пусть возможности у него были куда меньшие, нежели главреда «Советской России».

Во всяком случае, и первый, и второй редактор согласились срочно опубликовать беседу Димы Королева со мной, которая называлась «Сталин в Смутном Времени» и рассказывала о романе «Вторжение». И я был попросту потрясен, когда узнал, что уже восьмого мая упомянутая выше беседа появилась на последней полосе «Советской России» и в ней самым подробным образом сообщалось, как подписаться на «Русского сыщика» и Библиотеку «Русские приключения» — последним названием я замаскировал две дюжины томов Собрания сочинений Одинокого Моряка.

А седьмого мая держал в руках пятый том «Современного русского детектива». Свершилось! Подписка, разрушенная проходимцами и негодяями, была восстановлена…

Теперь дело за почтовиками Нины Петровны Викуловой.

Ведь отправить десятки тысяч посылок по России — это тебе не бык на палочке, архисложное предприятие, мы еще вот и с первым томом «Русского сыщика» не управились…

Заботы и тяготы издательского бремени не мешали мне следить за политическими страстями, которые бушевали и кипели в различных коридорах и актовых залах власти, выплескиваясь на публику через цветную стенку ящика уже густо приперченными ложью.

Десятки раз показывали видеокадры избиения первомайских демонстрантов омоном, но при этом телекомментаторы беззастенчиво заявляли, будто молодцов в касках, вооруженных дубинками и щитами, остервенело избивали — голыми руками?! — хулиганствующие отщепенцы, руководимые депутатами-оппозиционерами…

Вот уже поистине лихие перлы в духе Козьмы Пруткова: если на клетке с верблюдом написано слон, не верь глазам своим!

Наглость и бесстыдство попцовского телевидения и не менее сволочного останкинского канала, как и в дни перед референдумом, достигли предела, вернее сказать, стали беспредельными. Честно говоря, я никогда и вообразить себе не мог, что люди — да и люди ли они?! — могут так беспардонно лгать! Они будто соревновались друг с другом, и в этом мерзком, сплошь покрытом отвратительно воняющим дерьмом информационном, так сказать, пространстве доктор Геббельс казался жалким приготовишкой.

Пахло не только дерьмом. В воздухе, вконец испорченном оборзевшими в усердии потрафить хозяину тележурналистами и горе-аналитиками с откровенно нерусскими фамилиями, в иудином поте искариотского лица отрабатывающими зелененькие западных спецслужб, уже ощущался устойчивый запах крови.


Вечером девятого мая мне позвонили.

Трубку взяла Вера Васильевна и позвала к телефону.

— Голос мужской, — несколько озадаченно сообщила она, — и как будто знакомый…

— Немудрено, — мысленно усмехнулся я, взяв трубку и сообразив, что со мной разговаривает Стас Гагарин, — это же молодой муж с тобою говорил… Выходит, что и голос у меня не изменился?

Для себя я еще не решил, знакомить ли супругу с самим собой из шестьдесят восьмого года.

— Все обошлось, — сообщил мне Стас, хотя я уже знал, что мирная демонстрация в Москве по случаю Дня Победы, прошла мирно. — Партайгеноссе передает вам по случаю праздника привет…

Я вновь собирался поехать в Москву в этот день, но Гитлер предложил посидеть дома.

— Возможны эксцессы, — сказал Адольф Алоисович. — Власти стягивают в город значительные силы. Могут и сорваться… Оставайтесь-ка лучше на Власихе. Потом с молодым другом расскажем вам подробности.

Потому я и находился девятого мая дома.

— А где он сам? — спросил я по телефону Стаса.

— Готовит нам ночлег на сегодня, — отозвался двойник.


…Едва Стас появился в Доме литераторов, я предложил помочь ему в решении бытовых проблем, и деньги предлагал, и на Власиху зазывал, но Стас Гагарин мягко, с доброй улыбкой, вежливо благодарил за проявленное участие, но попытки мои взять его — хотя бы временно! — на содержание категорически отверг.

— Теперь мне куда легче, — объяснил тридцатитрехлетний Станислав Гагарин. — Ведь заботиться придется только о себе…

Я поначалу разделял его опасения за судьбу Веры и Анатолия-сына с дочерью моей, маленькой Ленусей, оставшихся за четвертьвековым порогом: не осиротели невзначай эти трое, если их папаня ходит на первомайские демонстрации девяносто третьего года?

Но партайгеноссе фюрер сразу нас успокоил, сообщив, что тот, прибывший с морей штурман и начинающий сочинитель благополучно отбыл с женою к детям в Свердловск и начинает налаживать быт в столице Среднего Урала, осваивает помаленьку опорный край Державы.

— Значит ли это, что на жизни той Веры и наших с нею детей появление Стаса здесь, в девяносто третьем, никак не отразится? — спросил я Гитлера, мельком взглянув на двойника, напряженно ожидавшего ответа.

— Абсолютно не отразится! Их муж и отец пребывает с ними, — объяснил нам фюрер, и оба мы облегченно вздохнули.

И тут я подумал о том, что личность двойника станет теперь развиваться иначе, нежели развивался я сам, да и уже, спустя какое-то время с момента переброса Стаса Гагарина в наши дни, этот человек всё дальше отходит от меня, живущего еще там, в апреле и мае одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

Новый Стас Гагарин, мне не дано понять, каким образом возникший здесь, на особицу постигший тайны зловещей перестройки и вынужденный жить сегодня с нами, которых медленно, но верно болванили в течение восьми лет, уже иной человек, и всё дальше и дальше он будет отходить от судьбы нынешнего председателя Товарищества Станислава Гагарина, недаром, видимо, просуществовавшего четверть века, которой уже не будет — такой! — и это естественно у моего двойника.

И понятие двойник теперь не соответствовало складывающемуся порядку вещей. Это был вовсе не двойник, а скорее сын-единомышленник, сын-друг, сын-соратник, видоизмененное продолжение моего Я во времени и пространстве, сын-наследник, наконец…

При всем моем уважительном отношении к собственному, так сказать, законному, сооруженному по обычным человеческим правилам сыну Анатолию, к его успехам в философской науке, я не был удовлетворен мерой духовной близости между нами.

Да и бытовые привычки, манеры, житейские приемы были у нас с Анатолием разные, на роль наследника Анатолий никак не годился, не тянул, одним словом, и до обидного порой был равнодушен к делу моей жизни.

Многое меня не устраивало в нем, хотя я, разумеется, понимал, что сын не может быть однозначно равен отцу.

Мне хотелось пригласить Стаса Гагарина домой, познакомить с Верой Васильевной, хотя ситуация при этом могла сложиться довольно пикантной: двойник встретится с собственной женой, но с той, которая была бы у него через двадцать пять лет. А нынешняя моя Вера будет принимать необычного гостя: собственного мужа из далекого, трудного в житейском смысле, но счастливого прошлого.

Я осторожно спросил жену о том, как отнеслась бы она к возможности такой встречи, подав это как гипотетический вариант развития романного сюжета, и понял, что Вере чисто по-женски неловко появиться перед тем молодым мужем в обличье несколько повзрослевшей, произнесем сие так, женщины.

Когда Стас позвонил, я уже знал о впечатляющем победном шествии по Тверской улице, но хотел ведать подробности и потому немедленно согласился выйти из дома и погулять по городку, тем более, что двойник сообщил: с нами будет и Адольф Алоисович.

Когда я спустился с седьмого этажа по лестнице и вышел на берег озера, то обратил внимание на озабоченное выражение лица Гитлера.

— Что-нибудь случилось, партайгеноссе фюрер? — спросил я вождя германского народа.

— Ничего сверх того, что должно было случиться, — загадочно ответил Гитлер и заставил себя улыбнуться. — А вас я поздравляю, Папа Стив. «Советскую Россию» видели? За восьмое мая…

— Вчера газета не поступила… А что?

— Валентин Чикин опубликовал беседу Димы Королева с председателем Товарищества Станислава Гагарина, — сообщил Стас. — Беседа называется «Сталин в Смутном Времени»… О романе «Вторжение» разговоры с фотографией автора, лихого комбата морской пехоты. Классная работа!

— Как?! — воскликнул я. — Неужто Чикин так быстро напечатал?

— Успел, — усмехнулся двойник. — Такие вот дела… Поздравляю!

— По нашим каналам передал газету Йозефу, — сообщил мне Гитлер. — И подтверждение о получении с Того Света пришло. Товарищ Сталин тоже вас поздравляет…

— Спасибо! А когда его ждать в Россию?

Гитлер пожал плечами. Он стоял на берегу в характерной для него позе, правая рука ниже пояса удерживала левую. Лицо фюрера, которое всегда оживлялось, едва я заговаривал о его друге Сталине, на этот раз было озабоченным — я уже упоминал об этом — и одновременно отрешенным.

— Есть проблемы, мой фюрер? — спросил я.

Лицо у Гитлера посветлело.

Конечно, не имел права называть его мой фюрер, ибо моим вождем Адольф Алоисович никогда не был, но интуитивно я осознавал, что гостю, а теперь и соратнику, который прибыл из Иного Мира сражаться за Россию, будет по душе, если обращусь к нему привычным в окружении генсека рабочей партии словосочетанием.

— Спасибо, дорогой письмéнник, — сказал Гитлер. — Проблемы у нас общие теперь… Сегодняшний день — последний, увы, мирный день России.

Глава седьмая НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

I

Уже десятого мая началось крутое развитие событий.

Впервые аукнулась предательская дебильная политика бывших коммунистов-циников, обозвавших себя демократами, которые всегда были всего-навсего мелкобуржуазными перерожденцами — на крупных не тянули по причине элементарной умственной отсталости — вовсе не в России. Здесь русский народ, замордованный телевизионным террором, все еще ждал с моря погоды.

Бурно и напористо забастовали шахтеры Донбасса. Они вовсе не ограничились экономическими требованиями, нет. Не было у добытчиков угля, работающих в условиях крайней изношенности подземного оборудования, отягощенного нехваткой крепежного леса, который традиционно поставляла Россия, не было у решительных парней, знающих почем фунт лиха, и куцых политических требований вроде отставки правительства или провозглашения все еще модного суверенитета.

Впрочем, речь о независимости все-таки шла. Шахтеры объявили о том, что горное оборудование принадлежит народу Донбасса, равно как и все, что находится на земле и под нею, но оставаться в составе республики, которой правит вельможный гетьман Кравчук, народ Донбасса не желает и, памятуя о завете Богдана Хмельницкого, поначалу отделяется от руховской Малороссии и бьет челом русским братьям: примите блудных сыновей до дому, до общей хаты…

В воззвании к народу Украины шахтеры Донбасса призывали остальные губернии — харьковчан, новороссийцев Днепра и Херсона, одесситов, черниговцев, полтавчан, запорожцев и особенно крымчан — последовать их примеру.

Батюшки-светы! Что тут началось…

Правительство России и особенно президент оказались в настоящем шоке. Как быть? Ведь еще недавно, перед референдумом, Кравчук безоговорочно поддержал «всенародного любимца», который в свою очередь милостиво разрешил всем членам и получленам карикатурного содружества по льготным расценкам продолжать беспредельно грабить Россию.

На обещания бывший секретарь обкома был оченно горазд, триллионы посулил обнищавшим россиянам, лишь бы они с обвешанными лапшой ушами сказали «да» на плебисците.

Как в старом анекдоте: чего не скажет, не пообещает пьяная женщина… Так и наш всенародно подержанный динамист действовал, крутил во всю миллионам сограждан, наивным иванам да марьям, блудливую динамику.

Но вот шахтерского порыва к возвращению в лоно России не принял, да и не имел на это от заокеанских друзей дома соответствующей команды, для них новое собирание Державы равносильно было глобальному поражению. Столько «зеленых» вбухали в холодную войну — и на те вам, возьмите за здорово живешь сей русский хрен с кисточкой…

Крым на шахтерский призыв откликнулся однозначно. Немедленно поддержал и принял решение выйти из состава Украины. На кораблях Черноморского флота взвились андреевские флаги, отряд противолодочных кораблей вышел из Севастополя, приблизился к Одессе и на глазах восторженных одесситов, собравшихся у памятника дюку Ришелье на Приморском бульваре, демонстрировал полузабытые морские маневры: хождение в кильватер, строем уступа, повороты «все вдруг» и другие прелести из арсенала «показать кузькину мать».

Корабли покудова не стреляли…

Но в болгарскую Варну прибыл новоиспеченный адмирал украинского флота, перебежчик с русской фамилией, принялся уговаривать экипажи стоящих там на ремонте кораблей поднять на мачтах жовто-блакитный прапор.

Возмущенные российские матросы в буквальном смысле выбросили перевертыша за борт. К счастью, адмирал плавать умел и не стал первой жертвой Гражданской войны.

Жертвы были в Донецке.

Растерявшийся Кравчук бросил на шахтеров-самовольников Донбасса охранный батальон из Киева. Возмущенные горняки принялись разоружать гайдамаков бывшего секретаря ЦК Украины, те, хотя и слабо, но сопротивлялись, раздались выстрелы, и пятеро граждан были убиты.

Тех, кто стрелял, тут же вздернули на уличных фонарях, но никому легче от этого не стало.

Батальон все-таки разоружили, и отобранное оружие перешло к отрядам шахтерской самообороны, подчинившимся временному городскому комитету национального спасения, в него вошли представители всех шести партий социалистической направленности, которые давно уже перевели из угарного Киева в Донецк собственные штаб-квартиры.

Украина забурлила.

Требования воссоединения с Россией неслись почти отовсюду. Помалкивал, правда, западенский Львов, выжидала Закарпатская Украина, не определились Волынская Земля и ряд областей Правобережья.

Подкормленные киевским правительством и переметнувшиеся в украинскую национальную армию бывшие российские офицеры сообразили, что альтернативы у них нет, новая Россия, буде она вот-вот возникнет, резонно сочтет их изменниками и дезертирами, и потому выражали определенную лояльность президенту-партократу, бывшему секретарю украинского ЦК.

Его коллега по номенклатуре в Москве торжественно поклялся помочь «дорогому Леониду», заверил в нерушимой личной дружбе и даже решился отдать приказ о передаче десантного полка из Тульской дивизии вэдэвэшников. Но командир летающих туляков, верный ученик и преемник генерала Лебедя, приказ выполнить отказался.

— Президент посылает русских парней проливать кровь на территории иностранных государств, — хитро усмехаясь, заявил комдив примчавшимся в Тулу корреспондентам. — Подобный приказ считаю неконституционным. Подчинюсь только решению Верховного Совета!

Министр обороны Грачев распорядился отстранить строптивого лебеденка от командования, но срочно созванное офицерское собрание десантников-туляков решило оставить за комдивом его пост и потребовало в свою очередь снять генерала Грачева с поста министра и предать военному суду за антиармейскую и мошенническую коммерсантскую деятельность.

Срочно созванная сессия Верховного Совета России проголосовала за отстранение министра, но президент открыто заявил, что на подобные решения болтунов из чеченской сакли он лóжил вдоль и поперек с прибором. А генерала президент любит и доверяет ему, как политическому стратегу и незаурядному полководцу.

И тогда разгневанный парламент объявил о созыве внеочередного съезда…

Тем временем, киевский «всенародно любимый» гетьман сумел стянуть вокруг Донецка кое-какие воинские силы и отдал приказ штурмовать город.

«К оружию, громодяне!» — бросил клич городской комитет национального спасения.

Начались уличные бои.

II

— Чем же мне теперь заниматься? — спросил я у Гитлера, когда он вместе со Стасом вернулся из Донбасса.

Фюрер пробыл с моим двойником у шахтеров три дня и теперь рассказывал, какими стойкими и упорными бойцами за Советскую власть и дружбу с Россией оказались горняки.

— Вожди пролетариата гордились бы внуками тех рабочих, которые беззаветно верили в справедливость революции, — говорил мне Адольф Алоисович. — Неправда ваша, господа демократы, уверяющие, будто рабочий класс России разложен и уничтожен морально! Какие высоты духа! И полное прозрение, взлет пролетарской солидарности, четкое понимание того, что общественно-коллективное выше и человечнее частнособственнического. С таким народом, как российский, я никогда не проиграл бы толстосумам-ломехузам…

Гитлер вздохнул.

— Мне бы родиться в России, — дрогнувшим голосом сказал он. — Как хорошо понимаю Иосифа Сталина, которому всегда хотелось быть русским!

На мой вопрос о том, что делать мне, Станиславу Гагарину, в тревожно складывающейся ситуации, фюрер ответил, пожав плечами:

— Издавать книги… И писать роман «Страшный Суд». У вас, партайгеноссе, особая миссия на Земле, вот и выполняйте ее достойно. Как говорят ваши коллеги: ни дня без строчки! Чтобы ни происходило в мире…

— А ежели мне… Туда? — спросил я у вождя германского народа.

— В драку? — прищурился Гитлер. — А зачем? Увидеть собственными глазами — это хорошо, я понимаю, и обещаю кое-что сделать для вас. Но схлопотать шальную пулю — извините. Этого вам позволить мы никак не можем. Я несу за вашу безопасность личную ответственность перед Зодчими Мира. И у меня хорошая на сей счет репутация, партайгеноссе письмéнник…

Он повернулся к Стасу Гагарину, молчавшему до поры, улыбнулся моему двойнику и сказал:

— Вот ему и придется побывать в горячих точках, и даже командовать войсками… Главное сражение, увы, впереди. Дивизию возьмете, дружище?

— Могу и армию принять, — просто ответил Стас.

«Ну ты даешь, парень! — восхитился я славным двойником. — А что, ежели сорвешься? Позор какой на мою голову!»

«Не сорвусь, Папа Стив, — мысленно заверил меня Стас. — Степень раскованности у меня не меньшая, чем та, к которой ты в литературе пришел только сейчас… Беспредельно верю в собственные силы. Писателя из меня уже не выйдет, ты все — и даже больше того! — сделал за меня. А вот стать полководцем в Гражданской войне — сумею…»

— Чтоб ее, войны, вообще не было, мать бы эту катастройку туда и налево! — уже вслух и в сердцах вскричал я. — Значит, вы братцы кролики, воюете, а Папа Стив яйца в издательском кресле натирает?!

— У вас собственная война, Станислав Семенович, — мягко успокоил меня фюрер. — Каждому свое, дорогой партайгеноссе. Постулат сей действует всегда, как бы не издевались над ним разномастные ломехузы. Едем дас зайне, дорогой Папа Стив…

III

По утрам я читал книгу Джона Эбенезера Эсслемонта, которую прислал мне из Екатеринбурга профессор Пивоваров. Называлась книга «Баха-Улла и Новая Эра», в ней рассказывалось о бахаи — новой мировой религии, основанной на смешении вероучений Кришны и Моисея, Заратустры и Будды, Христа и Магомета.

Собственно говоря, не зная ничего о бахаи — мне рассказал о нем впервые Даниил Пивоваров — интуитивно я осознавал необходимость объединения различных нравственных принципов, которые заповедали нам пророки, именно потому, видимо, и подвиг себя на создание романа «Вечный Жид».

В конце концов, мои пророки, с которыми я общался при ликвидации очередного антироссийского заговора, сходились в одном; необходимости сражаться со Злом, отстаивать доброе начало в человеке, настигать отвратное повсюду, какие бы обличья Зло не принимало. Собственно говоря, сие с неумолимой логикой и подтверждали события, описанные мною в романе «Вечный Жид».

Книга о Мирзе Хусейне Али, который принял впоследствии имя Баха Улла, что означает Слава Божия, попала мне в руки в то время, когда я описывал нашу борьбу с организаторами операции «Most», но в «Вечном Жиде» о ней не говорится ни слова по причине того, что я так и не удосужился раскрыть ее тогда.

Но когда появился в день рождения Владимира Ильича партайгеноссе Гитлер и начались наши с ним разговоры о существе учения, пророком которого был вождь германского народа, я решил познакомиться и с тем, что проповедовал Мирза Хусейн Али, сын государственного министра из Тегерана.

Честно признаться, я не ждал от бахаи принципиально нового. Изучив большинство мировых вероучений, давно уже понял, что культовые, обрядовые их части следует числить по разряду этнографии и сохранить исключительно в познавательных целях как историческое наследство. Может быть, для невежественной части населения неразвитых стран, у которых Духовный мир не отделен от религиозной сути, театрализованная внешность образует собой и существенную житейскую значимость.

Мифология в качестве питающей среды для юнговских архетипа и символа — вещь, разумеется, серьезная и может иметь далеко идущие последствия.

Опять же нравственное ядро любой религии не позволяет хомо сапиенсам перегрызть друг другу глотки. И тут без Нагорной проповеди не обойтись, хотя категорический императив Канта мог бы сработать не хуже, если бы о нем, сем императиве, талдычили людям уже с младенческой поры.

Но когда я вижу в православном храме бывших преподавателей марксизма-ленинизма и обкомовских секретарей со свечками в руках, когда недавние еще воинствующие атеисты неловко и неуклюже, деревянным движением осеняют себя сложенными в кощунственный кукиш пальцами, не знаю — плакать ли мне или смеяться…

Призывы Баха Уллы к объединению всех религий с тем, чтобы узы любви и единства между сынами человеческими восторжествовали, и рознь религиозная перестала существовать, были мне по душе. Но будучи атеистом, я был врагом пресловутого экуменизма, отстаивал приоритет православной церкви. И при этом категорически возражал против уничтожения различий между национальностями. С последствиями такого уничтожения мы уже знакомы по собственной истории.

Правда, уничтожалось русское своеобразие русской нации, проводилась политика старшего брата, по которой младшие получали карт-бланш на высасывание жизненных соков России, будто вурдалаки питались русской кровью, истерично и беспардонно требовали от бывшей якобы «тюрьмы народов» дотаций, сырья, энергии, рабочей силы, мозгов, преобразивших окраины Российской Державы.

Сама же Матушка Русь, пресловутый Иванушка-братан, а точнее — Иванушка-дурачок, безропотно тащили на себе ярмо интернационализма, а едва иваны поднимали склоненную под ярмом голову и с недоумением спрашивали: за что и доколе? — их тут же припечатывали тяжеловесным ярлыком — великорусские, мол, шовинисты!

Воспитанный в духе дружбы народов, на бытовом уровне я всегда по-братски относился к представителю Прибалтики или Средней Азии, когда встречал его на Урале, в Москве, на Дальнем Востоке, старался выделить его собственным участием, оказать больше содействия, нежели родным соотечественникам, понимая, что он оказался на чужбине, оторван от отечества, нуждается в особой опеке.

И эти люди платили мне тем же, когда возникал в Литве и Латвии, Киргизии и Дагестане, в Молдавии или Грузии. По крайней мере, мне казалось, что они искренни в попытках порадеть мне гостеприимством… Теперь я ни в чем не уверен.

Однажды я сказал Гитлеру о том, что в его национальной идеологии не было места интернационализму, но теперь я не знаю — хорошо это или плохо.

— Когда великий народ подвергается многолетнему унижению со стороны тех, кого он кормит и защищает, это не просто плохо — это безнравственно и гнусно, кощунственно по отношению к широкой и доброй душе этого народа, отвратительно и аморально, — сказал фюрер.

— Это наш, российский случай, с ним мы как будто бы разобрались, — грустно улыбнувшись, проговорил Станислав Гагарин. — Надеюсь, больше нам лапшу на уши не повесят, даже если это будут импортные спагетти.

Но как быть с Германией времен, веймарской демократии и вашего прихода к власти?

— Конечно, были у нас и национальные перехлесты, — усмехнулся Гитлер, — и свое за эти перехлесты я уже получил… Но по большому счету мы никогда не шли на поводу у расовой теории, арийская идея не застилала нам глаза, когда речь заходила о конкретной политике, решались практические задачи.

Тут я вспомнил о том, что Гитлер воевал с безукоризненными арийцами Британских островов, англо-саксами Соединенных Штатов, оккупировал Данию и Норвегию, населенные потомками викингов, и дружил с якобы выморочным племенем Аппенинского полуострова, вовсе не арийцем Франко и уже совсем желтыми в расовом отношении самураями Тихого океана.

Вспомнились мне и встречи с ветеранами вермахта в Германии, когда я специально приехал туда, чтобы проверить себя: такими были немцы в сорок втором году, какими описал их в романе «Мясной Бор», или иными.

Немцы оказались именно такими, и тогда я окончательно понял, что и мы, и гансы оказались болванами, которых третья сила столкнула лбами в кровавой грандиозной заварушке.

— Вы правы, Папа Стив, — вздохнул, прочитав мои мысли, Адольф Алоисович. — Именно третью силу пытались одолеть и ваш покорный, раскаявшийся на Том Свете, слуга, и друг мой Иосиф Сталин. Какая жалость, что мы не сумели с ним объединиться! Нас постоянно ссорили и обстоятельства, и агенты ломехузов, и партийные условности, которых мы, генсеки, не сумели, увы, преодолеть.

Раздоры, раздоры, раздоры… Религиозные, политические, национальные! Разве не пытался я их преодолеть!? Но в униженной национальной Германии крайне необходимо было вернуть немцам их гордость…

— Кто вернет прежнюю гордость русским? — обращаясь в пространство, спросил я.

— Во всяком случае не новый Баха Улла, учением которого вы так заинтересовались, — усмехнулся фюрер. — Мирза Хусейн Али мечтал превратить мир в единую семью… Красивая утопия, дружище! Вспомните хотя бы собственный опыт… Вы не сумели сплотить в семью даже карликовую фирму при Литературном фонде…

«Пусть не тот гордится, кто любит свою страну, но будет славен тот, кто любит весь род человеческий», — говорит пророк бахаистов.

Сейчас вам, русским, это не подходит. Возлюбите вы тех, кто затеял перестройку, тех, кто безнаказанно грабит Россию, тех, чья предательская по отношению к народу политика привела уже к сокращению численности русских людей, и от вас, как от наивных и одемокраченных козлов, останутся ножки да рожки.

Хотите совет? Немедленно изымите из ваших душ чувство интернационализма! Думайте только о себе, о русских, с собственных национальных интересах… О гуманитарной помощи в рамках благотворительности в пользу неблагодарных младших братьев вспомните лишь тогда, когда разбогатеете сами.

Разумный эгоизм — вот что!

Заметив на лице моем неуверенную улыбку, Адольф Алоисович безнадежно махнул.

— Знаю вас, русских… В минуту негодования по поводу незаслуженных оскорблений ваших соотечественников на Кавказе, в Казахстане или в какой-нибудь занюханной Риге и ныне чухонском Ревеле, вы можете скрипнуть зубами и сказать: «Отвалите от нас навсегда!» Но уже завтра отойдете душой и погоните в Ближнее Зарубежье эшелоны с хлебом Саратова, нефтью Тюмени и стальным прокатом из Нижнего Тагила.

Неисправимые добряки и оптимисты! Но может быть именно за это вас, русских, любят Зодчие Мира и трезвая, пусть и меньшая, часть человечества.

Завершая разговор о Баха Улле, Гитлер сказал:

— У каждого пророка есть собственная, отличная от других миссия, присущий только ему образ. И все они вместе олицетворяют тождество учения о Добре, с ними появлялись они в мире по воле Великого Зодчего.

Учения и творения, с которыми приходят к людям посланники, различны и ограничены человеческими возможностями. Ни Будда, ни Иисус, ни Иосиф Сталин, ни я, наконец, фюрер партии, народа и государства, не были сверхсуществами. Но каждому из нас были даны присущий нам образ, особая миссия, надлежащее откровение и определенные границы.

Помните, как сказано в Коране?

«…Некоторым из них мы дали преимущество перед другими: в числе их были такие, с которыми Бог говорил, а некоторых Он возвел на высшие ступени».

Гитлер замолчал.

Я ждал, что он продолжит цитату и скажет о том, что «Иисусу, сыну Марии, мы дали ясные доказательства и укрепили его духом святым», но после затянувшейся паузы фюрер сказал:

— Вам надо съездить во Львов, партайгеноссе. Возьмите с собой супругу. Пусть Вера Васильевна немного отдохнет, пока Гражданская война не разгорелась.

— В такое время куда-то ехать? Да еще в бандеровское Прикарпатье? Извините, товарищ фюрер, но вы…

— Того? — закончил, улыбаясь, Гитлер. — Уж очень по-человечески ко мне относитесь, дружище. В смысле, считаете меня человеком, а я ведь, действительно, того… Моя человеческая ипостась избыла еще в апреле сорок пятого года, в бункере рейхсканцелярии, Папа Стив.

— Простите меня, мой фюрер, но я порой забываю о том, кто вы сейчас… Знаете, не так-то просто помнить постоянно: перед тобой посланец Зодчих Мира. Итак, что надлежит мне исполнить во Львове?

— Изучить быт и настроение аборигенов. Встречаться с интересными людьми, определить уровень разобщенности между народами, которую накультивировали авторы ломехузной катастройки. Попутного ветра, письмéнник!


Побывать во Львове мне издавно хотелось.

Историю города знал по книгам, про его древнюю русскую сущность, про австро-венгерское имперское прошлое, короткий период жизни под Речью Посполитой, бандеровские страсти, трагическую судьбу Ярослава Галана.

Но пути-дороги не представилось, а когда махрово расцвел многоликий национализм в Державе, а национализм я всегда люто ненавидел во всех его проявлениях, от чукчанского — встречался, увы, и такой в моей жизни! — до белорусского — познакомился с ним в местечковой Поставе в январе девяносто второго! — когда возник пресловутый рух, о котором матерно говорили при мне аргентинские украинцы, ехать в Малороссию, да еще Западную, не было у меня никакого желания.

Правда, там жил Юрий Кириллов, полковник в отставке и русский поэт, который уже проделал на Украине огромную работу, освещая для сограждан деятельность нашей фирмы, но и Кириллов был уже не в силах проживать во Львове, искал обмен на родной Владимир, в котором провел молодость и детство.

Но тот же Кириллов вывел меня на способного автора, детективный роман которого «Красиво жить не запретишь» я с удовольствием прочел и даже отредактировал для «Русского сыщика», и тема, и исполнение были достойны этой серии.

Пикантным было и то обстоятельство, что Иван Михайлович Мотринец был милицейским генералом и возглавлял управление внутренних дел на Львовщине, мог бы в случае чего, как говорится, обеспечить. Я ведь не знал, с какой миссией посылают меня туда Зодчие Мира. Честно признаться, мне не хотелось брать Веру с собой, но фюрер как раз и настаивал на ее присутствии, полагая, что супруга, мол, как бы и развлечется, Трускавец и Карпаты посмотрит, отдохнет заодно, развеется, хотя какие тут к чертям развлечения, если Гражданская война стучится в двери и даже разбивает кое-где окна общего дома.

В Донецке шахтеры защищали город от вяло атакующих гвардейцев-кравчуков, осененных желто-голубым стягом, оппозиция бичевала в Москве российское правительство, требуя незамедлительного демарша в адрес наследников Петлюры, а в Севастополе число кораблей, поднявших андреевский флаг, уже перевалило за две сотни.

— Поедем поездом, — сказал я супруге. — Возьмем двухместное купе, свыше суток будем общаться только друг с другом. А во Львове нас встретит генерал.

Я надеялся не только на охрану западенского автора-мента. Коль скоро еду посланцем Зодчих Мира, хотя и вовсе неясна мне собственная миссия, то наверно боги добра не дадут меня в обиду.

IV

Севастополь был задирист и взъерошен.

Стас Гагарин прежде бывал здесь лишь вечерами, когда теплоход «Грузия», на котором он в пятьдесят третьем году проходил морскую практику, заходил сюда ночевать после отплытия из Одессы и краткой стоянки на якоре у Евпатории.

Рано утром следующего дня «Грузия» отдавала швартовы и мчалась в Ялту, легендарный город уходил в розовую дымку, таким загадочным, непостижимым он и сохранился в памяти штурмана и сочинителя, Одинокого Моряка, не осознавшего пока, как безнадежно и трагически он одинок.

Впрочем, Стас Гагарин и не мог придти к подобному итогу, ибо выпавшие из будущей его жизни четверть века не участвовали больше в создании нового душевного строенья. Оно складывалось теперь из других кирпичей, и никто не знал, каким будет этот Станислав Гагарин в две тысячи восемнадцатом…

«Если доживу», — усмехнулся Стас, направляясь к стоянке такси близ Симферопольского аэродрома, куда примчал его за полтора часа самолет из Внукова.

Праздные мысли он стер усилием воли и сохранил в сознании лишь план, по которому предстояло действовать.

Задание было простым. Сохранить флот для России и не дать киевским и московским компрадорам-экстремистам разыграть крымскую карту.

— Поначалу наблюдайте, — напутствовал молодого Гагарина Адольф Алоисович. — Походите по городу, потолкайтесь в очередях, посидите в кафе и ресторане, заводите нейтральные разговоры, послушайте, что говорят люди, понаблюдайте моряков — они сейчас определяют ситуацию, чтобы там ни толковали, будто флот вне политики!

Явок никаких мы вам не даем. Полная самостоятельность в действиях! В нужный момент вас найдут наши люди… Пароль: Понт Эвксинский — Русское море.

«Но отнюдь не украинское», — усмехнулся Стас Гагарин, но вслух ничего не сказал и только молча кивнул.

Ему выправили на всякий пожарный случай нейтральную мандат-командировку от журнала «Вокруг света», с подобной ксивой осенью 1967 года он отправился в Мурманск, а затем в Атлантику искать Сельдяного Короля. Мандат от известного, но вовсе не политического журнала был удобным прикрытием, а неограниченные материальные средства, которыми располагал Стас, делали его пребывание в Севастополе — в условиях лозунга: «За деньги продается все!» — вполне сносным.

По рекомендации старшего двойника он — сунув энную мзду — снял номер в гостинице «Украина», в которой останавливался нынешний Станислав Гагарин, пока летом 1991 года снимал фильм «Парни из морской пехоты».

Вечером тридцатитрехлетний ровесник Иисуса Христа стоял на широкой лоджии гостиничного люкса и бездумно смотрел на открывающуюся внизу панораму залитой огнями Корабельной бухты, ярко освещенные — энергетический петух еще не клюнул севастопольцев в задницу! — такие красивые днем проспекты, слышал звуки пробегавших несмотря на дорогой овес автомобилей, истерическую музыку рока, пробивавшуюся из ресторана на первом этаже.

Посланец бывшего вождя трудовой партии Германии с невеселым, хотя и с обнадеживающим подтекстом, вспомнил лозунги, которые преследовали его на пути из Симферополя в город русской морской славы.

Вдоль дороги мелькали утверждения — «Крым — российская земля!», указания — «По ленинскому пути — к коммунизму», призывы «Где ты, вернись, адмирал Нахимов!?», пожелания — «Украiнци — геть до Киiва!»

Стас Гагарин знал о том, что на момент дурацкого и пьяного решения Никиты Хрущева передать Крым Украине на полуострове проживало только три процента малороссов, и то на севере Крыма, на границе с Херсонской областью. Да и сейчас в Республике Крым украинцев чуть более одной десятой части населения.

«Каких глупостей наделали наши паханы в прошлом, в недавнем сегодняшнем и еще наделают в недалеком завтра! Куда подевались на Руси умные и сильные люди?» — с горечью размышлял, глядя на вечерний Севастополь, одинокий странник во времени.

Он ждал телефонного звонка, но телефон напомнил о себе лишь спустя полчаса после названного срока.

— Добрый вечер, Станислав Семенович, — раздался в трубке вежливый и чем-то знакомый женский голос. — Извините за опоздание… Известная вам встреча обязательно состоится, но…

— Какие проблемы? — несколько раздраженным голосом спросил Стас Гагарин: никогда не жаловал он тех, кто не держит слова или опаздывает при встречах. Штурманская профессия да и прирожденные задатки, родовая обязательность на генетическом уровне заставляли его требовать от тех, с кем он общался, быть безупречно точными во всем.

— Проблемы в том, что возникли трудности, и ваш маршрут изменился, — мягко объяснила, судя по голосу, молодая женщина.

Хотя в голосе ее и чувствовался извинительный акцент, звучал голос достойно, уверенно звучал.

— Слушаю внимательно, — спокойно ответил Стас, решив, что не по-мужски залупаться на женщину из-за мудевых тридцати минут задержки.

— Вы знаете город? — спросили на другом конце провода.

— Язык до Киева доведет, — хмыкнул младший двойник.

— Из гостиницы налево — и вниз, до памятника адмиралу Нахимову, — объяснила невидимая собеседница. — Там я вас и встречу…

— Не обознаетесь?

— Я вас… вернее, вашего… словом, Станислава Семеновича знаю…

— Я несколько помоложе выгляжу, нежели он, — придав голосу вполне допустимую в данной ситуации игривость, забалаболил Стас Гагарин, но девушка изменение тона не приняла, и, промолвив на полусухом режиме «До встречи», отключилась.

Двойник сожалеючи вздохнул.

Полугодовое воздержание Стаса Гагарина в Северной Атлантике не разрядилось даже встречей с Верой, ибо прямо с Ленинградского вокзала, на котором жена встречала его в апреле 1968 года, а с нею прибыли и извещенные загодя Вучетич с Зиксом, все четверо поехали в злосчастную «Софию», затем к Олегу Ефремову, и вот…

«Как же мне в принципе решить проблему этого? — думал иногда Стас Гагарин, ощущая себя мужчиной, но придавая положению, в котором очутился, несколько насмешливый, иронический оттенок. — Ведь ежели по большому счету, то воздерживаюсь я уже четверть века…»

Апрельские дни, когда ошеломленный перебросом во времени, лихорадочно листал газеты в Ленинской библиотеке, порождали такое нервное напряжение, что Стас Гагарин и в голову не брал этого. Потом, убедившись, что вырван из собственного времени безжалостно и бесповоротно, он безнадежно тосковал по оставшейся в Свердловске Вере, сыну Анатолию и особенно по маленькой Ленке, которая в длинные недели сумасшедших лабрадорских вахт виделась ему сквозь снежные заряды и морскую пыль, поднятую океанскими штормами.

Сколько их было, жестоких штормов в его удивительной, наполненной приключениями жизни! И вот еще один тайфун, самый трагический, если хотите… Он в одночасье, по воле высших сил лишен был всего, с чем жил возвращающийся на Урал незадачливый штурман.

«Дали бы хоть на ребятишек поглядеть», — посетовал он однажды Гитлеру, когда посланец Зодчих Мира, объяснял Стасу Гагарину его новую миссию на Земле.

— Чего не дано, того не дано, — развел руками и вздохнул вождь германского народа. — Вы что, думаете, будто я не мечтал создать семью, нянчить маленьких киндеров, продлиться во времени через рожденные мною поколения?

Увы, и этого мне не было отпущено богами… Моей семьей стала нация, весь германский народ. Ибо так предписали мне свыше, не спрашивая, буду ли счастлив в этой ипостаси, и Адольф Гитлер решению судьбы безропотно подчинился.

А новые дети, дружище, у вас еще будут… Потерпите, партайгеноссе!

Сглаживало горечь утраты лишь понимание собственной ненужности в шестьдесят восьмом году. Ведь его ненаглядная Вера не одинока, с нею остался второй — или первый? — Станислав Гагарин, который доживет вместе с нею до нынешнего времени, в котором он находится, видимо, сейчас уже в Трускавце, где попивает вместе с Верой Васильевной славную водичку Нафтусю и ждет, когда ему разъяснят, зачем отправили писателя в Западную Украину.

— Каждому свое, — усмехнулся Стас, запирая номер перед тем как вприпрыжку — штурман любил трапы — сбежать с шестого этажа и выбраться на Морскую улицу, ведущую к памятнику адмиралу Нахимову и Графской пристани.

— Огоньку не найдется? — дружелюбно спросили его из подъезда последнего перед площадью дома, и рослая фигура выступила штурману навстречу.

Стас Гагарин будто споткнулся и машинально сунул руку в карман светло-салатовой куртки, которую набросил перед тем, как выйти в ночной Севастополь.

Очутившись в более зрелом возрасте, его двойник усвоил привычку отвечать на подобные просьбы категорическим нет. Но у этого Гагарина были иные пока манеры.

Он выхватил из кармана спичечный коробок, с готовностью протянул его, тут же услыхал за спиною быструю поступь, почувствовал, как рука его оказалась захваченной приемом «рычаг внутрь», а под подбородок легла чужая рука того, кто напал на Стаса Гагарина сзади.

— Наручники! Живо! — услыхал он прерывистый голос, и стальное кольцо охватило правую руку, завернутую за спину.

Мгновенно сообразив, что попал в западню, штурман-сочинитель напрягся и зацепился левой рукой за собственный поясной ремень. Одновременно он вывернул шею и что есть силы вонзился зубами в руку, которая отгибала его подбородок.

Нападавший матерно вскрикнул и ослабил захват, позволив штурману прижать подбородок к груди.

Одна рука его, правая, продолжала оставаться завернутой за спину, левую, которой он цеплялся за пояс, пытался завернуть тот, кто просил у него огонька, положение складывалось патовое, эти двое не могли совладать с Гагариным, и Стас успел подумать, что сейчас вот и дадут ему по затылку, дабы не сопротивлялся.

Не оставляя надежды переиграть нападавших, он резко сунулся вперед и вниз, к асфальту, увлекая за собой неизвестных противников, но падая, успел увидеть, как на подмогу выметнулись из неосвещенной подворотни еще двое.

«Теперь мнет хана», — отрешенно подумал эмиссар Зодчих Мира на Черном море.

Оставалось закричать благим матом — «Караул, мол, люди добрые, спасите!» — но всегда обостренное в натуре Гагарина чувство собственного достоинства не позволило штурману прибегнуть к веками испытанному средству.

Молча сопротивляясь, он свалил-таки противников на уличный асфальт, но вторая пара неизвестных бандитов была уже рядом.

Толком не успел Стас Гагарин рассмотреть того, что произошло затем. Он услыхал резкое х-э-а-к, затем глухой удар, напомнивший ему времена, когда сам мордовал набитый песком кожаный мешок в боксерском зале, и почувствовал, как исчезло давление на руку, которую завернули ему за спину.

Изловчившись, он поднялся и принялся что есть силы хлестать того, кто захватил его за шею, болтающимся на штурманской руке свободным кольцом наручников.

Тот, кто хотел прикурить, мешком валялся на асфальте подле.

В сумрачном свете уличного фонаря Стас Гагарин увидел небольшую и щуплую на вид фигуру в спортивном костюме и белых кроссовках, которая угрожающе хэкая, осыпала ударами обеих ног тех двоих, кто бросился к сообщникам, не сумевшим сразу одолеть Гагарина.

Тот, кого штурман хлестал пусть и недостаточно тяжелым, но чувствительным кистенем, вновь несмотря на удары бросился на ускользнувшую жертву, но внезапно раздался резкий свист от стоявшего поодаль уазика-фургона.

Затем автомобиль резко подвинулся к ним задним ходом, нападавшие подхватили уже поднявшегося на четвереньки мужика, так и не сумевшего надеть браслет на вторую руку Гагарина, поволокли его к распахнутым дверцам, втащили в нутро и впрыгнули сами, уазик резко рванул с места, исчезнув с Морской улицы, едва на место схватки подбежали трое морских пехотинцев в камуфлированной одежде.

В руках они держали короткие автоматы.

Один из морпехов вскинул оружие и собирался открыть огонь по удаляющемуся автомобилю, но старший в этой троице крикнул:

— Отставить!

Быстрым и ловким движением он освободил руку Стаса Гагарина от металлического кольца, проверил — насколько штурман в порядке, потом поворотился к спортсмену, так хватко владевшему приемами каратэ и сказал:

— Чуть-чуть не успели прикрыть тебя и товарища. Ты уж прости нас, олухов, Вера…

V

Раздался звонкий хлопок, и осколки внешнего стекла со звоном осыпались во внутреннее межоконное пространство.

— Привет от Кравчука! — воскликнул тоже ошеломленный, но сохранявший обладание Станислав Гагарин.

Он видел, как испугалась Вера Васильевна, и старался обратить этот случай в шутку.

Хотя — ни хрена себе шутка!

О подобных вещах слыхать мне доводилось и раньше, видел и битые окна электричек, но чтобы так, неожиданно, на подходе к станции Зворичи ахнуло стекло в купе спального вагона, в котором мы с Верой мчались в Западную Украину… Подобного в житейской практике у нас еще не было, и некая обалделость наша извинительна вполне.

Да ежели учесть, что минувшую ночь горланили песни пьяные соседи в вагоне, то начальные впечатления от затеянной в Хохляндию поездки были не из радужных вовсе. Правда, козлы с песнями выбрались из вагона в Киеве, и стекол неизвестные злоумышленники больше не били, и в пять утра местного времени следующих суток мы оказались в надежных руках Кириллова и — надеюсь! — еще в более надежных генерала Мотринца, облаченного на случай раннего утра в спортивный наряд, оказывается, в эти часы он регулярно бегает по Иезуитскому парку.

Заскочили к Юрию Кириллову на Стрыйскую вулицу, представились его жене, перекусили, генерал подался на службу, а сами на белой волге с Петром-водителем за рулем поскакали в южном направлении на Трускавец.

Известный курорт впечатления на меня поначалу не произвел.

Конечно, воды, открытые Федором Торосевичем более чем полтора века назад и названные им в честь дочерей Марией, Юзей и Нафтусей, были безупречны, и в целебности их ни я, ни Вера не усомнились, тотчас же, бросив вещи в санатории «Трускавец» устремились к курзалу — огромной поилке для тысяч и тысяч обитателей, оздоровляющей людей четырех десятков санаториев.

Но едва осмотрелись, то поразились духу запустения, провинциальности, местечковой серости, которая отличала всемирно известную здравницу.

Наш санаторий принадлежал прежде КГБ Великого Союза, а ныне был присвоен до себе службой безопасности гетьмана Кравчука. Присвоить-то присвоили, а содержать — пустая мотня оказалась у незалежной беспеки, купонiв немае, про москальские же рубли и вовсе позабували…

Главный врач — Владимир Константинович Крестовников — оказался русским, излил душу перед соотечественниками.

Киевская самостийность проявилась лишь в том, что заставили сменить все вывески, медицинские документы, направления на процедуры, врачебные предписания и анализы принялись писать только на лучшей в мире украинской мове, и по каждому доносу сотрудников на главврача высылали комиссию, а то и по две-три сразу, благо желающих побаловаться Нафтусей и похарчиться на шару санаторским провиантом в Киеве хватало.

Гости из инших республик ездить перестали. Был кое-кто из Минска, а вот из России мы оказались первыми в этом году.

Но уже ко второму дню Трускавец пришелся нам по душе. Здесь было зелено и тихо. Не попадались наглые морды нуворишей, мафиози не возникали самодовольно на пути, не было лиц южной национальности, не маячили откормленные физии бравых продавцов в комках, впрочем, и самих комков не встречалось, в магазинах хоть шаром покати.

Подполковник Янковский, трускавецкий главный мент, представил нам собственного зама, Петра Зворецкого, а сам исчез и остается невидимым до сих пор, когда в половине двенадцатого воскресного позднего утра шестого июня на день Святой Троицы я пишу эти строки в сто шестом номере санатория малороссийских чекистов «Трускавец».

Утром Петро Степаныч забегал до нас, сказал, что вчера он известил Николая Юсова о благополучном нашем прибытии на Верховину, а генерал, дескать, прибудет из Львова в половине первого, он же, Зворецкий, направился к особому Источнику иных минеральных вод, где будет готовить костер и прочий лесной карпатский уют, западенский комфорт и гарну ижу, то бишь хорошо выпить и закусить.

Оставался час до приезда моего автора, с ним я ждал и Кириллова тоже, когда, отложив ручку, размял онемевшие пальцы и вышел на освещенную не злым, ласковым солнцем Улицу курортного городка.

Улица была пустынной.

Утром читал Карла Юнга, делал выписки, размышлял о разном и сейчас задумался о трагической и роковой судьбе человечества, свернувшего в тупиковый путь, который привел нас к цивилизации.

Несоразмеримую цену платим мы за ее блага!

Скольких гениев мы потеряли, подавляя в себе природное, полагаясь на опробированные обывательским мировоззрением правила житейской игры!

Я всегда — поначалу смутно, а затем все осмысленнее — догадывался о том, что собственная моя индивидуальность, подлинная личность и обыденное сознание как бы ничего не знают друг о друге и действуют самостоятельно. Но в отличии от рядового человека, в отличии от обывателя, который подавляет природный зов, страшась его мощного рыка, заглушает в себе присущую ему от рождения самость, я позволял и позволяю собственной подлинной личности, истинной сущности прорастать сквозь паутину житейских стереотипов, бытовых условностей, окружающих меня трудностей наносного, примитивного жизненного сора, не изменяя призванию и предназначенной свыше судьбе.

В дверях санатория «Трускавец» появилась Вера.

— Не приехали еще? — спросила она, хотя и видела — машин у подъезда нет.

— Минут через сорок, — ответил я и предложил супруге прогуляться.

На третий день пребывания на курорте Трускавец нам нравился все больше и больше, и местечковость его уже не раздражала, напротив — настраивала на благодушный и смиренный лад.

Мы традиционно спустились к распивочной, то есть, бювету минеральных вод, где с утра до вечера малая толпа неизвестных граждан настойчиво спивала — и в ведро, и в хмарость! — украинськи писни, затем повернули назад, и взяв вправо и в гору, подошли к новехонькой униатской, греко-католической церкви.

Внутри храма, двери которого были раскрыты настежь, проходила служба, на паперти толпились прихожане с зелеными ветками и букетами в руках. Святую Троицу чтили и те малороссы, кто покачнулся-таки в сторону коварного Ватикана.

— Пойдем, посмотрим? — предложила Вера, когда я популярно объяснил ей про униатскую церковь, которую Рим навязал щирым украинцам, много веков не поддававшимся жестоким попыткам окатоличить Малороссию, объяснил жене явление сие, как серьезный подкоп под православную веру.

Не хотел я, видимо, потому и приближаться к униатам, но свободу совести всегда уважал, и в собственной супруге тоже, потому сказал, что схожу за газетой, куплю за тридцать купонiв «Комсомолку» в киоске, а ты, мол, подойди к храму, полюбопытствуй.

Едва я купил газету и вознамерился развернуть ее, как со спины меня спросили:

— Станислав Семэнович?

Говор был мягким, малороссийским… Я резко повернулся и увидел приветливо улыбающегося парня в голубой милицейской рубашке с лейтенантскими погонами.

— Он самый, — ответил я и спросил — От генерала Мотринца или Янковского?

Янковским, как я уже поминал выше, звали начальника Трускавецкой городской милиции, Михаила Петровича, подполковника.

— Та ни, — шире улыбнулся лейтенант. — Московски господари просют на связь… Пидемо со мною, туточки близенько, за углом рация.

Я взглянул на часы: до назначенного генералом Мотринцом срока оставалось треть часа.

— Пяти минут хватит? — спросил лейтенанта несколько заинтригованный им — какие московские господари, то есть, хозяева, могли звать меня на связь, я сам себе и здесь, и всюду хозяин.

— Вполне, — кивнул тот, повернулся и скорым ходом двинулся к милицейскому жигулю, из которого торчало аж три антенны.

Машина была пустой, и некоторая настороженность, возникшая было в обозначившейся новой ситуации, исчезла.

— Меня Василем кличут, — сказал молодой мент и сел на водительское место, любезно показав мне, чтобы я устроился рядом, и протянул телефонную трубку. Я надеялся услышать голос Дурандина-заместителя или Николая-зятя, хотя с какой стати они так сложно и таинственно отыскали бы меня в Прикарпатье…

— Слушаю, — строго произнес я в трубку.

Кто бы там ни был, а необходимо показать, что Станислав Гагарин человек занятой, хотя и обретается на данном этапе в курортном месте.

— Сталин говорит, — неожиданно услышал знакомый голос. — Здравствуйте, товарищ сочинитель. Встретиться надо, понимаешь…

— Всегда готов! — заорал, не сдерживаясь, в трубку. — Где вы, товарищ Сталин?

— Тут недалеко… Доверьтесь товарищу, это наш человек. Надо вместе побеседовать кое с кем, понимаешь. Жду вас прямо сейчас.

И Отец народов отключился.

Лейтенант, тем временем, включил мотор и с ожиданием посмотрел на меня.

— Пять минут хватит на все, Станислав Семэнович, — мягко и успокаивающе по-русски произнес он. — На все… Вы понимаете меня?

Признаться, я понял его не до конца, но согласно кивнул.

— Куда поедем? — на всякий случай спросил я Василя и взглянул на часы: без пятнадцати двенадцать.

— До Яремии, — ответил лейтенант, — в Ивано-Франковскую область…

Он выжал сцепление, отпустил тормоза, придавил газ, жигуль встрепенулся, окна мгновенно стали вдруг молочно-белыми, затем белизна прояснилась, и я увидел, как жигуль мчится по горной дороге.

Резкий поворот среди высоченных елей — и Василь затормозил у нарядной виллы с островерхой крышей.

— С прибытием, Станислав Семэнович, — почтительно сообщил мне лейтенант Василь. — Побачьте: товарищ Сталин вас встречае… Господарь!

Я быстро покинул машину и стал подле, стараясь унять волнение от неожиданной встречи, и приветливо улыбался, нетерпеливо наблюдая, как приближается ко мне Иосиф Виссарионович Сталин.

VI

Теперь Стас Гагарин рассмотрел, что неожиданный спаситель его, знаток каратэ в спортивном костюме, был миловидной, кого-то напоминающей ему женщиной.

— Здравствуйте, Стас, — сказала она и протянула штурману руку. — Извините за причиненное вам беспокойство.

Голос молодой женщины показался Стасу Гагарину знакомым.

— Ах да! — спохватилась та, которую морпехи, почтительно стоявшие поодаль, называли Верой. — Забыла в этой суматохе… Понт Эвксинский — Русское море! Отзыва не нужно, я вас давно знаю…

— Корреспондент журнала «Вокруг света», — на всякий случай отрекомендовался Стас и услышал, как неопределенно хмыкнули морские пехотинцы.

— Давайте по-быстрому, друзья, — сказал тот, кто назвал молодую женщину Верой. — Катер у причала, дэкá на рейде, надо уходить в Казачку, отцы-командиры заждались нашего гостя.

— Побежали, — тронула Вера за рукав Стаса Гагарина. — В океане двигаться по суше не разучились?

До Графской пристани добирались резвой рысцой.

Не мешкая, прыгнули на палубу приткнувшегося катерка, и штурман не ведал, что именно такой 28 июля 1991 года доставил Станислава Гагарина, тогдашнего председателя Российского творческого объединения «Отечество», и его Веру Васильевну на борт крейсера «Москва», куда на праздничный обед по случаю Дня Военно-Морского Флота пригласил их Михаил Николаевич Хронопуло, адмирал и командующий Черноморского Флота.

Тогда Хронопуло и с Кравчуком, тоже обедавшим в кают-компании, московского письменника познакомил…

«Н-да, — вздохнул сочинитель Гагарин, когда вывел эти строки романа «Страшный Суд» на исходе седьмого июня девяносто третьего года, находясь в сто шестом номере санатория «Трускавец», — какие были времена, какие были люди! Адмирала Хронопуло ни за хрен собачий отправили после истории с ГКЧП в отставку, готовность номер один по флоту, видите ли, объявил… А фули ему оставалось делать? Но эти дерьмокозлы еще похлеще мужика получили, крутого парня Касатонова…»

Он вспомнил, что уже встречался с Касатоновым однажды, когда тот был еще командиром противолодочного корабля, чертыхнулся по поводу того, что отвлекся, ему ведь еще вчерашнюю беседу со Збигневом Бжезинским и вождями записать, а тут и двойник Стас со спецзаданием в Севастополе…

— Заносит тебя, Папа Стив, — вслух проговорил сочинитель и испуганно глянул на спящую Веру Васильевну: нет, жена от реплики его не пробудилась.

А катер с морпехами, Верой и Стасом подвалил к десантному кораблю, их быстро подхватили дюжие руки матросов, с мостика прозвучали команды, и уклюжая лайба, способная выбрасывать на берег танки, двинулась на выход, чтобы затем взять левее, потом совсем лево и войти в Казачью бухту, на берегах ее располагалась бригада морской пехоты.


…Лицо хозяина кабинета показалось ему знакомым.

Едва его и Веру привели сюда, Стас понял, что это вовсе не командир бригады, тот присутствовал тоже, приятной наружности полковник в камуфлированной одежде, с открытым, как принято говорить, русским лицом. И кабинет этот, разумеется, принадлежал ему, но хозяином был именно этот, одетый в джинсовый костюм вареного типа и в застиранную, линялую тельняшку, ее перекосил на груди тонкий ремешок, на котором болталась деревянная кобура двадцатизарядного стечкина.

«Где же я видел его?» — подумал Стас Гагарин о мужике в вареном костюме, но путного ничего в голову не приходило.

— Рад тому, что вы целы и невредимы, капитан-лейтенант, — с искренним благожелательством проговорил джинсовый незнакомец. — Мне рекомендовали вас как толкового офицера, на которого можно положиться. Кроме того, я знаю, что вы на прямой связи с известными лицами. Вам сообщили уже, какое задание нам предстоит исполнить?

— Догадываюсь, — ответил штурман и едва замялся, не зная, как ему именовать этого властного и, судя по всему, наделенного значительными полномочиями человека.

— Простите великодушно, — с достоинством наклонил голову незнакомец, — не успел представиться, капитан-лейтенант, и теперь понял, что вы не имели и представления о том, к кому доставили вас.

Стас Гагарин согласно кивнул и замер в ожидании.

— Я — адмирал Нахимов, — просто сказал человек в джинсовом костюме. — И вот уже несколько часов командую Черноморским флотом. Об этом, правда, флот пока не знает, приказ объявят утром, в восемь ноль-ноль, после подъема Андреевского флага.

«Ну и ну!» — успел подумать молодой Станислав Гагарин.

— К тому времени, — улыбнулся адмирал Нахимов, — будет готов и новый мундир. Прежний мой устарел и вызовет лишние пересуды. Пока вот щеголяю в чем придется, капитан-лейтенант. Впрочем, с этой минуты вы производитесь в капитаны первого ранга!

— Служу Отечеству! — рявкнул Стас, несколько ошеломленный не столько присвоением внеочередного звания, сколько тем, что попал под начало загадочному адмиралу.

— Разрешите вопрос, — обратился он к комфлота. — Вас зовут Павел Степанович, наверно?

— Почему же, наверно? — усмехнулся Нахимов. — Именно так и называют — Павел Степанович Нахимов…

— А величать вас следует товарищ? — не унимался решивший поставить точки над «и» Стас Гагарин. — Или вашим превосходительством, господином?

— Будем с вами современными людьми, каперанг, — ответил адмирал Нахимов, подошел к только что произведенному звание «капитана всех морей» помощнику и положил ему руку на плечо, как бы посвящая в рыцари без страха и упрека, в борца за истину и справедливость, морского ратника Отечества. — Хотя я прибыл из прошлого века, здесь, в Новой России я, разумеется, товарищ.


Утром шестого июня на кораблях Черноморского флота был зачитан приказ. Он был предельно прост и Лаконичен и потому навсегда вошел в историю.

«Командую флотом я! Адмирал Нахимов».

За два часа до подъема корабельных флагов батальоны морской пехоты заняли ключевые и опорные пункты Севастополя. Попытались было сопротивляться самостийники в базе украинских морских сил, но и там до выстрелов дело не дошло.

Узнавшие о том, что флот находится теперь в надежных руках, жители знаменитого города ликовали, а полковник Иван Ермаков, еще три года назад избранный председателем городского совета, прибыл в штаб флота и вручил адмиралу Нахимову символический ключ от Севастополя.

Симферополь отозвался поздравлением адмиралу Нахимову со вступлением в высокую должность, Республика Крым благословляла нового комфлота.

Иной была реакция Киева и Москвы.

От последней примчался приказ отрешить от должности самозванца, арестовать и под конвоем доставить в столицу для предания военному суду.

Оформили сие указом президента, метал громы и молнии коммерсант-десантник, исполняющий обязанности министра обороны, но как и прежние указы и сию грозную указивку выполнить было некому — власть в Севастополе была у флота, а флотом командовал адмирал Нахимов.

Киев решил проявить гайдамацкую крутость и наказать бунтовщиков по-гетьмански строго.

Предатель российской армии, украинский хмырь-министр с рыбьими глазами и русской, увы, фамилией, отважился еще Раз показать миру уровень собственного падения — вознамерился разбомбить непокорный город.

Нашлись проходимцы и среди летчиков, которым военные власти гетьмана посулили по тысяче долларов за боевой вылет. Для развращенных многолетним словословием Его Величеству Доллару бывших советских летчиков, изменивших присяге, зеленый блеск американских баксов затмил и долг, и честь, и обыкновенное чувство добра и справедливости.

Пожелавших обрушить за тысячу долларов бомбы и ракеты на головы сограждан набралось на эскадрилью СУ-двадцать пятых Украинской воздушной армии. Они и вылетели из-под Львова наказать непокорный Севастополь.

Двадцать пятый сухой — грозный и опасный для противника самолет. Огневая мощь его безмерна. Эскадрилья подобных машин была в состоянии стереть в порошок Севастополь.

Но самолеты еще заправлялись, когда каперанг Станислав Гагарин получил от верных людей известие о карательной акции, которую предпринял потерявший голову гетьман.

Свежеиспеченный капитан первого ранга — морские пехотинцы выдали ему пятнистую одежду, а по три звезды на матерчатый погон помощник адмирала прикрепил собственноручно — немедленно доложил о будущем налете командующему флотом.

— Ты этого хотел, Жорж Дандэн, — с усмешкой произнес Павел Степанович, и Стас Гагарин уважительно глянул на адмирала: реплика из пьесы французского драматурга, которую известным образом употребил Карл Маркс, была и его любимым выражением тоже.

— Поднимите морскую авиацию в Донузлаве! — приказал генерал-лейтенанту Широкову, шефу авиации флота, адмирал; Нахимов.

В первые часы совместной службы с адмиралом, теперь уже облаченным в современный мундир с тремя мухами на каждом погоне, Станислав Гагарин удивлялся высокому уровню современных морских знаний, которыми обладал и которые мастерски использовал Павел Степанович. К этому времени скиталец во времени уже прочитал роман старшего двойника «Вторжение», ознакомился в рукописи и с «Вечным Жидом», знал почти всё, что было известно сочинителю о Зодчих Мира, Звезде Барнарда, товарище Сталине, монстрах и ломехузах, а с бывшим вождем германского народа общался постоянно.

Потому не удивило нашего героя явление легендарного адмирала нынешнему народу, так уставшему от засилия карликов с великанскими амбициями и бугаев-остолопов с карликовыми — размером с биллиардный шар! — мозгами.

Люди тосковали по сильным личностям, их попросту тошнило от местечковых лидеров, не знающих ни чести, ни чувства собственного достоинства, лижущих ботинки, а порой и задницу вашингтонским боссам, преданно заглядывающих им в глаза, чтобы угадать очередное желание заокеанских дерьмократов.

Но коль не стало в Отечестве пророков, вернее, новые еще не проявились, то Зодчие Мира принялись вызывать их из славного прошлого Российской Державы.

Так понимал возвращение Павла Степановича начинающий сочинитель — теперь им я вряд ли уж буду, — с грустной горечью подумал Стас Гагарин — и одинокий штурман был, разумеется, прав.

Прочитав его мысли однажды, адмирал Нахимов сказал:

— Проходил специальную подготовку, конечно… Морскую академию в Ленинграде, закончил экстерном, генштабистскую подготовку получил в Москве, опять же на боевых кораблях всех классов побывал. В иных, естественно, обличьях.

Поэтому не архаичный я адмирал, каперанг, из прошлого века, хотя и прибыл в Россию оттуда, а самый что ни на есть современный…

Оно и видно было.

Корабли флота с первых минут после знаменитого нахимовского приказа жили в режиме готовности номер один и боевой тревоги.

…Повинуясь воле комфлота, самолеты морской авиации поднялись с ВПП — взлетно-посадочных полос Донузлава — и встретили долларовых наемников, идущих на разбой со стрыйского аэродрома, что находится близ красивого города Львова.

Давно известно, что за доллары воевать — на порядок — и больше! — пониже результаты получаются, потому как дух слабее — при равном мастерстве! — нежели у тех, кто в драку идет, честь и достоинство Родины защищая… Тут уж ни прибавить, ни убавить, историю не перепишешь, в ней, истории, всё поучительно. И давно доказано: наемники не могут быть сильнее патриотов.

Две трети самолетов сбили соколы Широкова, не дав им долететь до крымских берегов, отправив безнадежные обломки первоклассных коршунов конструктора Сухого в аиды неживого слоя древнейшего из морей.

Случился при этом и казус, без них на войне не бывает. Один из стрыйских сухих дотянул до Тарханкутского мыса и грохнул маячную башню, вывел из строя путеводный огонь.

Узнавший об этом капитан первого ранга Станислав Гагарин немедленно распорядился еще до наступления ночи восстановить маячное хозяйство и сызнова зажечь огонь по временной пока, разумеется, схеме.

Судоходство на Русском море не должно было никоим образом нарушаться, ибо у тех, кто овладел Черноморским флотом, миролюбивые имелись намерения.

А прорвавшиеся к полуострову самолеты встретили зенитные батареи, и на дальних подступах к городу ракеты класса «земля-воздух» отправили тех, кто мечтал о зеленых, видимо, в преисподнюю, ибо изменников Родины, поднявших, тем более, меч на ближних, ни в рай, ни в чистилище не пускают.

А Севастополь даже не заметил и никогда не узнал о крылатой армаде, которая шла из-под Львова, угрожая жителям города карой за мужество и постоянство.

Ни гетьман с Днепра, ни кремлевский «всенародно любимый» выводов должных из неудачного полета не сделали. Они по-прежнему метали громы и молнии в адрес крымчан и самозванца-адмирала, присвоившего имя легендарного флотоводца, а дерьмократическая пресса и панельное телевидение изощрялись в придумывании небылиц, имеющих целью доказать, что новый комфлота — бывший начальник тыла из Североморска, посаженный во время оно за решетку в связи с расхищением технического спирта.

Счет шел не только на дни и недели, время дробилось на часы и минуты.

Военные и политические страсти нарастали снежным комом, простим самим себе зимнюю терминологию, ведь лето, правда, недостаточно жаркое в этом году, с холодными дождями, было в разгаре.

Верховный Совет Республики Крым еще раз подтвердил решение отделиться от Украины и призвал Россию взять исконно принадлежавший ей полуостров под юридическое крыло.

Глава российских депутатов заявил, что парламенту решить такое не под силу, пороху, мол, не хватает, надо созывать внеочередную сходку, российский, стало быть, съезд. Но тут вмешался президент, издал указ, в котором заявил, что любые территориальные вопросы решать впредь будет исключительно единолично, и созывать любые съезды в столь сложный, мол, период Смутного Времени он, первый в истории государства и всенародно любимый президент, считает нецелесообразным.

Тут обнаружился интересный раскол парламентариев по принципу жительства. Триста депутатов, которые решили сдать мандаты, их в народе тут же прозвали иудами, были москвичами.

Чем их соблазнили президентские власти — вопрос особый.

Но всех народных депутатов на местах призвали на ковер прокуроры и отобрали обязательства не выезжать из регионов в столицу.

Не получив ответа из Москвы, крымчане заявили о полной независимости от кого-либо, на всякий случай подали в ООН прошение о приеме в мировое сообщество, и в тот же миг офицерское собрание флота высказалось за переход под юрисдикцию нового суверенного государства.

Молодая и скромная по размерам республика приобретала мощный современный флот, составляющий одну десятую военно-морской твердыни Великого Союза.

Гетьманская Украина и демократическая Россия ответили на сей акт крымского и флотского своеволья блокадой полуострова с севера, перекопский перешеек был перерезан. Но главная беда заключалась в том, что, в Крым перестало поступать топливо для кораблей, горючее для электростанции, железнодорожная связь прервалась, самолеты с севера в Симферополь больше не прилетали.

— Что будем делать? — спросил Павел Степанович тридцатитрехлетнего каперанга.

— Бороться, — просто ответил недавний штурман Мурманского тралфлота. — Имею кое-что предложить, товарищ командующий флотом…

VII

— Что мы здесь собираемся делать? — спросил Станислав Гагарин, когда после обмена приветствиями с вождем, они направились к крыльцу, которое украшало виллу в Яремче, куда чудесным образом доставил сочинителя милицейский — на самом ли деле? — лейтенант.

— Размышлять о судьбах мира, понимаешь, — хмыкнул Иосиф Виссарионович. — Рассмотрим сложившуюся ситуацию, обсудим детали и факторы, поиграем в геополитические, понимаешь, игры.

— С вами вдвоем? — спросил сочинитель, украдкой взглянув на часы, которые неизменно показывали без пятнадцати двенадцать.

Он даже засомневался, идут ли часы вообще, хотел поднести к уху, но сдержался, не захотел мельтешить и суетиться перед Отцом народов.

— Почему вдвоем? — ответил Сталин. — Там уже партайгеноссе Гитлер и пан Бжезинский за чашкой, понимаешь, кофе толкуют.

— Надо бы подготовиться, — проворчал я. — Все-таки известный геополитик и антисоветчик номер один. Самый большой враг Советского Союза — так и назвал себя. Я читал интервью с ним во львовской газете «Высокий Замок» за третье июня.

— К подобным встречам и разговорам вы всегда готовы, партайгеноссе Гагарин, — неторопливо отозвался Сталин, остановился, повернулся и взял меня двумя пальцами за клапан нагрудного кармана рубашки. — А на часы не смотрите, понимаешь… Ваше время в Трускавце остановилось. Сколь бы мы ни пробыли в Яремче, там, подле униатской, понимаешь, церкви окажетесь ровно без пятнадцати двенадцать. И на встречу с генералом Мотринцом не опоздаете… Как вам, кстати, этот прикарпатский милиционер и письмéнник?

— Писатель он явно талантливый, а вот милиционер… Мне кажется — хороший, — осторожно определил я.

— Мне тоже так кажется, — согласился Иосиф Виссарионович, и тут на крыльце возник Гитлер.


Пан Бжезинский был взволнован и возбужден.

Говорили мы с ним на английском.

Впрочем, иногда в разговоре возникали польские, немецкие и русские фразы, которые как бы иллюстрировали геополитическую сущность и масштабность беседы.

Когда Адольф Алоисович пригласил нас в гостиную, временный хозяин виллы, посетивший историческую, понимаешь, родину, сидел за инкрустированным под шахматную доску столиком, отстраненно уставившись взглядом в чашку с дымящимся кофе.

В хрустальной вазе желтели любимые мной сухарики из белого хлеба, матово поблескивал серебряный поднос со сливочником того же металла, кофейник и три, такие же как у пана Бжезинского, но пустые пока чашки.

— Пан находится в некоем, как принято говорить сейчас, обалдении, — негромко проговорил Сталин, когда мы вошли в гостиную, — но держится, понимаешь, стойко…

— Мне удалось его несколько успокоить и просветить по поводу нашей с Йозефом миссии, — мысленно передал мне Гитлер.

Громко, вслух, он сказал:

— Вот и наш молодой друг, пан Бжезинский. Русский письменник из Москвы, мистер Станислав Гагарин.

Директор Института стратегических исследований, бывший помощник президента Соединенных Штатов по вопросам национальной безопасности, высокий и сухощавый, я бы даже назвал его поджарым, типичный поляк, стремительно поднялся и сделал навстречу мне три широких шага.

J am glad to see you, sir дипломатически улыбаясь, как бы произнося английское слово сыр, звучащее как ч-и-и-з, проговорил экс-помощник президента.

С нескрываемым любопытством и смешанными чувствами смотрел я на легендарную личность, на этого незаурядного — чего уж тут сие отрицать! — человека, который, по его же собственным словам, был самым большим врагом Советского Союза.

«А как сейчас? — невольно подумалось мне. — Кто вы, доктор Збигнев?»

— Зовите меня товарищем, пан Бжезинский, — неожиданно для самого себя сказал я по-русски американскому поляку.

— Товарищ — это хорошо, — с легким акцентом и приветливой улыбкой произнес он.


Мы пили кофе и мирно толковали о том, что произошло за минувшую половину века, о том, что происходит сегодня и произойдет завтра.

— Когда на бункер рейхсканцелярии валились снаряды и бомбы моего друга Иосифа Сталина, — говорил вождь германского народа, — в конце апреля 1945 года я написал в завещании, что с разгромом Рейха и появлением националистических движений в Азии, Африке и, быть может, в Южной Америке в мире будут существовать только две Великие Силы, способные противостоять друг другу — Соединенные Штаты и Россия.

— То так, — кивнул Збигнев Бжезинский. — То верно…

— Просрали Россию, — проворчал товарищ Сталин и глухо выругался. — Пришмандовки, понимаешь, и курвецы, сволочи гуманные… Общечеловеки, универпеды мать бы их налево, интергомики!

Я промолчал, вроде как здесь молодой еще по званию.

— Законы, как исторические, так и географические, предположил я в сорок пятом, — продолжал фюрер, — неизбежно приведут обе страны, эти грандиозные силы к противодействию не только в военном отношении, но и в экономической, а также в идеологической сферах.

И эти же самые законы вынудят обе эти великие силы стать врагами Европы.

— Так, — вновь согласился президентский экс-помощник.

— Поэтому вполне закономерно, что рано или поздно Америка и Россия начнут добиваться поддержки от единственно стоящего народа, сохранившегося в Европе — немецкого народа. Я говорил это в завещании для того, чтобы подчеркнуть: немцы любой ценой должны избежать превращения в марионетку, действующую в интересах того или иного лагеря.

Завещание Гитлера я читал прежде и перечитывал относительно недавно, и меня всегда поражало не только полное совпадение прогноза фюрера, сотворенного им перед смертью, но присущая нашему времени терминология.

— Нынешнюю Германию марионеткой, увы, не назовешь, — воспользовавшись минутной паузой, вклинил я существенную реплику-поправку. — И реваншизмом попахивает знатно…

— Это и должно было случиться, — вздохнул Адольф Алоисович. — Хотя немцы и предали меня в сорок пятом, впрочем, сие случилось гораздо раньше, я верил в германскую благоразумность и тевтонские основательность и практицизм.

— Не следовало тебе, Адольф, задираться в тридцать девятом, — покачал головой товарищ Сталин, доставая из кармана неизменного френча защитного цвета трубку и отправляя её в рот. — И со мной ссориться, понимаешь, тоже… Скромнее надо было быть, скромнее! Тихой, понимаешь, сапой прибирать мир к рукам, как делал это я, Иосиф Сталин, как делают это сейчас твои земляки, лидеры Федеративной, понимаешь, Германии.

Гитлер оттолкнул от себя чашку с недопитым кофе так, что черный напиток выплеснулся на двухцветные клетки шахматного поля.

— Во всем случившемся виновато еврейство! — вскричал Адольф Алоисович, и я вспомнил эту сакраментальную фразу из его завещания.

Адольф Гитлер резко встал на ноги, прошелся по гостиной, затем остановился перед нами, засунув правую руку за борт цивильного пиджака стального цвета, в который фюрер был на этот раз облачен.

Костюм дополняли белая сорочка и коричневый галстук, завязанный крупным узлом, щегольские черные туфли.

Камуфлированное облачение, в котором я привык видеть фюрера в Этом Мире, выглядело бы на вилле в Яремче, мягко говоря, неуместным.

Пан Бжезинский был одет в точно такой же костюм, разве что галстук у него отличался палевым окрасом.

— Неправда, что я или кто другой в Германии хотел войны тридцать девятого года! — с силой произнес Гитлер, нависая над нами, продолжавшими сидеть неподвижно над чашками кофе, вписанными в символическое шахматное поле. — Мировая война была спровоцирована исключительно теми государственными деятелями, кто либо сами были евреями, либо действовали в еврейских интересах…

Я возлагаю на международное еврейство полную ответственность за развязывание Второй мировой войны!

— Только без антисемитизма! — предостерегающе поднял руку Станислав Гагарин. — Не поднимайте пресловутый еврейский вопрос… Меня от него тошнит! Нельзя ли обойтись без ссылок на козни вечно кем-то и куда-то якобы гонимого малого народа?

— К сожалению, этот вопрос постоянно возникает, едва затевается любой разговор на геополитические темы, мистер, простите, товарищ Гагарин, — развел руками пан Бжезинский. — Скользкая, хорошо понимаю, тема, я бы сам предпочел ее не касаться, но полагаю: лишний упрек в антисемитизме партайгеноссе Гитлеру уже не повредит.

— Ни Адольф Гитлер, ни товарищ Сталин не были зоологическими юдофобами, хотя именно такими вот уже десятилетия пытается представить их еврейская, понимаешь, пресса, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Продолжай, товарищ Гитлер. Только садись, пожалуйста. В ногах, понимаешь, правды нет. Садись, дорогой…

Адольф Алоисович послушно вернулся на место.

Он сказал:

— Еще в сорок пятом я утверждал, что с идеологической точки зрения трудно определить, что для Германии более вредно: еврейский американизм или еврейский большевизм. Возможно, что под влиянием событий русские полностью избавятся от еврейского марксизма, но только лишь для того, чтобы возродился панславизм в его самом свирепом и ненасытном виде.

«Насчет панславизма, конечно, товарищ фюрер загнул, — подумал я. — К сожалению, среди соотечественников и сколько-нибудь приличную толику патриотов не соберешь, а так необходимого русскому народу национализма и в помине нет, его и в микроскоп не обнаружишь. Без здорового же, спокойного, уверенного в себе национализма народу нашему хана! Слопает его без остатка меньшáя, но хищная братия…»

— Что же касается американцев, — продолжал меж тем бывший вождь рабочей партии Германии, — то, если янки не избавятся, завещал я полвека назад, от ига нью-йоркского еврейства, их ждет гибель еще до наступления поры зрелости.

Тот факт, что американцы обладают колоссальной материальной силой при явном отсутствии интеллигентности, невольно наводит на мысль о ребенке, пораженном слоновой болезнью.

Не суждено ли этой цивилизации, спрашивал я в сорок пятом году, погибнуть столь же быстро, как она развилась?

Но если Северной Америке предстоит погибнуть, ее падение откроет невиданные возможности для людей желтой расы. С точки зрения как юридической, так и исторической, они будут действовать с помощью тех же аргументов, что и европейцы, когда те захватили западный континент в Шестнадцатом веке…

Совершенно ясно, что в этом жестоком мире выживут только те белые народы, а мы с вами принадлежим именно к этим народам, которые умеют страдать и сражаться даже тогда, когда положение кажется безнадежным, именно мы имеем шанс на спасение и процветание.

Но только те народы имеют право говорить об обладании такого рода качествами, которые способны вытравить из собственных организмов смертельный яд еврейства!

Наступило молчание.

Пан Бжезинский опустил голову и пальцем размазывал по шахматной поверхности стола кофейную лужицу, которая выплеснулась из гитлеровской чашки.

Я хотел было снова вякнуть о том, что давайте, мол, обойдемся без еврейской темы, дабы нас чего доброго не зачислили скопом в пресловутое общество «Память», но повторяться не хотелось да и не было уверенности в том, что окажусь прав, проводя в компании этих гросс-политиков собственную, столь мягкотелую и страусовую политику.

Нарушить молчание решился товарищ Сталин.

— Ты оказался замечательным пророком, Адольф, — наставительно поднял указательный палец Отец народов. — То, о чем ты писал в завещании, заверенном четырьмя свидетелями в четыре часа утра 29 апреля 1945 года, в основном подтвердилось, понимаешь, дальнейшим развертыванием событий во второй половине Двадцатого века.

Полагаю, что Россия не вернется на путь ортодоксального марксизма, но оставит в народной, понимаешь, идеологии примат общественного над частным, будет развиваться в направлении и социалистическом, и национальном.

— Национал-социалистическом? — насмешливо дерзнул подначить вождя Станислав Гагарин.

Но Иосиф Виссарионович, сам любивший порой остро поддеть собеседника, иногда от таких сталинских гуморов собеседник впадал в предынфарктное состояние, товарищ Сталин шутки моей не принял, сурово насупил брови.

— Не смешно, молодой человек, — строгим тоном произнес вождь. — Россия — архисложное государство, Великая, понимаешь, Империя, наделенная — как тут ни крути — тысячелетней историей. Наша Держава существует дольше любой известной человечеству империи, пережила все известные на ее одиннадцативековом, понимаешь, пути государства, о которых помнят лишь учебники истории…

Но почему, спросите вы товарища Сталина, откуда сие историческое упрямство? Благодаря исключительно незыблемой национальной доминанте русских. Суть её заключается, понимаешь, в двух диалектических составляющих. С одной стороны — уживчивость русских с другими народами, отсутствие амбиций, с другой — сокрушающий любые барьеры бешеный и беспощадный вал народного, понимаешь, гнева по отношению к тому, кто попытается сломить душу русского народа.

Русские перенесут любые материальные невзгоды, только неминуемо взорвутся, понимаешь, если обнаружат, что враг покушается на их национальные святыни.

— Об этом знал еще Бату-хан, который приказывал охранять русских священников, ни в коем случае не грабить христианские храмы, не оскорблять релегиозных чувств попираемых моголами-таурменами руссов, — заметил я, вспомнив описанный мною в романе «Память крови» разговор Бату-хана и летописца Верилы в храме Ивана Богослова.

— Этого не учли мои предки, — проговорил со вздохом пан Бжезинский, — когда веками пытались — и упрямо пытались! — окатоличить, изменить менталитет белоруссов и украинцев, разыграть восточную геополитическую карту.

— И результат налицо, — усмехнулся Адольф Алоисович. — Великая — от моря и до моря! — Речь Посполита оказалась в ранге третьеразрядного государства на задворках Европы… И хотя вы теперь американец, пан Бжезинский, вам Должно быть обидно за геополитический просчет исторических прадедов. А все от национального самодовольства, которого — и тут генералиссимус прав — не было и нет у русских. Потому они и непобедимы!

Что вы об этом скажете, пан Бжезинский, самый большой враг Советского Союза?

Надо отдать ему справедливость — держался пан Збигнев молодцом. Разумеется, внутреннее потрясение было огромным. Шутка ли, находиться в обществе двух гениальных политиков Двадцатого века, мистическим, непостижимым образом явившихся вдруг с Того Света и как ни в чем не бывало распивающих с ним кофе за шахматным столом.

Тут надо обладать крепкой психикой и огромной выдержкой, и пан Бжезинский обладал и тем, и другим.

На меня, мелкую птаху, пан Збигнев внимания почти не обращал, разве что в порядке формального гостеприимства. Поскольку, мол, эти двое взяли письмéнника с собой, значит, он им для чего-то нужен, потому и следует вежливо с его присутствием считаться, не более того…

— Вы правильно изволили подчеркнуть, мистер, простите, товарищ Гитлер, — заговорил профессор Бжезинский. — Да, враг, но кого? Советского ведь Союза, а не России… Наша борьба была идеологической. Теперь, когда враждебный Западу марксизм повержен, отношения России и Америки изменились, и господин Козырев верно называет нас партнерами.

— На господине Козыреве висит полный букет деяний, предусмотренных статьёй шестьдесят четвертой Уголовного, понимаешь, кодекса Российской Федерации, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Впрочем, это общая для многих его сообщников, вознесенных к власти вашей перестройкой, статья, пан Збигнев. Измена Родине, понимаешь!

— Ты прав, Иосиф, — сказал Гитлер. — И Россия никогда не будет партнером Америки. Сырьевым ее придатком, свалкой для ядерных отходов, поставщиком мозгов и промышленных рабов — да! Но это в теории, к разработке которой вы приложили столько усилий, пан профессор.

Русские предпочтут погибнуть, исчезнуть с лица Земли, но покориться не смогут. У них иная геополитическая роль. И моя роковая ошибка в том, что я, как фюрер германского народа, не сумел этого предвидеть, увы…

— Не казни себя за недомыслие, Адольф, — усмехнулся Иосиф Виссарионович и ласково тронул фюрера за рукав пиджака стального с переливом цвета. — Не ты первый, понимаешь, не ты последний…

А противоречий между Америкой и Россией, будь последняя монархией, понимаешь, либо президентской республикой, не счесть. И в Европе, где Штаты давно уже правят бал, и в Африке, откуда русские практически ушли, в Тихоокеанском бассейне. Я не говорю уже об арабском мире…

Вам, к сожалению, не сидится дома, пан профессор. Зудит в одном месте у американцев, подстегиваемых такими политиками, как вы, а у вас, понимаешь, зуд сей носит генетический, наследственный характер, и тут вы сходитесь с коллегой Киссингером. Не правда ли?

— Так то есть, — наклонил голову директор Института стратегических исследований в Вашингтоне.

— Позвольте мне, — вклинился я в разговор. — Прочитал ваше интервью, пан профессор, во львовской газете «Высокий Замок» за третье июня… Обратил внимание на ваши слова о том, что «…для России… не существует проблем в отношении самостоятельности государства. Проблема, сказали вы, в другом: способна ли Россия, конечно, после периода трудностей, стать настоящим демократическим государством или снова вернется к автократическим и империалистическим традициям». Конец цитаты.

В связи с этим — кстати, благодарю за пожелание обрести России самостоятельность — вопрос, как говорят у нас в торговом флоте, на засыпку. Являются ли Соединенные Штаты империалистическим государством?

— Безусловно, — честно ответил Збигнев Бжезинский.

— Больше вопросов не имею, — чинно склонил я голову.

— Погодите, дружище, — вмешался Гитлер. — Это вы не имеете, поскольку вам ясно, что статус империалистической страны предполагает статус международного жандарма, в которого заокеанский оплот Мирового Капитала давно уже превратился. Одна роль янки на Балканах чего стоит… Кстати, передайте малышу Клинтону, пусть будет поосторожнее в угрозах сербам, перестанет бряцать оружием. Я держал в Югославии тридцать отборных дивизий, опирался на хорватов, предателей Славянского Союза, только вот справиться с тёзкой моего друга, Иосифом Броз Тито, не сумел.

Так вот, передайте Биллу Клинтону — умнее надо быть, умнее…

Поймите меня правильно, пан Збигнев, но ваши соотечественники, обуянные патологическим стремлением разрушить традиционную европейскую культуру с помощью дебильного голливудского кино, пошлой, искажающей психику молодежи музыки, бездуховной философии потребления ничем не отличаются от варваров раннего средневековья, от татаро-монгольских пришельцев, от которых прикрыла Европу многострадальная, но Великая Русь.

Вы гунны и печенеги Двадцатого века!

Профессор Бжезинский молчал.

Мне бы хотелось самому высказать подобные мысли, я полностью разделял то, что сказал польскому янки партайгеноссе фюрер, и часто вспоминаю штатовскую комедию о длинноносом пожарнике, которую смотрел с американцами в ровенских Сарнах, где уничтожались вездеходы — носители неуязвимых подвижных для ракет СС-20, славных «Пионеров», поставленных на вооружение маршалом Толубко.

Но что значили для Бжезинского доводы неизвестного ему письменника из России? А вот аргументы из уст неводомо как очутившегося на Земле Гитлера — это вам не бык на палочке, не кот, извиняюсь, начихал…

— Мужики, — по-свойски воззвал я к собеседникам, — давайте не будем, мужики… Мы чего сюда собрались — гостю вильной Украины разборку учинять? Мы знаем, кто есть пан Збигнев, и пан профессор понимает, кто есть он, трезво оценивает наше к нему отношение. Давайте-ка спросим его, что думает пан американец о стратегическом развитии будущих событий. В конце концов, мистер Бжезинский есть профессиональный прогнозист, ему и геополитические карты в руки.

Впервые экс-помощник президента более внимательно посмотрел на меня, в глазах его промелькнуло нечто, напоминающее благодарность.

— Благодарю за доверие, — церемонно склонил он голову, адресуясь ко всем троим, на этот раз и ваш покорный слуга не выпал из поля профессорского зрения.

— С точки зрения сиюминутной и империалистической в интересах Америки поддерживать центробежные силы, которые разорвали Союз и теперь стремятся разорвать Россию, принялись уже за Украину, — начал Збигнев Бжезинский. — Но с точки зрения дальней перспективы для человечества — делать этого совершенно нельзя.

Мне шестьдесят пять лет… Еще не поздний вечер, но жизнь в основном осталась позади. Но у меня есть дочь Мика, тележурналистка в компании CBN, сыновья Ян, политолог в Киеве, и Марек, преподающий политические науки в Варшаве… Приходится думать о них и их детях.

В чем я безусловно уверен: украинские лидеры просто обязаны свернуть пропаганду антирусских настроений — это я рекомендовал бы и польскому руководству — и вернуться к идеям Богдана Хмельницкого. Находясь на Украине, я много раз беседовал с так называемыми простыми людьми. Они далеко не просты, эти рабочие и крестьяне, а также служащие замечательного места, в котором мы с женой Эмилией сейчас отдыхаем. Все они, увы, за тесный союз с Россией… Мы, американцы, честно признаюсь, находились в плену собственной пропаганды, убеждая мир и самих себя, будто Советский Союз держался исключительно на коммунистической тирании. Нам зáстил глаза ложный ленинский тезис, будто старая Россия была тюрьмой народов.

— Собственно говоря, это и моя основная ошибка, — проговорил Адольф Алоисович.

— Конечно, — сочувственно покивав Гитлеру, продолжил профессор, — мы преуспели в развале Великого Союза, но теперь я хорошо понимаю — это была пиррова победа.

Опасность для мира, для человечества возросла немыслимо! Гражданская война в гигантской стране, буквально напичканной ядерными боеголовками, есть немыслимая, смертельно опасная для планеты альтернатива…

— Зодчие Мира, которых мы представляем, понимаешь, на Земле, уже допускают, что подобное может иметь место, — спокойно сообщил Иосиф Виссарионович.

— Вот видите! — воскликнул Збигнев Бжезинский. — И если Земля погибнет, я буду считать себя одним из виновников мировой катастрофы… Не так ли?

— Безусловно, — подтвердил Гитлер.

— Что же мне делать?! — растерянно вскричал профессор.

— Рекомендовать, понимаешь, Клинтону оставаться благоразумным… И не подзуживать, понимаешь, российских и украинских правителей-дебилов, не поощрять диктаторские замашки у предателей-перерожденцев.

— Грешить гораздо проще, нежели искупать грехи, пан профессор! — сурово заключил Иосиф Виссарионович.

VIII

Капитан либерийского — по флагу и месту регистрации судна — танкера Стивен Кавабата был гражданином Соединенных Штатов японского происхождения. Рожденный белой женщиной в славном и веселом Сан-Франциско, он полагал себя стопроцентным янки и чуточку стеснялся собственного отца, который был наполовину самураем, выбравшим накануне мировой войны желтолицую скво из племени чероки.

Стивен Кавабата находился в отменном расположении духа. Его «Блэк голд» благополучно покинул Одессу и уверенно лег на почти чистый зюйд, намереваясь благополучно миновать Босфорский пролив, пересечь карликовое и внутреннее Мраморное море между двумя воротами Понта Эвксинского и через Дарданеллы выйти на просторы моря Средиземного, на берегах которого и родилась современная европейская цивилизация.

Впрочем, Стивену Кавабате было абсолютно наплевать на мифы и традиции эллинского, а заодно и древнеримского миров, на античную историю и европейскую цивилизацию. Его танкер-тридцатитысячник волок из размятой пресловутой перестройкой Страны Советов добрую толику тех нефтепродуктов, которые заботливая сеструха Россия поставила строптивой, наяренной незалежниками-психопатами сестренке Украине.

При содействии мистера Хэйма Альтшулера, бывшего малороссийского земляка из Бердычева, а ныне владельца фирмы «Севен энд фоти», негласно входящей в сферу колумбийского наркосиндиката, российская нефть была продана в третьи руки, пожелавшие остаться анонимными.

При этом лидер незаможников, он же гетьман усей Вкрайны, собственноручно одобривший аферу века, потребовал его долю в твердой валюте поместить в тот швейцарский банк, где уже хранилась тщательно оберегаемая секретными кодами энная крупная сумма, отложенная вождем украинского люда на черный день: ведь он с первого дня движения знал, что жовто-блакитными его дни будут относительно недолго.

Но капитану Кавабате были глубоко безразличны душевные терзания — буде они вообще существовали — киевского дядьки.

Помимо обычного капитанского жалованья, которое он получал по контракту с зафрахтовавшей его фирмой Хэйма Альтшулера, кэп Стивен имел от внешне неопасной, но в некоей степени и щекотливой операции, дополнительный гонорар.

Конечно, мастер догадывался о том, что настоящий рейс далеко не безупречный, знал он и в какое сообщество входит фирма «Севен энд фоти», но предпочитал помалкивать даже наедине с собой, тем более, что документы на груз были в порядке, и его, капитана, миссия состояла лишь в том, чтобы принять нефть в танки и выгрузить ее в Неаполе согласно коносаментов — грузовых документов, надежно заполненных жуликоватыми — и об этом была давно осведомлена мировая морская общественность — одесситами.

Июньское солнце ласково, но достаточно убедительно намекнуло стоявшему на ходовом мостике капитану о том, что необходимо снять фуражку с белым верхом и подставить под мягкие еще лучи темноволосую шевелюру. В сорок пять лет Стивен Кавабата был весьма крепким мужчиной и держал на «Черном золоте» двух стюардесс — изящную лаотянку из Сингапура и длинноногую норвежку с белокурыми локонами из Тромсё. Капитана, который называл девушек лёд и пламень, дочери севера и юга обслуживали по особому, им лично составленному графику, где были предусмотрены и такие дни, когда мастер предоставлял себя сразу обеим.

У Стивена Кавабаты, гордившемся собственным постоянством, были подруги-жёны в Сан-Франциско и Кейптауне, Гонконге и Нью-Йорке, в Осло и Копенгагене, в Марселе и Гаване, но это иная тема, выходящая за пределы наших интересов.

Полчаса назад романтическая Сольвейг покинула каюту капитана, и довольно щурясь и едва ли не фыркая, будто мартовский кот, кэптин выбрался в рулевую рубку, спросил для порядка у вахтенного штурмана курс, хотел было взглянуть на карту, но поленился и стоял сейчас на левом крыле мостика. Переполняемый сладостной негой, Кавабата смотрел туда, где рано или поздно должен был возникнуть легендарный Константинополь с величественным храмом Святой Софии, превращенный мусульманами в не менее священную мечеть.

Серый силуэт военного корабля по траверзу Кавабата поначалу не заметил.

Точно такой же засек штурман, стоявший на противоположном, правом крыле. Тридцатилетний негр-коротышка, который едва доставал головой до ветрового отсекателя мостикового фальшборта, неожиданным для подобного малыша-недоростка басом крикнул через обе раскрытые двери рулевой рубки:

— На траверзе военный корабль, сэр!

Тут капитан и обнаружил такой же — это были ракетные корабли — несшийся к «Блэк голду» с другой стороны.

— Что-то случилось, — сказал Стивен Кавабата и аккуратно водрузил белую капитанку на прежнее место. — Вы, Томас, не прихватили часом ихнего кардинала — основателя Одессы?

— Предпочитаю прихватывать на берегу молодых красоток, сэр, а не замшелых, пусть и исторических кардиналов, сэр, — ответил, ухмыляясь, чернокожий полукарлик с большущей, подстать мастеру, жеребячьей силой.

В его ответе капитан усмотрел явный намек, штурманам стюардессы не полагались. Но сейчас ему было не до анализа остроумностей Томаса Сэнда, и Стив Кавабата пропустил слова его мимо ушей.

Корабли с андреевскими флагами быстро приближались.

— Дайте пока средний ход, Томми, — распорядился капитан. — Ставлю ящик виски «Лонг Джон» против банки «Будвайзера» — они прикажут нам остановиться…

Внешне он был спокоен, главное, не потерять лица, но сердце у Кавабаты опустилось если не к пяткам, то в область кишечника, это точно…

Теперь уже явственно было видно, что это корабли русских, белое полотнище с голубыми полосами по диагоналям красноречиво свидетельствовали об этом.

Комбинацию из флагов Международного свода сигналов, означающую «Немедленно остановиться!», подняли на мачтах оба ракетных корабля.

— Стоп машина! — приказал Стивен Кавабата штурману-негру, и тот рванул рукоятку машинного телеграфа, установив ее в вертикальном положении.

Радиостанция УКВ, размещенная в рулевой рубке и включенная на шестнадцатый канал, приняла на мостик спокойный голос русского моряка:

— Приказываю лечь в дрейф! Приготовиться принять катер с группой досмотра! Малейшее неповиновение — и я открываю огонь…

— Ха! — сказал в сердцах капитан танкера. — Он открывает огонь… Да тут достаточно одной-единственной спички — и мы взлетим на воздух!

Радист «Блэк голд» давно уже вовсю пилил двумя пальцами, гонял пластинку ключа между контактами, тщетно пытаясь связаться с радиоцентром фирмы, но русские корабли запустили на полную мощность собственную аппаратуру, она срывала отчаянные попытки бывшего соотечественника одного из создателей радио, судового маркони, установить эфирное взаимопонимание.

Джузеппе Верди так и не сумел передать РДО о случившемся, хотя и перешел на аварийную частоту, благо приблизились первые три минуты молчания, между пятнадцатой и девятнадцатой каждого часа.

Никто не отозвался на сигнал «Save our souls» — Спасите наши души!

А тем временем, вооруженный десант морских пехотинцев занял ходовой мостик, немедленно опечатав при этом радиорубку, пост управления в машине, и команда — на всякий, так сказать, пожарный случай — была собрана в салоне, где за нею присматривали двое черноперых ребят с калашниками в руках.

Но эксцессов не возникло — и слава Богу… Усатый старший лейтенант проверил судовые документы и сообщил Стивену Кавабате, что он, капитан, участвует в афере века — вывозе ворованной у народа Украины нефти. Но поскольку капитан «Черного золота» суть лицо, так сказать, подневольное, правительство Республики Крым и командование Черноморского флота не возбуждает против Кавабаты и экипажа уголовного дела.

— Можете следовать к месту назначения, — спокойно и уверенно распорядился старлей-морпех, возвращая облегченно вздохнувшему капитану судовые документы. — Только без ворованной нефти.

— Как? — раскрыл рот Стивен Кавабата.

— А вот так, — ответил русский десантник и кивнул в раскрытую дверь рулевой рубки.

У выхода на крыло жались друг к другу светловолосая и смуглая обихаживанки кэптина Кавабаты, которых он вызвал на мостик поить кофе и угощать молодого офицера, отказавшегося от того и от другого. От третьего, очередь за этим безусловно не заставила бы себя ждать, русский моряк явно воздержался бы тоже…

Обе девушки глянули по направлению протянутой руки старшего лейтенанта и нервно прыснули.

С двух сторон заходили к «Черному золоту» для швартовки и перекачки груза два русских танкера размерами поменьше.

«Чур-чур меня! — мысленно воскликнул Стивен Кавабата. — Туда и сюда поперек, параллакс и алидаду вам в задницу, через канифас-блок дьявола Судканхэя и шпигат Медузы Горгоны!»

И оставаясь внешне спокойным, капитан «Блэк голд» разразился, не произнося вслух ни звука, сногсшибательным японо-индейским заклятьем.

Морские пехотинцы Черноморского флота принимали на палубе «Черного золота» швартовные концы русских танкеров.


Подобную операцию Стас Гагарин, облеченный неограниченными полномочиями каперанг, офицер для особых поручений при адмирале Нахимове, повторил и со вторым танкером, вышедшим с краденой нефтью из Херсона. Затем приданные кораблям десанты из морских пехотинцев захватили и опорожнили танкеры, отправленные из Новороссийска, было взято во временный плен несколько небольших нефтеналивных судов, которые пытались увезти национальное добро из Поти и Батуми.

Реквизированное дизельное топливо немедленно отправлялось на танкерах вспомогательного флота в Севастополь.

В считанные дни энергетический кризис в Крымской республике был ликвидирован. Флот получил возможность оперативно решать возможные боевые задачи: американские корабли беспрепятственно входили и выходили из Русского моря через Босфорский пролив.

— Да, это пиратство, — спокойно признал Станислав Гагарин на совместном заседании военного совета флота и постоянно работающей с моряками делегацией депутатов из Симферополя. — А задушить молодую республику, ликвидировать флот, который является гарантом безопасности Украины и России, Грузии с Абхазией — это как? Оказание нам гуманитарной помощи?

Необходимо потребовать от Киева и Москвы, народов обеих республик решить политический вопрос — отправить в отставку антинациональные и оккупационные по сути режимы!


…На Украине вовсю бушевали страсти. Подавляющее, большинство малороссов поддерживало требования донбасских шахтеров выразить недоверие президенту Кравчуку. Шахтеров поддержали металлурги, рабочие других отраслей промышленности, транспортники.

Руховцы и примыкавшие к ним партии шовинистического толка помалкивали, ибо понимали: их попросту разорвут в клочки, буде они попытаются противиться истинно всенародному движению.

И что вообще было неожиданным для щирых националистов — Западная Украина безоговорочно поддержала восточные области республики. Бастовали полиграфисты Львова и горняки Явора, станкостроители Закарпатья и металлисты Ровно, акции гражданского неповиновения начались в Дрогобыче, Ивано-Франковске и в Тернополе, именно там, где, как полагали руховцы, располагалась их основная социальная и политическая база.

Восстал и захватил власть в городе гарнизон Одессы. Между временным Советом рабочих и армейских депутатов, представителями офицерского собрания, горкомом коммунистической партии и киевскими властями начались переговоры об особом, вальном статусе знаменитого города.

В России было относительно спокойно. Президентская и парламентская противоборствующие стороны настолько увлеклись конституционным процессом, что не заметили, как медленно, но верно поднимается давление в гигантском котле, именуемом Российской Федерацией.

Но когда стало известно о захвате танкеров с нефтью, произведенных с ведома крымского правительства и командования флотом, Москва пригласила симферопольцев и представителей моряков на переговоры в столицу России.

Едва делегация оказалась во Внукове, она тут же, у трапа авиалайнера, была арестована по приказу российского президента.

И тогда адмирал Нахимов объявил о блокаде всех черноморских портов, блокаде южных ворот оккупированной проамериканским режимом России.

IX

Когда довольно крупный и вполне серый волк из кустов, окаймляющих лес, вышел на дорогу, я вовсе не удивился и, естественно, не испугался.

Не удивился потому, что находился на ближней от горного села Гукливое, что в Воловецком районе Закарпатья, полонине, и еще вчера слыхал разговор селян-горцев о волках, как законных, так сказать, владельцах окрестных буковых и смерековых, то бишь, еловых лесов.

Не испугался от того, что маю першее, как сказал бы мий малороссийский друже, средство от хищных зверей, оно и на злых собак действует бесповоротно, отнимает у них желание попробовать каково на вкус мое мясо. За недостатком времени и места не буду на сей счет распространяться, может быть, позднее опишу механизм, скажу лишь, что связано сие с повышением содержания адреналина в крови, коим я самостоятельно управляю, развертыванием особого биополя, направленным излучением мозга и еще кое-какими мелочами.

Волк был как волк, но я вдруг почувствовал, что сейчас он не ко времени заговорит по-человечьи.

Ситуация осложнялась тем, что следом за мною поднимался на полонину генерал Иван Мотринец. Михалыч нагнулся к придорожному откосу и щипал цветочки горного чабреца, который рос здесь в изобилии, и волка пока генерал не заметил.

Тем временем, волк, которому Мотринец не был виден тоже, раскрыл весьма авторитетную пасть, украшенную внушительными клыками, и отчетливо, вежливо и с достоинством произнес:

— Рад вас приветствовать в Карпатах, товарищ письменник!

— Здоровеньки булы, — отозвался я чуточку растерянным, но достаточно бодрым тоном. — Не ведаю, як вас кличут, пан волк…

— Разрешите представиться, — вытянулся по стойке «смирно» серый. — Оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф, личный адъютант партайгеноссе фюрера!

Мне явственно представилось при этом, как щелкнули каблуки начищенных сапог, хотя щелкать моему собеседнику было, разумеется, нечем.

— Интересно познакомиться, — искренне сказал я.

Об Иване Мотринце, естественно, никем не предупрежденном, я вовсе не подумал.

— Имею для вас конфиденциальную информацию, — продолжил тем временем оберштурмбанфюрер Вольф. — Прошу следовать за мною!

С этими словами, четко зафиксированными в моем сознании, серый легко прыгнул через придорожную канаву и скрылся в кустах.

И тут приблизился генерал с пучком чабреца в руке.

— Какие проблемы, Станислав Семенович? — спросил он.

— Волк, — односложно ответил я, прикидывая, как мне развивать события дальше, и с напряжением выжидая, что оберштурмбанфюрер, не дождавшись меня, вот-вот вынырнет из кустов.

— Где? — хватко спросил Мотринец.

— На дороге, — ответил я, хотя на дороге никого уже не было.

И в этот момент Эрвин Вольф тем же легким прыжком обозначил собственное присутствие в реальном мире.

— Твою мать, — процедил сквозь зубы Иван Михаилович. — Пистолет оставил в хате!

— И слава Богу, — отозвался серый.

Слышал его, разумеется, я один.

Эрвин Вольф переместился, не ворочая шеей, как и положено волку, вправо и влево, осматриваясь и, видимо, прикидывая, что ему надлежит предпринять в неадекватных условиях.

— Спускаемся в деревню, Станислав Семенович, — предложил не допускающим возражения тоном генерал Мотринец, не отводя при этом глаз от оберштурмбанфюрера Эрвина Вольфа — видать, гипнотизировал его на собственный, милицейский манер.

— Хорошо, — передал мне телепатически адъютант фюрера, — исчезаю… Я найду способ увидеться с вами, партайгеноссе! Готовьтесь к серьезным испытаниям… За вами началась охота!

И Эрвин Вольф, мотнув нам сверху вниз клыкастой мордой, изящным пируэтом крутнулся на дороге и прыгнул в кусты.


После беседы со Збигневом Бжезинским в Яремче, мы втроём — Сталин, Гитлер и Станислав Гагарин — покинули виллу и направились к милицейскому жигулю, который столь фантастическим образом примчал меня в бывшую Станиславскую область из Трускавца.

Я глянул на собственные часы: на них так и значилось без пятнадцати двенадцать.

— Товарищ Гитлер останется пока в Карпатах, понимаешь, — сказал Иосиф Виссарионович. — Я просил его присмотреть за вами, Папа Стив. А товарищ Сталин последует, понимаешь, за паном профессором в Вашингтон. Посмотрю, как он будет внимать нашим советам и здравому смыслу. Увидимся уже в России, понимаешь…

Лейтенант выскочил из автомобиля и стал подле, открыв для меня правую заднюю дверцу.

— До побачення, как говорят ваши украинские братья, — проговорил Адольф Алоисович протягивая мне руку. — Как вы их нашли, щирых малороссов?

— Отличные ребята, без комплексов, — искренне отметил я. — Ничего другого, окромя антисепаратистских высказываний, я не слыхал. Немногочисленные, но паки горластые авантюристы вбили народу в голову: получит Украина независимость — возникнут кисельные берега, потекут молочные реки, а на смереках вырастут пряники.

Даже тут, в Западной Украине, где русофильство было не в чести, наступает отрезвление… Подробности готов доложить немного позднее. Еще будут встречи с творческими львовянами, военными товарищами журналистами, предстоят поездки в село.

— Замечательно, — просто сказал Гитлер. — Авось, удержим народы Союза от драки…

— Забавно, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Полвека назад ты пытался натравить, понимаешь, эти самые народы друг на друга, а вот теперь…

— Прости, Йозеф, — улыбнулся фюрер. — Диалектика возвращенца с Того Света…

— А с другом моим ты быстро поладил, — продолжал Иосиф Виссарионович, и в голосе его я уловил ревнивые нотки. — И я рад этому… Общее дело, понимаешь…

— Еще какое общее, — согласился Гитлер. — Ты в Америке, мы здесь… Давайте прощаться.

Я вновь сидел в жигуле, лейтенант тронул автомобиль, окна затянуло молоком, потом окна прояснились, и мы оказались в Трускавце, на улице, которая спускалась к одноименному санаторию.

На часах значилось без пятнадцати двенадцать.


За минувшие дни я пил минеральную водицу Нафтусю, гулял с Верой по курортному городку, записывал беседу в Яремче поточнее, стараясь сообщить читателям романа «Страшный Суд» самое главное.

На два дня уезжал во Львов, ночевал у Кириллова, благо он оказался в звании временного холостяка, обедали с поэтом у генерала, жена его Лариса нас и ужином накормила. Были встречи в Союзе писателей, пресс-центре военного округа, где обнаружил знакомца по Германии Васю Тарчинца, начальника центра, потолковали с журналистами «Милицейского курьера», директором издательства «Каменяр» Дмитро Сапигой.

Но главным событием этих дней была поездка в село Свитазив Сокольского района, где навестил родичей Степана Ивановича Короля, директора книжной фабрики в Электростали. Его брат Евген и сестра Мария, племянницы Леся и Оксана встретили меня как родного. Так я и узнал об истинном отношении глубинной Украины к русскому народу, хотя и ведал об этом раньше, никогда не верил русофобским, антимоскальским бредням панов яворивских, черновилов, плющей, драчей и прочих сукновальцев — либо ловких циников, разыгравших жульническую национальную карту, либо больных индивидов, полоненных маниакально-депрессивным психозом.

На одной из площадей Трускавца я обнаружил красиво написанные на стенде стихи:

И всим нам
окупи на земли
единомыслие
подай
и братолюбие пошли.

На встречах с так называемой творческой интеллигенцией и в других местах я читал эти стихи, спрашивал про авторство, и только русский поэт Юрий Кириллов вспомнил, что эти святые, полные глубочайшего смысла строки написал Тарас Шевченко.

Вот тебе и щирый самостийник, вот тебе и пророк — так его теперь называли — украинского национализма! Подняли Тараса Григорьевича на щит как поборника антирусских взглядов и не ведают — или не хотят ведать!? — истинного призыва великого поэта.

…Потом приехал Иван Мотринец с женой Ларисой и Василием Андреевичем за рулем черного автомобиля волво, и мы, уютно в нем разместившись, помчались в Карпаты.

Не уставая восхищаться горными пейзажами, перевалили хребет, побывали в Мукачеве и Ужгороде, затем вернулись в Воловецкий район и остановились в селе, в котором родился и вырос генерал.

Ночевали в доме его сестры Марии. В воскресное раннее утро я писал на веранде роман «Страшный Суд», когда заглянул Иван Михайлович. Остальные спали крепким сном.

— Уже трудимся, Станислав Семенович? — спросил генерал.

— Кто рано встает, тому Бог дает, — отозвался я. — Не отправиться ли нам на прогулку, Михалыч?

И мы двинулись деревенской улицей, затем свернули направо и принялись подниматься на полонину.

Там и встретился нам серый, он же оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф.


— Вернемся в село, — твердо сказал Иван Мотринец после встречи с волком.

Я был несколько раздосадован, но спорить не стал: контакт со связником так или иначе был сорван.

Мы неторопливо принялись спускаться в село, лежавшее в долине, время от времени нагибаясь и срывая с пологих сторон придорожного откоса светло-сиреневые цветики целебного чабреца.

Иван Мотринец шел по правой стороне, а я по левой, и где-то на половине спуска, протянув руку за очередным цветиком, увидел крупного, сантиметров в тридцать, черно-оранжевого тритона.

С живыми тритонами, по правде сказать, я прежде не встречался, разве что в краеведческих музеях, да и то, по-моему, в виде чучел.

А тут в природных условиях да еще подобной окраски — оранжевая с черным… И узор животного был мистическим: угольного цвета зигзаги образовывали на теле тритона стилизованную свастику или еще нечто, во всяком случае аналогия со свастикой — первый образ, возникший в сознании Станислава Гагарина.

Не успел я удивиться земноводному, как услыхал голос товарища Сталина:

— Я уже далеко, но связи, понимаешь, с вами не потерял… Не вздумайте брать меня в руки и показывать генералу! Товарищ Сталин этого не любит…

— И не собирался, — несколько обиженным тоном ответил я тритону, который уцепился лапками за откос и шевелил по сторонам треугольной головкой. — Еще в детстве приучен не беспокоить диких и домашних тварей, и за ящерицами, как другие мальчишки, не гонялся…

— Товарищ Сталин уважает вас не только за это, — насмешливо, но примирительным тоном отозвался тритон. — Слушайте внимательно. На вас готовится покушение.

— Покушение?! — мысленно вскричал я.

— Именно так, понимаешь… Об этом и не успел сообщить вам посланец. Я помочь не смогу, доверьтесь партайгеноссе фюреру и его людям. Кто-то из них будет опекать вас сегодня.

— Как я узнаю его?

— Узнаете в деле. Идите следом за генералом. Об опасности ни слова. Целятся вовсе не в него, а вам помочь ему не по силам. Адольф же сделает в лучшем, понимаешь, виде. Люди у партайгеноссе фюрера надежные… Покудова прощайте, Папа Стив!

— До свидания, товарищ Сталин, — однозначно пробормотал я, растерянно глядя на оранжево-черного тритона.

— Идите, идите, — проворчал Иосиф Виссарионович и нетерпеливо задвигал двухцветным хвостиком.


В двенадцатом часу дня мы простились с гостеприимными хозяевами — сестрой генерала Марией, ее мужем-ветеринаром Федором Русином, дочерью Викой и сыном Ярославом — миновали Воловец, повернули направо и по трассе Ужгород — Львов покатили в Славское.

Описывать горные пейзажи в Карпатах словами — безнадежное дело. Никакими фразами, прилагательными, определениями, эпитетами, языковыми символами не передать спокойное величие и умиротворяющую красоту знаменитого края.

Я жалел, что рядом нет Елены, которая наверняка бы на каждой версте пути просила остановить волво, доставала бы кисти и пыталась перенести увиденное на бумагу или холст, надеясь остановить мгновение.

Но Лены не было с нами в автомобиле, и черный волво летел и летел по темному асфальту, прохладный ветерок кондиционера гулял по салону, Вера не переставала восхищаться картинами горной природы, мы пили минеральную воду у колодца, где утолял жажду мой коллега Иван Франко, глазели на своеобразные по архитектуре корпуса санаториев и туристических баз, водитель Василий Андреевич сетовал на поселившуюся в Славской долине пустынность — несмотря на воскресение навстречу нам не попалось ни одной автомашины: овёс нынче любителям-частникам не по зубам.

Мы готовились пересесть из волво, оставленного на турбазе «Динамо», в более вездеходные автомобили, когда Василий Андреевич залез вдруг в багажник и достал оттуда цилиндрической формы чехол с ручкой, в таких обычно носят чертежи.

— Что у тебя за чудо, Андреевич? — спросил водителя генерал Мотринец.

— Та це ж дюже гарны шампуры, Иван Михалыч, — ответил тот, нимало не смущаясь. — Хлопцы кажуть, бо воны их чуть ли не из титана сварганили…

Генерал пожал плечами и ничего более не добавил.

Но когда Василий Андреевич стал запрыгивать в кресло канатной дороги с длинным футляром в руке, промахнулся, ухватился одной рукой за штангу, а дорога его тут же поволокла в гору, и водитель отцепился, упал на землю, напугав подобной перспективой Веру и Ларису, генерал не выдержал и спросил Андреевича, за каким бисом тянет он сей предмет до горы.

— А вдруг на гори захотится шашлык изжарить, — простовато ответил водитель, доверчиво улыбаясь шефу, и тот махнул, отступясь, хотя якой к черту шашлык, его уже готовят в ином месте, да и из какого хрена Василий Андреевич будет на вершине кушанье жарить, иного мяса, кроме наших, уже подержанных телес, ни одного кусочка в ближней перспективе.

Как вскоре выяснилось, именно из нас и собрались приготовить вселенский шашлык.

Надо ли рассказывать о запредельных красотах, кои открывались мне, когда по канатной дороге, раскачиваясь в фиговеньком, почти невидимом и не ощутимом спиной и задницей креслице, я поднимался на вершину горы Тростян рядом с кронами высоченных елей!?

Для тех, кому приходилось летать во сне, сообщаю: оно самое, только во всей блистательной и осязаемой яви… Того, что ты привязан металлической штангой к канату и перемещаешься по нему, перестаешь замечать через десяток-другой метров, и это при том, что весь твой путь в состоянии невесомости и парения около трех километров.

Тому, кто никогда не поднимался по кресельной дороге, сочувствую и весьма.

Сказать о том, что дух при этом захватывает офуенно, значит, ничего еще не сказать о беспримерном и удивительном путешествии.

Когда я в Рио-де-Жанейро возносился на гору Пан-де-Ашукар в фуникулере, то испытал похожее чувство восторга, стремясь запомнить знаменитый город с птичьего полета.

Но тогда во мне больше было от горделивого чувства: великий комбинатор, мол, не добрался, а я вот здесь, плыву над городом, где носят белые штаны, и сам в белых штанах поднимаюсь на Сахарную Голову, одну из двух вершин, царящих над Рио-де-Жанейро.

Но в том, бразильском варианте, пёр в небо целый вагон, едва ли не с трамвай величиною, заполненный кариоками и подобными мне иноземцами отовсюду, я был заключен в ограниченное пространство и вместе с пространством-коконом перемещался над Рио в пределах высоты птичьего полета.

Нет, чтобы ни говорили о сказочной и попросту роскошной Бразилии, а Карпаты лучше всех, хотя именно здесь я вспоминал далекую и экзотическую державу.

…Шишки на верхних лапах елей проплывали рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, внизу раскинулись альпийские луга, пестреющие цветами.

Опоры канатной дороги, будто исполинские горные дэвы шагали по склону горы, с которой мы начали чудесное вознесение, достигали верхней точки, переваливали через нее, спускались в лощину, чтобы затем вновь начать восхождение, теперь уже на более величественную карпатину, её и называют собственно Тростяном.

Но и эти опоры-великаны кажутся мелкими гномами, упрямо карабкающимися по крутому, головокружительному склону.

Когда мы оказались у верхнего барабана, по которому кресла отправляются в нижний путь, на вопрос Ивана Мотринца — каково, мол, впечатление, я ответил двумя словами:

— Увидеть — и умереть!

Опускались мы в том же порядке: первым шел вниз генерал, затем автор этих строк, замыкал движение Василий Александрович, который не выпускал из рук дурацкий футляр с титановыми шампурами.

Мы не проплыли в воздухе и пары сотен метров, как слева услыхал я знакомое стрекотанье. Так работает двигатель вертолета, и повернув голову, я увидел приближающийся к нам винтокрылый летательный аппарат.

Признаться, никаких опасений выкрашенный зеленой краской вертолет у меня не вызвал. Я спокойно смотрел, как быстро сокращается расстояние между ним и канатной дорогой, затем вертолет завис и неожиданно ударил пулеметной очередью.

Видимо, первая очередь была пристрельной, трасса прошла между мною и генералом, я видел, как Иван Мотринец выхватил пистолет и выстрелил раз и другой по вертолету, стараясь попасть в летчика, который хорошо был виден с наших жалких и ненадежных кресел.

Конечно, висящие в воздухе, мы представляли идеальную мишень, для неизвестных убийц. Но стрелку приходилось учитывать то обстоятельство, что кресла наши двигались, пусть и с небольшой, но все-таки скоростью перемещались. Да и аппарат не стоял в воздухе неподвижно, его и потряхивало, и смещало воздушным потоком, словом, расстрелять нас, как в тире, было хоть и не весьма, но затруднительно.

Иван Михайлович продолжал, не дергаясь и не теряя духа, стрелять по вертолету. Я лихорадочно соображал: не откинуть ли мне страхующий вертлюг и не ринуться ли наземь, хотя до земли было высоковато и сломать, как минимум, ноги представлялось делом вполне реальным.

Вертолет неведомых террористов выпустил вторую смертельную трассу. Я едва ли не физически ощутил, как тяжелые пули крупного калибра со зловещим шелестом пронзили упругий и чистый горный воздух в метре или двух над моей головой, одна из пуль тенькнула о штангу, на которой висело кресло, еще раз напомнив мне о беспомощности и беззащитности собственного положения.

Левой рукой я откинул металлический вертлюг, он страховал седока, не давая ему невзначай вывалиться вперед, и готовился уже прыгнуть в неизвестность, стараясь дождаться минуты, когда земля подо мной окажется не такой далекой, и в последний момент повернул голову, дабы глянуть на Василия Андреевича за спиной, непроизвольно вспомнил о нем, может быть, для того, чтобы предложить последовать моему примеру.

Поворотился я в тот момент, когда водитель уже приладил к плечу футляр с шампурами, футляр несколько изменил облик, и теперь смотрелся как фаустпатрон или, если вам больше так нравится, гранатомет.

Из небольшого раструба вырвалось желтое пламя, и почти в то же мгновение вертолет с грохотом взорвался.

Ниже меня генерал Иван Мотринец неразборчиво кричал и размахивал пистолетом.

Я вновь посмотрел на водителя, тот, довольно ухмыляясь, поднял кулак с оттопыренным большим пальцем, затем небрежным жестом сбросил вниз бывший футляр с титановыми якобы шампурами.

Обломки вертолета рухнули, объятые пламенем на склон горы, там еще раз ухнуло взрывом нечто, остатки не задержались и огненными колесами покатились вниз, зажигая зеленую еще траву, кусты и малые высохшие смереки.

«Вы ушли, как говорится, в мир иной», — мысленно пробормотал я по адресу тех, кто находился в вертолете.

Конечно, некая ошеломленность заполняла мое существо, неуютно, согласитесь, висеть на пусть и металлической нитке и наблюдать, как некие подонки цинично норовят тебя за здорово живешь наполнить фаршем, от которого рискуешь получить, по меньшей мере, несварение желудка.

Но страха я не испытал, не успел, наверное; испугаться, сожаление, разве что возникло…

Такую красоту испортили, козлы!

Генерал показывал рукой вниз, на разбросанные по склону горящие обломки вертолета, я понял, что Михалыч весь уже в расследовании незаурядного ЧП, хотя и находится в положении, когда ни приказа отдать не может, ни сам рвануться к месту происшествия не в состоянии.

И тут в сознании моем возник знакомый голос:

— Здесь оберштурмбанфюрер Вольф. Задание выполнено, мой фюрер!

— Благодарю за службу, Эрвин, — отозвался Адольф Алоисович. — Нужно убрать следы… Западню на шоссе мы только что устранили. Можешь ехать в Трускавец, ничего не опасаясь.

— Спасибо, мой фюрер! — услышал я голос серого волка.

Вывернув голову так, чтобы видеть следующее за мной кресло, я наблюдал, как Василий Андреевич энергично простер правую руку в сторону горящих на склоне обломков — и обломки исчезли.

Люльки наши продолжали двигаться к станции горнолыжного подъемника, поскрипывал трос, когда проходил сквозь шкивы опор-великанов, или гномов — по отношению к масштабам карпатин, как больше вам глянется, вокруг царили тишь и гладь с божьей благодатью вкупе — и никаких следов только что разгоревшегося рискованного для нас боя.

— Василий Андреевич! — позвал я и тут же поправился — Оберштурмбанфюрер!

— Слушаю вас, партайгеноссе письмéнник, — отозвался мнимый водитель.

— А где… ну тот, постоянный?

— Ждет нас в Трускавце… Не беспокойтесь о нем. Василий Андреевич в порядке. Он сменит меня за рулем, ничего не заметив.

— А как же генерал?

— В обойме его пистолета по-прежнему восемь патронов, — ответил оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф.

X

Восьмого июня 1993 года львовская газета «Высокий Замок» перепечатала из московских «Известий» статью некоего Владимира Коваленко, которая в столичной газете увидела свет 29 мая сего года.

Автор излагает в ней любопытные, хотя и далеко не бесспорные суждения по проблемам Крыма и Черноморского флота. Хорошо зная, что «Известия» давным-давно оккупированы ломехузами и выпускаются их агентами влияния, я решил полностью дать сей материал в собственном романе для вящей, так сказать, объективности.

Поскольку статью «Говорят флот — подразумевают Крым» читали и товарищ Сталин, и партайгеноссе Гитлер, счел необходимым привести здесь, помимо моих собственных, и замечания вождей.

Итак, слово Владимиру Коваленко:

По мнению пишущего эти строки, никакой единой «проблемы Черноморского флота» не существует. Есть минимум четыре серьезных вопроса, каждый из которых надо решать в отдельности: о праве Украины иметь собственные вооруженные силы, в том числе и ВМФ, и о праве республики самой устанавливать статус этих сил — независимые, союзные, находящиеся под объединенным командованием и т. п.; о праве каждой стороны на долю военного имущества ЧФ — в первую очередь кораблей, но также и авиации, и всей наземной инфраструктуры флота; о принадлежности Крыма; о базировании российских ВС на территории Украины, в первую очередь — кораблей в Севастополе.

Замечание Сталина: Сама постановка вышеприведенных вопросов является незаконной и даже неприличной, об исторической справедливости я уже не говорю.

Начнем с того, что северное побережье Черного моря никогда не было украинским. И известная всему миру Одесса, и тем более, Николаев, Херсон, не говоря уже о Крыме с легендарным Севастополем, построены были руками русских солдат и матросов, тамбовских, рязанских, вологодских и других мужиков Великой России, построены на землях, возвращенных ими же для законного владения Российской Державой.

Полагаю, флот Черноморский должен принадлежать исключительно Российской Федерации, которая может и должна гарантировать Украине, раз уж ей так захотелось самостийности, безопасность ее морских рубежей.

Что же касается Крымского полуострова, формально переданного Украине похмельным Никитой, то земля эта бесспорно принадлежала, принадлежит и будет принадлежать только России.

Замечание Гитлера: Я бы предпочел высказываться с меньшей резкостью, нежели делает это Иосиф Виссарионович. Наверное, следует передать Украине небольшие военные корабли, которые несли бы функции охраны водного бассейна.

Это щекотало бы самолюбие киевских гетьманов, утихомирило бы националистов, удовлетворило бы в некоей мере имперские амбиции малороссов.

Замечание Станислава Гагарина:

Прошу меня извинить, но старшие товарищи правы лишь в одном: желании найти компромиссное решение.

Но ваши предложения, увы, только полумера. Две недели я нахожусь в Львовской области, ездил в Закарпатье, читаю местную прессу, беседую с людьми и в городах и в селах.

Все без исключения украинцы требуют одного: хватит играть в сепаратистские игры! Богдана Хмельницкого на вас нет, шахрая… Кстати, знают ли русские люди, что слово шахрай в украинском языке означает мошенник? Не бирюльками заниматься, не флот делить по принципу — ты мне куклу, я тебе — заводную машинку, не в Ялте или охотничьем Завидове трескать водку и лобызаться бывшим партийным боссам цековского масштаба, а четко и твердо взять курс на воссоединение Украины с Россией.

Хватит политических разводов с битьем посуды и сворами на коммунальной кухне, хватит опрокинутых кастрюль со щами и ложек перца в общей миске с галушками!

Какими дебилами надо быть нашим дерьмократическим вожачкам, чтобы пойти на разъединение двух великих братских народов! Впрочем, два народа — це дюже сильно сказано. И белоруссы, и украинцы, и великоруссы — единый удивительный народ, надежда всего человечества…

Ну, кто бросит в меня камень?

Слово борзописцу из «Известий»:

1. Сегодня Кремль и российское общественное мнение фактически смирились с тем, что Украина как суверенное государство имеет собственную армию — замечания раздаются лишь в отношении ядерных сил. Это уже громадный прогресс по сравнению с тем, что было всего полтора года назад. Однако в отношении флота Москва до последнего времени «разрешала» Украине высказываться лишь за общий ЧФ, выдвигая тот же аргумент, что некогда выдвигался по отношению к армии; флот — это, мол, единый организм, который «разрезать по живому» никак нельзя.

Замечание Гитлера: Неужели это не так? Вопрос, который понятен любому здравомыслящему человеку искусственно затуманивается…

Станислав Гагарин: Недаром наше время, товарищ фюрер, называется Смутным.

Коваленко:

Однако украинцы явно не хотят иметь общий флот с Россией. Почему? Киев полагает, что под маской «общего» ему пытаются подсунуть флот, управляемый русскими адмиралами, которые будут защищать исключительно российские интересы, к тому же будут самым бесцеремонным образом вмешиваться во внутренние украинские дела. Вдобавок Россия навязывает Украине этот «общий» флот и свое в нем верховенство в оскорбительной для национального достоинства украинцев форме.

Станислав Гагарин: Ах-ах! Какая кокетка…

Иосиф Сталин: Болезненное самолюбие украинских сепаратистов, навязываемое народу захватившими власть в Киеве горе-письмéнниками, которые возомнили себя гениальными политиками, принесет огромное несчастье населению республики.

Не следует и на мгновение забывать о том, что на Украине проживает двенадцать миллионов чистых русских, а в России семь-восемь чистых малороссов, детей же, родившихся от совместных браков, вообще никто не считал…

Коваленко:

Поэтому курс России на общий ЧФ следует признать тупиковым, что, разумеется, не исключает самого широкого взаимовыгодного сотрудничества. Признаем, что Украина как суверенное морское государство имеет полное право иметь собственный ВМФ, впрочем, она его уже создает.

2. ЧФ — это громадная материальная ценность.

И брызнули окрайны
По норам по своим.
И под шумок Украйна
Съесть хочет флот и Крым

такой поэтический шедевр предлагает читателям «Литературная газета». Украинцы, однако, спрашивают: а почему российских поэтов и политиков не шокирует то, что Россия «съела под шумок» целых три флота — Балтийский, Северный и Тихоокеанский, да еще и претендует на последний оставшийся, а Украина должна создавать свой флот с нуля?

Иосиф Сталин: Сравнил хрен с пальцем…

Адольф Гитлер: Если уж очень хочется, так хочется, что просто невмоготу, то почему же и не завести собственный флот сухопутной державе, каковой всегда была и есть Украина.

Как правильно заметил товарищ Сталин: Северное Причерноморье освоено и обжито исключительно русскими людьми. Куда с большим правом на эти берега могли бы претендовать нынешние греки, ибо колонии их предков располагались здесь еще до Рождения Христова.

Коваленко:

Вот логика украинцев: наша республика производила двадцать пять процентов совокупного национального дохода СССР. Сорок четыре процента всех кораблей ВМФ СССР собраны на украинских верфях, из украинской стали, руками украинских рабочих. Весь же ЧФ — это всего лишь десять процентов от ВМФ СССР!

Иосиф Сталин: Мне бы хотелось посчитать эти проценты в присутствии бывшего секретаря Центрального Комитета компартии Украины, ныне объявившего себя гетьманом республики.

Боюсь, что после такого разговора гетьман вряд ли бы сумел сосчитать до пяти.

Коваленко:

Попытавшись «приватизировать» ЧФ, Украина исходила из того принципа, с которым молчаливо согласились практически все республики при разделе бывших предприятий союзного подчинения после распада СССР: «все, что находится на территории данной республики, принадлежит этой республике».

Вывод: Украина должна получить свою справедливую долю кораблей и самолетов ЧФ, которая уже никак не может быть ниже пятидесяти процентов!

Станислав Гагарин: Этот принцип известен в народе давно и практикуется так: кого сгреб, того и… поимел. Или: что в руки попало, то пропало. Еще вариант — мое это мое, а твое… тоже мое!

Коваленко:

Недвижимость на территории Украины следует признать собственностью Украины — так же, как на территории России имеется лишь собственность России, и ничья больше.

Иосиф Сталин: По такой схеме и кочевой безграмотный до Советской власти, не имевший ни одного городского поселения казахский народ претендует на уникальный по техническому совершенству космический Байконур.

Коваленко:

3. Надо понимать, что борьба ведется, собственно, не столько за флот, сколько за Крым. В этой борьбе Россия опирается именно на свое военное присутствие в Крыму. Удастся ли избежать взрыва, если Крым объявит о выходе из состава Украины? Сомневаюсь. Подтверждение тому — и Карабах, и Югославия. Самое лучшее для России — придерживаться того самого принципа, который она сама предложила Эстонии, Латвии, Японии, Китаю и другим странам, выдвигающим к ней территориальные притязания: «Владей тем, чем владеешь».

Адольф Гитлер: Прав Иосиф Виссарионович: по-русски это называется: сравнил хрен с пальцем.

Коваленко:

Разумеется, все права русских (и татар) в Крыму должны быть соблюдены.

4. Учитывая бесспорные заслуги России в присоединении Крыма, создании ЧФ и севастопольской базы, она имеет все основания требовать сохранения права пользования этой базой на условиях долгосрочной — например на 50 или 99 лет — и бесплатной аренды. Более того. При нормальных взаимоотношениях российское военно-морское присутствие в Крыму было бы манной небесной и для самой Украины — проблема топлива для украинского флота, перспектива роста тюркско-исламского влияния в регионе.

Общее замечание писателя, фюрера и вождя: Теперь мы слышим голос не капризного и драчливого мальчика, но мужа.

Пикантность ситуации еще и в том, что украинский Крым без России слаб, а отторгнутый от Украины российский Крым, заблокированный по перешейку, слаб тем более. Геополитика толкает обе стороны к сотрудничеству в Крыму. Компромисс мог бы иметь формулу: «Севастопольская база и ее жизнеобеспечение в обмен на отказ от территориальных притязаний». База должна использоваться совместно двумя флотами — каждый под своим флагом.

Станислав Гагарин: Чушь несусветная… Пока стороны не доверяют друг другу, в ней должен соблюдаться паритет сил. Разрядить обстановку мог бы новый договор с подтверждением существующих границ.

Товарищ Сталин: Как могло случиться, что газета «Известия», основанная Советами депутатов трудящихся, превратилась в листок, который изо всех сил борется против этих же самых Советов?

Ваша российская действительность — сущий театр абсурда!

XI

Еще во сне его беспокоило нечто.

Смутное ощущение тревоги не оставляло Станислава Гагарина в его причудливых наваждениях, их по неведомым правилам выстраивало неуправляемое сочинителем подсознание. Странно знакомые образы, о которых я только знал, будто они известны мне в иной вовсе жизни, но обозначить неким символом был не в состоянии, эти образы чередою сменяли друг друга, словно развертывали передо мною зашифрованный неизвестным кодом, метафизический и донельзя таинственный текст.

Любопытным было и то обстоятельство, что я осознавал необычную символику сумбурных и алогичных сновидений и тщился, не просыпаясь, запомнить ключевые моменты, дабы использовать их впоследствии в качестве литературного материала.

Рациональное отношение к бытию не оставляло сочинителя и тогда, когда мозг его был отключен от возможности сознательно воспринимать реалии действительного мира.

И когда я очутился на некоем фантастическом празднике собственных сочинений, то положил себе крепко запомнить сей опыт и воплотить его в мирной жизни.

Волшебно запечатлелись образы книг. С одной стороны это были как бы человеческие существа. Ко мне подходил «Мясной Бор», представлялся, и это был именно роман «Мясной Бор», я внятно осознавал сие, хотя и не видел знакомых обличий в образе собственного сочинения.

Морской роман «По дуге большого круга» не обладал флотскими атрибутами, но я не сомневался, что передо мной повествование о капитане Волкове. Во «Вторжении» не было ничего похожего на товарища Сталина, «Вечный Жид» и намеком не указывал на присутствие в нем Иисуса Христа и Конфуция с Заратустрой, а в «Преступлении профессора Накамура» и на иоту не присутствовало японское.

И приходило неясное беспокойство, видимо, от некоего неудобства, его испытывал мой правый бок, на котором я лежал, свернувшись калачиком и постоянно ощущая, как мерзнет на открытом воздухе незащищенная одеялом спина. Это беспокойство было поначалу неосознанным, оно не имело четкого знака и носило скорее характер душевного неуютства. Но по мере того, как сюжет сновидения завершался, неуютство становилось все более физическим, и еще до конца не проснувшись, я понял, что в правый мой бок давит металлическое тело автомата Калашникова, на который мне неведомо как угораздило улечься.

Мысль о калашнике заставила стремглав убежать ото сна, но лежал я неподвижно, мгновенно настроив чувственные рецепторы, чтобы собрать информацию о том мире, о котором я ничего еще не знал и в котором вдруг оказался.

Некое шестое чувство подсказало мне, что проснулся я в Час Быка, последний предрассветный час, когда совершаются чудовищные преступления.

Затем пришло осознание: я нахожусь в горах.

Но это были не Карпаты.

Я все еще лежал на довольно мягком естественном ложе из упавших за многие годы листьев, но правая рука просунулась вперед и осторожно нащупала ствол автомата. Я попытался выдернуть калашник из-под себя, но понял, что не сумею это сделать, если не сдвинусь с невесть как оказавшегося подо мною оружия.

«Осторожно лечь на спину, выхватить автомат, изготовив калашник для возможной стрельбы!» — именно так бы прозвучал приказ, который мозг передал не проснувшемуся окончательно телу.

Мощный заряд адреналина развернул меня по продольной оси и заставил в одновременном напряге прочно схватиться за оружие. Предохранитель калашника был спущен, но сидит ли заряд в патроннике мне было неизвестно. И потому, чтобы изготовить автомат к стрельбе, я, не боясь нарушить тишину, передернул затвор.

И слава Богу… Патронник был пустым прежде.

Лязг затвора ответной реакции неизвестного еще мира не вызвал. Вслушиваясь в окружавшую меня тишину, я стал различать неясные пока звуки. Вот заворочалась в листве просыпающаяся птица, пробилось журчание недалекого ручья, донеслось сразу встревожившее меня приглушенное расстоянием дудуканье тяжелого пулемета.

Рассветало.

Окружавшее меня поначалу ночное пространство посерело, затем стало обретать, проявляясь во все более зримых очертаниях, присвоенные ему краски.

Лежал я теперь спиною вверх, заняв боевую позицию и готовый отразить нападение с любого, так сказать, румба. Где я и кто может напасть на меня — оставалось загадкой, но в готовности я был отменной… Отлаженно работал мозг, просчитывающий ситуацию, отрешились от сонной вялости мышцы, указательный палец правой руки уверенно лежал на спусковом крючке.

Пока я знал, что оказался неведомо как в лесу, и в лесу горном… Самих гор я еще не видел, но ощущал их присутствие, и едва уверился, что горы-таки присутствуют, тесным кольцом окружают меня, нетерпеливо толпятся на огромном пространстве, я понял, что нахожусь отнюдь не в Карпатах.

Карпаты были уютными и добрыми верховинами, домашними, что ли, успокаивающими человеческую душу, вносящими умиротворение в человеческое бытие, разумное начало и философский порядок.

Горы, в которых я оказался, воспринимались мною как беспорядочные и злые.

Теперь я будто видел их, чудовищные судороги Земли, вздыбленные на сотни и тысячи метров гребни и валы застывшего базальта, головокружительные провалы и с надменной гордостью вознесшиеся пики, объятые внизу ледниками, с такими стремительными откосами, что на них не задерживался снег, их избегали задевать попытками взбираться и сумасшедшие скалолазы.

Горы были бесшабашными и молодыми.

Такие я видел в Дагестане, когда пробирался дорожными серпантинами в Телетль, Унцукуль или Гоцатль, но здесь, в неведомом горном лесу ни минуты не сомневался, что некие силы забросили меня отнюдь не в любимую республику, обласкавшую Папу Стива многими почетными титулами.

Да, это был вовсе не Дагестан, но от осознания сего мне легче не стало, ибо я мог очутиться где угодно, от каких-нибудь непальских Гималаев до латиноамериканских Кордильеров.

Снова отдаленно продудукал пулемет, и по голосу я определил его: надежный и толковый дегтярев.

«Может быть меня и во времени… того, — несколько надсмехаясь над самим собой — так было легче перенести неизвестное, — подумал я. — Куда ни то турнули… Глядишь, и окажусь в лете сорок второго, вблизи одного из перевалов Приэльбрусья, а из чащобы высунет фашистское мурло альпийский егерюга со шмайсером в руках…»

Спасаясь от потенциального страха за возможность и подобного расклада, с моими новыми друзьями и на Луне с Марсом проснуться не заржавеет, я поиронизировал слегка над тем, что лично с Алоисычем знаком, авось, поддержит. Но фюрер, увы, в Берлине, а я вот на Кавказе, если, разумеется, это Кавказ, а Станислав Гагарин пребывает в сорок втором годе.

«Вставать или еще подождать?» — почти по-гамлетовски спросил я себя, и вспомнив поговорку о том, что под лежачий камень вода не течет, принялся осторожно приводить себя в вертикальное состояние.

Вокруг было почти тихо, изрядно рассвело, и первые птицы уже возвещали, пробуя горло, что наступило утро.

Поднявшись на ноги и не забывая оставаться до крайности настороженным — калашник в руках оказался, видимо, не случайно, я вдруг осознал, что нахожусь не в Гималаях и не в каких-нибудь Андах, а в самом что ни на есть Великом Союзе, и если не в Приэльбрусье, то уж в Средней Азии это точно…

Jbi bene, ibi patria, — едва слышно пробормотал я тоном, не допускающим возражения. — Там хорошо, где Отечество.

И тогда раздался выстрел.

Я тут же бросился наземь, мгновенно прикинув, откуда стреляли, но в той стороне было тихо.

«Твою мать, — подумал Станислав Гагарин, — глупейшее положение… Кто я, где я, что мне предписано совершать — ноль информации… Надо еще пару-тройку минуток выждать…»

Ждать долго не пришлось.

В кустах, откуда стреляли, наметилось явное шевеление, и на поляну — в лесу становилось светлее и светлее — выбрался человек в чалме и стеганом ватном халате, обутый в мягкие сапоги и подпоясанный шелковым кушаком. Про шелковость кушака, я узнал, разумеется, позднее.

Он сделал полдюжины шагов в мою сторону, естественно, я держал его на мушке, затем вдруг вскинул автомат и выстрелил в воздух.

— Ay, — вовсе по-русски крикнул вдруг незнакомец, — ау!

«Ни хрена себе хрена, — вспомнил я поговорку Михал Михалыча, старого профессора-литературоведа и славного папаню критика Димы Урнова. — Он что, этот средний азиат, грибы под Власихой собирает?»

Но обнаруживать себя я не собирался, поглядим, что будет дальше, решил Одинокий Моряк.

— Ау, — снова воззвал стеганый халат, — где вы, товарищ Гагарин?

«Это уже теплее, — подумал я. — Впрочем, разыскивать меня могут и друзья, и те, которые не очень…»

— Товарищ Гагарин! Мы ищем вас с вечера… Где вы? Отзовитесь!

По легкому акценту я понял, что обращается ко мне таджик, им русская речь давалась легко, талантливый народ, не случайно зовут их арийцами Востока.

Но и таджики бывают разными…

— Пароль — Вторжение, — уже другим тоном произнес вдруг человек с автоматом. — Отзыв — Вечный Жид! Вас ищет партайгеноссе…

Тут он запнулся и выдал такого матюка, что некая сила рывком поставила меня на ноги, и я шагнул к встрепенувшемуся таджику, не снимая, тем не менее, пальца со спускового крючка.

— Салам алейкум, — сказал я. — Вы что: начать лесные призывы не могли с этих последних слов? А то: ау, ау… Здравствуйте! Кому я понадобился здесь?

— Алейкум салам, товарищ Гагарин… Меня зовут Рахмоном. Большая банда прорвалась через Пяндж из-за кордона и осадила пограничную заставу, — скороговоркой сообщил мне посланец. — А из горного ущелья Комарово вырвалась вооруженная группировка Резвона, она движется к границе с севера. Пограничников мало… Погибнут парни…

— А что же двести первая дивизия? — спросил я. — Какого хрена выжидает!?

— Послали запрос в Верховный Совет России…

— А скорый на указы президент? Ведь он главный командир, и существует именно для таких оперативных целей… Что министр обороны?

Рахмон неопределенно пожал плечами.

— Козлы! — в сердцах произнес Станислав Гагарин. — Где транспорт?

— Вертолет ожидает тремястами метрами ниже, — ответил таджик.

XII

До того, как очутиться вдруг в горном лесу, покрывшем одну из долин Памира, Станислав Гагарин предпринял попытку установить отношения с газетой «Правда», памятуя о той вспышке активности и интереса к его роману «Вторжение», которую вызвала публикация в «Советской России» его беседы с Димой Королевым, они назвали сей материал — «Сталин в Смутном Времени».

За месяц, а интервью Валентин Чикин напечатал 8 мая 1993 года, пришло свыше пяти тысяч писем читателей с просьбой прислать роман «Вторжение», а также все, что успел издать Станислав Гагарин.

Геннадий Иванович Дурандин спешным порядком организовал отправку книг — и дело пошло.

Я, тем временем, продолжал сочетать бурную издательскую деятельность с работой над романом «Страшный Суд», всё более с некоей жутковиной и фатальным страхом убеждаясь в том, что предсказанное мною в романе немедленно, через две-три недели, сбывается в реальном мире. Так я угадал с донецкой забастовкой, напророчил с Черноморским флотом, с летчиками, продавшимися за зеленые баксы, а также в дюжине более мелких событий, развивавшихся почти так, как изложил Папа Стив в сюжетном хитросплетенье.

Готовясь идти к правдинскому главреду Селезневу, я созвонился с замом его Ильиным и в обычном скоростном темпе изготовил интервью, которое якобы провел со мною Кожевников, редактор «Русского пульса».

Мне не привыкать писать о себе самому… За Диму пишу, за Галину Попову, теперь вот за Владимира Николаевича написал, второй раз, кстати. Недавняя моя беседа с ним уже опубликована в двенадцатом номере «Русского пульса».

Так вот, накидал я текст беседы, назвал его, чтоб ошеломить читателя, «Гитлер в нашем доме», поставил рубрику «Гомер среди нас» — а фули!? Пусть правдисты попробуют проглотить! — и понес в такое знакомое здание на знакомой улице, носящей имя газеты.

Было это вроде бы восьмого июля, в четверг, я еще ведь и крупную денежку внес в фонд поддержки «Правды», а спустя два дня, в субботу утром меня осенило, родилась некая философская система, к которой шел всю жизнь и которую назвал теперь философией порядка.

Но об этом позднее, хотя именно сегодня утром, а строки эти я пишу уже вечером, около двадцати одного часа, девятнадцатого июля, написал я конспективное изложение собственного учения, которое оформил пока в виде статьи «Наши задачи».

Но я отвлекся… Что же говорилось в материале, который отнес в «Правду» с подзаголовком «Репортаж из кабинета писателя»?

После выражения «Гитлер в нашем доме», вынесенного в название, мой интервьюер, то бишь, фактически я сам, рассказывает:

Именно эти, прямо скажем, не только интригующие, но и обескураживающие слова, увидел я на переплете кожаной папки, куда Станислав Гагарин бережно укладывал перечитанные уже страницы.

— Новый роман? — с неподдельным и живым интересом спросил я широко известного в Державе летописца Смутного Времени, основателя книгоиздательского предприятия «Товарищество Станислава Гагарина».

— Третий в серии — и последний, — вздохнул русский писатель, человек незаурядной судьбы, штурман дальнего плаванья и ученый правовед, яркий публицист и почетный морской пехотинец Черноморского флота. — Вот закончу роман «Страшный Суд», первая книга которого называется «Гитлер в нашем доме», объемную трилогию-эпопею «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» и с литературой для взрослых завязываю. Начну придумывать сказки для детей.

Хозяин кабинета горько усмехнулся и добавил:

— Если будет для кого… Если русские женщины не перестанут рожать ребятишек.

— Надо уповать на перемены к лучшему в нашей жизни, — осторожно заметил я.

— Не уповать, а каждому свершать посильное, чтобы приблизить перемены! — воскликнул неугомонный сочинитель. — И вечерами спрашивать себя: что сотворил ты сегодня на пользу Отечеству, на пользу русскому народу… Собственным творчеством, выпуском достаточно идейных — не боюсь этого слова! — книг российских писателей я помогаю утверждению Русской Мысли и горжусь вкладом в патриотический фундамент государственного строительства.

— И я вспомнил, — пишет Кожевников, — о знаменитой двадцатитомной серии «Русский сыщик», подписка на которую продолжается, о двух дюжинах объемистых томов — по пятьсот страниц и в твердом переплете! — Библиотеки «Русские приключения», это и есть Собрание сочинений Станислава Гагарина, у которого все произведения остросюжетные, приключенческие.

— Не изменились условия подписки? — спрашиваю писателя и издателя.

— Несколько выросла сумма задатка за последний том… Стыдно повышать цены, но что делать!? Инфляция, навязанная Отечеству Мировым Капиталом, западными буржуями, а теперь вот и собственными, увы…

Чтобы подписаться — необходимо выслать простым почтовым переводом 1500 рублей за подписку на «Сыщика» и соответственно 1600 за «Русские приключения». Напоминаю: эти издания осуществляются в переплетах, покрытых качественным кожзаменителем с тиснением золотой и серебряной фольгой. Издания рассчитаны на столетнюю, как минимум, сохранность!

— Куда посылать деньги?

— Наш почтовый адрес: 143000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товарищество Станислава Гагарина.

Принимаются коллективные заявки! Деньги можно и перечислить на расчетный счет 340908 в Западном отделении ЦБ РФ, МФО 211877. Как удобнее клиенту… Адрес отделения банка: Москва, К-160. Телефон для справок: (095) 593—05–36.

— Какие произведения мы увидим в ближайших томах?

— Крутой роман Вячеслава Сухнева «В Москве полночь», увлекательный детектив Ивана Мотринца «Красиво жить не запретишь», шпионское сочинение об агентах влияния враждебных России разведок Ивана Шевцова «Набат», милицейский роман Виктора Пронина «Банда-2», остросюжетный боевик Станислава Гагарина «У женщин слезы соленые…», криминальные истории майора-сыщика Льва Юсова. Кроме того, познакомим читателя с лучшими образцами детективной литературы — романами дореволюционного писателя Брешко-Брешковского, похождениями сыщика Ивана Путилина, воспоминаниями начальника Московской сыскной полиции, шедеврами советской приключенческой литературы.

— Но двадцати томов не хватит для реализации столь глобальной программы!

— Если читатели нас попросят — продлим «Русского сыщика» до сорокового или даже до сотого тома!

Русская детективная литература знает десятки, если не сотни авторов, которые за пояс заткнут чейзов и макдональдов с элери куинами и агатами кристями впридачу… Нет, помилуйте, я не зачеркиваю западный детектив вовсе, о его позитивном значении для мировой литературы писал не однажды. Но когда на книжных лотках вижу одного лишь чейза в компании сопутствующих ему монстров и анжелик вкупе с «Пособием для педерастов» и «Сексуальными анекдотами» — я говорю себе: налицо тщательно спланированная акция по уничтожению русской литературы, ликвидации национальной духовности.

И тогда принимаю единственно верное решение: издавать исключительно российских авторов. В Товариществе Станислава Гагарина иностранному дерьму места нет!

При этом понятие российское простирается для меня на всю территорию Великого Советского Союза. Иного попросту не может быть, дорогие судари и товарищи!

— Вот так во всем и для всех было бы у нас в России… Но вернемся к тем страницам, которые вы складывали в папку с названием «Гитлер в нашем доме». Что это за сочинение?

— Начну, пожалуй, с романа «Вторжение». Эта книга в двух томах уже вышла в нашем Товариществе и распространяется по заявкам читателей.

Временная линия первого сочинения продолжена романом «Вечный Жид», он днями выходит в свет. Но это отнюдь не обычное продолжение темы «Вторжения», для меня, как сочинителя, это было бы слишком просто, а заурядных задач перед собой я никогда не ставлю.

«Вечный Жид» — вполне самостоятельная вещь. Сходство его с предыдущим романом лишь в том, что здесь вновь появляется товарищ Сталин, но действует вождь вместе с Агасфером, так еще называют Вечного Жида, и основателями мировых духовных учений — Заратустрой и Буддой, Конфуцием и Иисусом Христом, Мартином Лютером и Магометом.

Великие пророки прибывают из собственного прошлого в Россию, чтобы помочь народам Великого Союза сорвать заговор черных сил Мирового Зла, имеющих целью развязывание в стране правового, так они его называют, террора.

Роман изобилует неожиданными, порой фантастическими приключениями, потрясает высотами нравственного порядка, которых достигают великие пророки и простые смертные, наши современники, которым выпало священное счастье бороться за Россию рядом с теми, кто в собственное время пострадал за человечество.

— И, конечно, как всегда в ваших романах, Станислав Семенович, бездна информации к размышлению?!

— Безусловно. Не умею писать иначе. В каждой строчке моих сочинений содержится стремление сообщить нечто новое, о чем читатель никогда прежде не слыхал, никогда раньше не догадывался. Только на подобного рода сочинения имеет право Мастер! Быть же рядовым подмастерьем или, тем более, строчкогоном-ремесленником, пресловутым волкогоном конъюнктуры не желаю.

А как иначе?! Зачем становиться писателем, если тебе не о чем рассказать людям?! Я попросту обязан уметь и знать больше, нежели остальные. Другого не дано!

И как могут так называемые творцы пресмыкаться перед властями предержащими, тем более, когда власть сия антинародная и глубоко безнравственная?! Тут тебя не спасет и то обстоятельство, что помещение, в котором ты занимался — или занималась! — духовным стриптизом, где состоялась групповая акция эксгибиционизма, носит имя великого музыканта. Какая мерзость!

— Полностью с вами согласен, хотя Смутное Время — эпоха посредственностей, извращенцев всех мастей и бездарных — пришмандовок, увы… Ну, а третий роман?

— Называется он «Страшный Суд» и завершает трилогию «Вожди, пророки и Станислав Гагарин». Когда работал над первым романом — «Вторжение», в котором главным действующим лицом обозначен товарищ Сталин, я не думал ни о каких продолжениях, представьте себе… Стремление продолжать эпопею Смутного Времени обусловлено и предопределено логикой развернувшихся в наши дни событий.

Странные, мягко говоря, дни августа 1991 года, столбняк, парализовавший нас в результате беловежского сговора зловещего триумвирата, стремительное превращение России в безответную служанку Мирового Капитала, обвальное обнищание русского народа, который во все века цементировал собою Великую Державу, катастрофическое вымирание населения республики — такие государственные, тектонического масштаба разломы не могли не отразиться на моем творческом восприятии.

— В ваших последних романах, Станислав Семенович, глобально и с размахом действуют не только национальные герои, но и сами боги — боги вселенского добра, которых автор называет Зодчими Мира, им противостоят космические Конструкторы Зла с их агентами влияния — отвратительными ломехузами.

Подобный расклад мы наблюдаем только у одного писателя всех времен и народов. Это Гомер с его великими «Илиадой» и «Одиссеей»! Как вы относитесь к титулу — Гомер Двадцатого века?

— Отрицательно… Есть, знаете ли, в человеческом житейском обиходе неизгладимое стремление обязательно кого-то с кем-то сравнивать!

Я понимаю, сравнение — один из важных методов познания, но в собственной практике обхожусь без оного… Кстати, и товарищ Сталин любил повторять, что сравнение всегда страдает. И действительно, как можно сочетать, скажем Диккенса с Достоевским, а Джека Лондона с Андреем Платоновым, хотя досужие литературоведы могут обнаружить некое сходство между сказочником Бажовым и романтиком революции Гайдаром. Не путать с экс-премьером!

Есть писатель Станислав Гагарин. Это уже некая литературная и историческая данность, существующая независимо от того, как к моему творчеству относится Иван Шевцов или Татьяна Иванова, Вадим Кожинов или Ольга Кучкина.

Одинокий Моряк в принципе против кличек, ярлыков и псевдонимов чужих фамилий в литературе. Если я родился Гагариным, чего ради я буду подписываться под собственными опусами Абрамом Терцем или Сведенборгом, Панасом Драченко или наоборот? В любом псевдониме, а слово сие переводится, как «ложное, фальшивое имя», есть нечто безнравственное, блатное, криминальное, что ли…

Хотя, не скрою, мне было приятно узнать, что критик Анатолий Ланщиков называет меня русским модернистом Двадцать первого века. Но приятность шла не от самой кликухи, а от того, что Анатолий Петрович ухватил суть моего сочинительства, я ведь и сам полагал себя таковым, а выразить сие литературоведческим термином не сподобился…

— Значит, «Страшный Суд» состоит из двух книг?

— Первая называется «Гитлер в нашем доме» и рассказывает о гипотетической Гражданской масштабной, региональная уже идет, войне в России. Главным героем этой части «Суда» является Адольф Алоисович Гитлер. Он прибывает с Того Света и пытается помочь русским людям в их борьбе с ломехузами, дабы искупить вину перед Россией.

Видите ли, те, кто побывал на Том Свете, становятся иными существами… Хочу сразу признать: писать о Гитлере, ой как нелегко. При всем несомненном и неоспоримом злодейском ореоле, который окружает эту незаурядную личность, о Гитлере нельзя говорить и писать однозначно.

Советский читатель знает только одного Гитлера — бесноватого параноика, ставшего виновником катастрофических разрушений, гибели двадцати миллионов соотечественников.

А как отнестись к тому факту, что о Гитлере написано свыше пятидесяти тысяч книг? По числу научных исследований о нем фюрер занимает первое место в мире после Иисуса Христа.

Но самое главное в том, что Гитлер в романе «Страшный Суд» — это мой Гитлер, фюрер германского народа, прибывший в Россию с миссией доброй воли. Он прошел чистилище, получил от Зодчих Мира, как и мой, гагаринский Сталин, сверхзнание, искупает новыми благими деяниями великий грех, которому не было прощения в земной жизни Гитлера и за который он собственноручно покарал себя, насильственным путем ушел из нашего мира.

В романе «Мясной Бор» я предпринял попытку объективно рассказать о Сталине и Гитлере. Но там оба фюрера — литературные герои. В новых моих сочинениях они являют собой нечто иное.

И Сталин, и Гитлер в нынешней ипостаси суть наши современники, активные участники событий Смутного Времени, мои товарищи и соратники, если хотите…

— И товарищ Сталин действует в третьем романе?

— Разумеется. Без Иосифа Виссарионовича нам и в реальной жизни не обойтись, а в фантастическом мире гагаринского воображения тем паче. И не только Сталин обитает среди действующих лиц «Страшного Суда». Читатели встретятся на его страницах с адмиралом Нахимовым, прибывшим из прошлого века, чтобы принять командование Черноморским флотом, познакомятся с Александром Македонским и Чингиз-ханом, Наполеоном Бонапартом, воюющим на стороне России против иностранных интервентов, великим князем Олегом, создавшим Русскую Империю, сохранившуюся, как бы тяжко ей не было, до наших дней.

Юлий Цезарь и генералиссимус Александр Суворов будут командовать русскими патриотическими войсками… И естественно, в романе вы найдете и достойных соотечественников, и выродков с подонками, продавшихся за зеленые иудины баксы, новоиспеченных буржуинов компрадорского толка.

— Словом, вожди, пророки и Станислав Гагарин…

— Именно так.

— Роман «Вторжение» я читал три раза. В первый раз — залпом, взахлеб, острая сюжетность тащила меня по страницам романа за шиворот. По второму разу уже с карандашом в руке осмысливал каждую фразу, делал выписки особо поразивших меня мест. А третий раз я принялся, читая «Вторжение», обращаться к источникам, подбирать вспомогательную философскую и историческую литературу, чтобы глубже проникнуть в тот необычный и невообразимый по спектру чувств и палитре эстетических красок многослойный фантастический мир, который вы так щедро подарили людям.

И невероятная степень раскованности!

Вы достигли того уровня внутренней свободы, Станислав Семенович, к которому обязан стремиться каждый писатель, но которого никто и никогда не достигнет.

— Ну зачем же так… Вы не оставляете шанса тем, кто идет за мною, дружище! Так не годится. Каждый сочинитель раскован на особицу… Назовите мою раскованность просто гагаринской — на том и закончим.

Напомню только читателям, что романы «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд» с его двумя книгами — «Гитлер в нашем доме» и «Конец Света» — можно заказать отдельно в Товариществе Станислава Гагарина по указанному выше адресу. Высылаем также мои остросюжетные — других я просто не умею писать — романы «Три лица Януса», «Ящик Пандоры», «Контрразведчик» — в четырех сериях, «Третий апостол». Есть у нас и «Одинокий моряк в океане» — рассказ о моей жизни, он высылается бесплатно. Располагаем мы и романом Юрия Никитина «Мегамир», это подлинный шедевр русской фантастики, который я редактировал собственноручно.

Многотомный «Русский сыщик» и 24-х томная Библиотека «Русские приключения» — в нее войдут и мои «Шпионские романы», и другие сочинения Станислава Гагарина, рассылаются только подписчикам и наложенным платежом.

Почтовые услуги стоят теперь бешеных денег, заранее вас, друзья, предупреждаю, вина не наша, претензии правительству. Но вовсе не хлебом единым жив человек… Для тех, кто живет в Москве и Московской области, бывает в наших краях, проще приехать к нам в Одинцово, на платформу Отрадное Белорусской железной дороги. Ищите здание 14 — спортшколы ДОСААФ, трехэтажный дом красного кирпича по улице Молодежной, восемь минут от платформы. Милости просим!

И последнее предупреждение. Не называйте нас в письмах «господами». В Товариществе Станислава Гагарина трудятся только товарищи! И книги мы выпускаем не для господ…


Покидая заполненный умными книгами кабинет русского сочинителя, я повторял, несколько перефразируя, известные с детства лермонтовские строки:

…Да, есть ведь люди в наше время,
Ратное, лихое племя! Богатыри! Не вы…

О том же, какая нам достанется доля, каким видит будущее России Станислав Гагарин — в следующий раз.

XIII

Если бы пилот вертолета не сотворил сногсшибательный кульбит, заставив летательный аппарат едва ли не кувыркнуться в воздухе, всякое будущее для Станислава Гагарина было бы исключено.

Сейчас не время уточнять, от какой ракеты класса «земля-воздух» увернулась наша машина, был ли это стингер, а может быть, и некий зингер, значения не имеет… Пристегнутый к сиденью, я повис на мгновение вниз головой, удерживаемый ремнями, а вот не покидавший меня и в вертолете Рахмон ухитрился выскочить из державших его ремней и схлопотал под глаз огромный синячище.

Но с этим мы уже потом разобрались… С земли больше не стреляли, слава Аллаху, и винтокрылый приятель боком скользнул к площадке, оборудованной в центре пограничной заставы.

Бывшей заставы — пришлось уточнить Станиславу Гагарину, когда он ошеломленным взглядом окинул дымящиеся развалины скромных строений.

Застава была разгромлена дотла.

— Они провели артиллерийскую подготовку, — негромким голосом сообщил мне Рахмон, бесстрастно глядевший в сторону Афганистана. — Ударили из-за Пянджа. Сразу разрушили связь, взорвали склад боеприпасов, изолировали пограничников от соседей. Потом атаковали из-за границы и с севера…

— Сколько? — отрывисто перебил я таджика, и тот понял меня.

— Двадцать пять человек, — просто ответил Рахмон и после паузы добавил, скорее для дополнительной информации, нежели намекая на некую компенсацию: — С ихней стороны в четыре раза больше…

Я оглянулся. Поражала пустынность окружающей обстановки. Еще недавно здесь обитало пять десятков молодых и здоровых парней, жизнь которых была строго выверена и подчинена режиму пограничной заставы, где новые сутки службы начинались с тринадцати часов и текли размеренно и логично, где смысл жизни каждого определялся высокими словами: «Приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…»

Но какую границу защищали нынешние ратники в зеленых фуражках, за что отдали жизни эти российские парни, ведь наша поруганная и униженная Россия не имеет общих границ с Афганистаном…

«Интересно, — подумал я, — как теперь напутствуют русских пограничников, заступающих в наряд? Вернусь в Москву — позвоню Геннадию Ананьеву».

— Полковник из Душанбе командует, — возвратил меня в нынешний день Рахмон. — Серьезный мужчина, хотя и молодой… Эвакуировал оставшихся в живых и занял участок границы собственными парнями. Хотел нанести упреждающий удар, да московские генералы не разрешили.

«Знаем мы этих московских, — с внезапно возникшим раздражением подумал я. — Один мой относительно недавний кореш чего стоит, собутыльник самого, обличенная во власовский мундир особа, приближенная, так сказать, к императору. А ведь я с этим дубоватым козлом договор о творческом содружестве подписывал… Тьфу!»

Я поворотился в сердцах, чтобы и в самом деле сплюнуть, и тут увидел, как мчится в нашу сторону боевая машина пехоты.

— Душанбинский полковник, — сказал Рахмон.

Бээмпешка лихо развернулась у вертолета, доставившего нас на разоренную заставу, с машины соскочил подтянутый и строгий полковник, которому явно не хватало до тридцати лет направился ко мне, упруго припадая при каждом движении к земле, будто двигался уссурийский тигр, вставший на задние лапы, но с подчеркнутой уверенностью отличного строевика, знающего толк в военной выправке.

Я невольно залюбовался полковником, который казался человеком из местных, но черты европейского облика в нем присутствовали тоже.

Не дойдя пяти шагов, он броско взял под козырек и четко доложил:

— Охрана границы восстановлена, меры по усилению приняты, восстановительные работы начнутся с подходом саперной роты, спустя тридцать минут. Двести первая дивизия поднята по боевой тревоге и развертывает глубоко эшелонированное прикрытие позиций Московского погранотряда.

Окончив доклад, симпатичный парень приблизился вплотную, пожал мою руку, которую я протянул ему, и представился:

— Полковник Темучинов! Здравствуйте, товарищ Гагарин!

— Опаздываете, полковник, — сказал я ему, входя в роль, ведь не просто наблюдателем меня перебросили сюда, на Крышу Мира, со старых и добрых Карпатских гор. Видимо, необходимо разобраться в ситуации и принять некие решения. По крайней мере, сделать предположение о случившемся и затеять разумные вариации, отталкиваясь от собственных суждений.

— Неужели разведка не сообщила о намерениях сопредельной стороны?

— Еще как сообщила! — воскликнул полковник. — Только не было команды из Москвы, хотя Москве оперативная обстановка докладывалась ежечасно. Никто не рискует брать ответственность на себя, товарищ Гагарин.

— Как вас зовут, полковник?

Мне почему-то не хотелось повторять в разговоре его армейское звание, хотя он ловко смотрелся в десантном кепаре с длинным козырьком и пятнистом комбинезоне, брючины которого были аккуратно заправлены в высокие шнурованные ботинки.

— Чингизом меня зовут, — обыденно ответил новый знакомец в камуфлированной одежде. — По отчеству не обязательно…

— Вы из таджикской национальной армии? — спросил я.

В наши дни, когда армейская форма почти во всех республиках еще союзная, а вокруг зачастую все ходят в пятнистой, что делает военных близнецами, но вовсе не братьями, подобные вопросы не сочтешь излишними.

— Около того, — непонятно ответил Чингиз будто отрезал, и потому я не стал развивать тему.

— Не хотите ли пройти в мою штабную палатку? — радушно улыбнувшись, предложил полковник.

Мы обогнули еще отвратно чадящее здание заставы и за ним, метрах в двухстах пониже, на берегу Пянджа я увидел с десяток аккуратно поставленных палаток, сооруженных из брезента пустынного цвета.

В легком просторном помещении, заполненном полевыми рациями и компьютерами, было там, по-моему, и нечто вроде портативного радиолокатора, громоздилась тьма других приборов неизвестного назначения, Чингиз ввел меня в брезентовый закоулок-выгородок, где стоял походный столик и два раскладных стула.

Верзила-вестовой по молчаливому кивку полковника принес чай и разлил в пиалы, аккуратно поставленные среди обычных закусок, которые традиционно сопровождают среднеазиатское чаепитие.

— Милости прошу, — широко улыбнулся Чингиз. — Чем богаты… Спиртного вы, как меня предупредили, не приемлете принципиально. Я — тоже.

— Вот и хорошо, — подвел Станислав Гагарин итог, смекнув, что сей Чингиз знает о нем не только это. — Общую обстановку, пожалуйста…

Мы пили чай, я потихоньку пробовал закуски, ведь и не завтракал еще с той поры, когда очутился в горном лесу за тридевять земель от того места, где находился прежде, а полковник Темучинов говорил, что было бы явным преувеличением считать, будто за нападением на границу стоит Афганистан, как государство.

— По ту сторону Пянджа такое же смутное время, как и у нас, — говорил мой хозяин. — И не было ни одного случая, когда ответственность за пограничные инциденты взяло бы на себя кабульское правительство. Скажу больше: шейх Раббани, встречаясь с таджикскими и узбекскими лидерами, неизменно подчеркивает собственное миролюбие.

— У Раббани непростые отношения с северными районами Афганистана, — заметил я, скромно давая понять, что газеты, по крайней мере, мы регулярно читаем.

— Практически эти области не подчиняются центральному правительству, — подтвердил сказанное мною полковник Чингиз. — Обратите внимание на то обстоятельство, что с территории, которую контролирует генерал Дустум, узбек по происхождению, никаких вылазок не происходит. А вот из провинции Тахар, где велико влияние исламской партии Афганистана, моджахеды так и прут на нашу землю…

— И беженцы с ними… Усиливающий нестабильность фактор, — определил Станислав Гагарин.

— Еще какой фактор! — воскликнул мой собеседник. — А сейчас, когда премьер-министром у соседей стал Хекматиар, вождь исламистов, действия душманов, которые будоражат и наших таджиков, заметно активизировались, увы… Попейте, попейте чаю! Сейчас будем завтракать, меня предупредили, что вы голодны.

— А разве это не завтрак? — удивился я и помахал рукою над столом.

— Это закуски к чаю, товарищ, — усмехнулся полковник.

В общем и целом, события в Таджикистане мне были известны. Я знал, что в республике много узбеков, порядка миллиона человек, и триста тысяч русских. Последнее обстоятельство было весьма тревожным, ибо в соседней стране было слишком много фанатиков, мечтающих вырезать всех шурави по эту сторону реки Пяндж.

— И вырежут, — буркнул Чингиз, будто прочитал мои мысли, — не сомневайтесь в этом, Станислав Семенович. В первую очередь — русских.

— А некий Плутник — одна фамилия чего стоит! — пишет в «Известиях», что русское войско необходимо немедленно вывести отсюда, пограничные заставы убрать, а нынешнему правительству, законно избранному, между прочим, народом, найти общий язык с оппозицией.

— Какая оппозиция! — воскликнул Чингиз. — Бандит и наркоман Резвон, прячущийся в горных ущельях Памира? Казиколон Тураджонзода, удравший в Афган, или Шодмон Юсуф, скрывшийся где-то у вас в Подмосковье?! Два года они были у власти, получили неслыханную свободу для реализации собственных идей и планов. Итог известен — погибло шестьдесят тысяч ни в чем не повинных людей, которых эти авантюристы принесли в жертву ложному религиозному беспределу.

А ваши плутники в «Известиях», боровые в политических группировках, пидоркины и курковичи на телевидении разжигают антитаджикские страсти, играют на чувствах родителей погибших для того, чтобы Россия бросила на произвол судьбы сотни тысяч и миллионы соотечественников, оказавшихся по злой воле беловежских, нет, не зубров, а вонючих и тупых ишаков, за границей.

— Ишаков обижаете, милейший, — усмехнулся Станислав Гагарин.

— И то верно, — согласился полковник, подавая знак нести завтрак. — Ишаков несправедливо упрекать в отсутствии интеллекта. Более умного животного в наших краях не знаю.

— Там, где провел детство я, ишаков тоже хватало, — согласно кивнул головой Станислав Гагарин. — Мне кажется, что нынешние события на границе вовсе не обусловлены политической борьбой в вашей стране. Это просчеты нынешних дипломатов и генералов России, которые обязались защищать границу на Пяндже, но вместо бронетехники бросают в бойню едва вооруженных тамбовских и рязанских парней. С калашниками против безоткатных орудий и гранатометов! И подавляющее превосходство в живой силе…

— Поведение ваших генералов и дипломатов граничит с предательством, товарищ писатель… По всем параметрам видно: выполняется заказ Вашингтона. И теми, кто готовит силы вторжения за рекой, и теми, кто в безопасности подсчитывает будущие иудины баксы или иные серебреники в Москве.

Я вспомнил, что именно Таджикистан изо всех сил, до последнего противился распаду Великого Союза, держался за единство и дружбу народов — вот потому республику и решили ликвидировать первой. Ведь если мы оставим границу, а именно к этому нас подталкивают бессмысленными нападениями на пограничников стоящие за рядовыми фанатиками-душманами силы, то не имеющий обученной регулярной армии Таджикистан будет обречен.

— Естественно, — согласился полковник, и я подозрительно глянул на него, второй раз он едва ли не буквально прочитал мои мысли. Но может быть, я говорил сам с собою вслух? — В этом и вся закавыка, дорогой Станислав Семенович. Подстрекая моджахедов к убийству пограничников, зверской расправе с пленными и ранеными, их вдохновители здесь и те, кто за океаном, рассчитывают посеять особый психологический синдром в душе российского обывателя: «А ну их всех к такой-то матери! Забирайте наших парней с афганской границы… Пусть ее негры охраняют!»

— И негры будут, — заметил я. — Хорошо обученные негры из Джорджии и Оклахомы, которые в форме войск ООН, а то и морской пехоты США, будут патрулировать по улицам Архангельска и Владивостока, Москвы и Екатеринбурга.

— К этому идет, — поддакнул мне Чингиз Темучинов, и тут я обратил внимание, что рта полковник не открывал, а слова его прозвучали как бы в моей голове.

«Интересно девки пляшут, — подумал Станислав Гагарин, — по четыре сразу в ряд… Он, значит, того?»

Но сообразить до конца про особый статус полковника Чингиза мне не дали. Брезентовый полог, закрывавший вход в палатку, резко откинули, и перед нами возник офицер, по внешнему юному виду и смешным — недоразвитым? — усикам, лейтенант или около того.

— Товарищ полковник, — доложил он спокойным и уверенным тоном, — в районе Пянджского погранотряда множественный прорыв границы. Душманы стараются не завязывать бой и проникают вглубь республики на бронетранспортерах. Многие заставы блокированы и ведут бой в окружении.

Разведка с той стороны сообщает: началась давно планируемая операция «Возмездие».

— Сообщите об этом в Душанбе, старлейт! Пусть срочно эвакуируют русское население, затем узбеков. С Москвой свяжусь я сам, с двести первой дивизией тоже.

«А что буду здесь делать я?» — подумал Станислав Гагарин.

— Воевать вместе с нами, — в третий раз прочитал мои мысли полковник. — Судьба России решается и здесь, на далеком от нее и таком близком Памире. А теперь я представлю вам моего внука. Этого старшего лейтенанта вы должны помнить, когда-то писали о нем… Знакомьтесь, товарищ писатель — это Бату-хан…

— Ваш внук!? — воскликнул Станислав Гагарин. — Тогда получается, что вы…

Полковник Тенгиз Темучинов заговорщицки лихо подогнул мне и в знак согласия склонил голову.

XIV

Магнитная мина, закрепленная на груди, на половине подводного пути высвободилась из пленивших ее ремней, свалилась к левому его плечу, и Стас Гагарин мысленно матерился, будто усиливая этим левую руку, которой приходилось круче загребать, чтобы выправить курс, прикинутый им к большому десантному кораблю.

Полагаться приходилось на Бога, интуицию, не признаваемые ортодоксальными материалистами шестое, седьмое, восьмое и надцатое чувства, которые у Стаса Гагарина были развиты всемерно, потому он и рыбу в океане ловил, не полагаясь на одни приборы, и в тумане видел грядущую опасность, и в лесу не блуждал, а в метро ехал, мысленно рассматривая достопримечательности города на поверхности.

Был у него и компас на руке, и даже со светящимися знаками. Но то ли фосфор был некачественный, то ли курильская вода чрезмерно сгустилась, только ни хрена разобрать, что там в компасе мельтешит, штурману не удавалось.

Вот если бы эта дурацкая мина еще не мешала…

Стас Гагарин в который раз матюгнул бородатого ополченца из бывших мичманов, который трепался будто он из военных водолазов, когда закреплял злополучную магнитку на груди, почувствовал, что надо слегка уменьшить глубину погружения, подвсплыл и ощутил, как его слегка потянуло наверх и как бы приложило к некоему огромному телу, распростершемуся над штурманом-террористом.

«Надо же, — удивился Стас, — к самому бэдэка вышел… Хаммер ты, Папа Стив, молоток, значит!»

Магнитная сила мины была значительной, и с мрачной иронией пловец подумал о том, что может и не оторваться с той миной, которая на спине, если не сработает крепежное устройство, которое освобождает его по отдельности от смертоносного груза спереди и сзади, а ежели в водном варианте, то снизу и сверху.

Добрался он таки, туда и сюда, в рот и в нос, до десантного корабля… Верхнюю мину оставит сейчас по этому борту, а доставшую его до печёнок мудёвую грудную приспособит на другом. Включит таймер, оторвется от посудины и по звуковому пеленгу отвалит к подводному мотоциклу, который ждет его у одинокой на южном мысу скалы.

Рвануть должно лихо, заряд приличный. И сигнал для атаки внушительный… Опять же паника в рядах налетчиков-бандитов. Усиленный и совместный удар ополченцев, пограничников, казаков и его спецназовских парней, с которыми он прилетел из Южно-Сахалинска, довершит дело, и десант, так нагло высаженный соседями на Кунашир, будет сброшен в море.

«Сдвоенный взрыв торпед разорвал эсминец пополам», — вспомнил и мысленно произнес знакомую фразу Стас Гагарин.

Он включил таймер на задней мине и перебрался на противоположный борт, чтобы оставить мину, снятую с груди…

Таймер — счетчик времени — страховался радиосигналом, который должен был дать штурман, когда доберется до безопасного места. Мало ли какая неожиданность могла подстеречь его уже в паре метров от японского десантного корабля.

С явным облегчением вздохнув, вернее, сделав вид, будто вздохнул, какие вздохи, если во рту у тебя загубник акваланга, Стас Гагарин освободился от съехавшей под левую руку нагрудной магнитки, и мина ловко прилипла к противоположному борту обреченного БДК.

«Сдвоенный взрыв торпед разорвал эсминец пополам», — вновь пришла на память первая фраза его романа «Преступление профессора Накамура», который он задумал, когда стоял с баржей в Лиепае и закончил в прошлом году, незадолго до того, как отправил Веру с детьми на Урал, а сам, осенью 1967 года, подался в Мурманск, оттуда на Северную Атлантику — искать Сельдяного Короля.

«Забавно, — хотя ему вовсе не было весело, подумал Стас Гагарин, проворно — и в то же время не суетясь — отплывая от обреченного корабля. — Кому же теперь принадлежит этот роман? Мне, уже написавшему его, или тому Папе Стиву, который, как он мне говорил, кое-что добавил и издал в собственном сборнике «Разум океана»?

Он включил звукопеленгатор и уловил сигнал в наушниках. Сигнал был слабым, штурман подвернул правее, вспомнив, что здесь его может снести к берегу течение, а этого пока не надо, берег занят вражеским десантом, надо обогнуть южный мыс, а до того найти подводный мотоцикл, тогда и брать левее, к позициям, которые стерегут казаки и курильские ополченцы.

Южные Курилы продали тайно.

Собственно говоря, вроде как и не продали вовсе, в документе говорилось о долгосрочной, на пятьдесят лет, аренде, но с правом последующего выкупа, при условии всенародного опроса населения островов, которое останется на них через полвека.

И было совершенно ясно, что и на Шикотане, и на Кунашире, и на остальных островах, переданных в аренду, аборигенов вытеснит пришлое население с Хоккайдо, которому не возбранялось сколько угодно переселяться на Курилы, приобретать в собственность любую недвижимость, заниматься разработкой недр, рыбным промыслом и переработкой добытой продукции, осваивать туризм и курортное дело — и для всего этого не требовалось даже иметь российский вид на жительство, японский паспорт был единственным правовым документом для всякого, кто желал поселиться на арендованных островах.

Административную власть делили особые уполномоченные, назначенные с японской и российской сторон, а губернатор острова Хоккайдо наделялся правом третейского судьи в конфликтных ситуациях.

Российская власть, мол, слишком далеко, аж в самой Москве, а Хоккайдо — рядом. Потому им, японцам, куда как сподручнее разбирать споры между рыбаком Ваней Ермаковым и бизнесменом Ясиро Мацумото…

Договор был архисекретный, на подготовку вторжения первой волны переселенцев отводился месяц, только недаром сказано у Иоанна: «Все тайное становится явным».

С полным неприятием предательского плана похищения Курильских островов выступило правительство Сахалина. Пока оппозиция клеймила в парламенте оккупационный режим, приступивший таки к распродаже российских земель, горячие сахалинцы объявили о создании суверенной республики и аннулировали позорный договор между российским оккупационным режимом в Кремле и Страной Восходящего Солнца.

Президент принялся урезонивать островитян, угрожал морской блокадой и даже попытался бросить к Сахалину Тихоокеанский флот, но командующий его заявил, что он блюдет Конституцию и без ведома Верховного Совета не выведет корабли с морских баз.

Адмирала уволили — чисто символически! — в отставку, а японцы, ссылаясь на подписанное президентом России и их премьером соглашение, высадили на остров Кунашир десант.

Сахалинская республика немедленно отправила жалобу в Лигу Объединенных Наций и объявила, что находится в состоянии войны со Страной Восходящего Солнца.

Часть военно-морского флота, стоявшего в сахалинском порту Корсакове, перешла на сторону островной республики. На Курилах развернулась запись в народное ополчение, на рыболовецких траулерах и сейнерах прибывали казаки с северных Курил, с Сахалина, с Камчатки, Приморского и Охотского побережья.

Японский десант захватил районный центр на Кунашире, береговую линию у вулкана Тятя, углубился внутрь острова, но встретил вооруженное сопротивление у подножья вулкана Менделеева, где располагался штаб пограничного отряда.

Отдельные заставы были блокированы нападавшими с моря, кое-где пограничники заняли круговую оборону, но в общем и целом Кунашир держался, взять его по нахаловке, нахрапом внукам тех еще, одиозных, образца тридцатых-сороковых годов самураев не удалось, и десант на Шикотан японцы отложили, ограничившись артиллерийским обстрелом, который начисто разрушил знаменитый рыбокомбинат.

У побережья острова Итуруп бегали японские военные катера и стреляли по любой видимой цели.

Лига Объединенных Наций, это собрание политических проституток, давно запродавших и душу и тело дядюшке Самуилу, нагло волынила рассмотрение жалобы Сахалина на агрессию соседнего государства, а затем объявила, что никакого Сахалинского государства не существует, а курильский конфликт — внутреннее, двухстороннее дело России и Японии, который они и разрешат полюбовно, о чем Объединенная Лига оба правительства уже известила.

В ответ на сей иезуитский ответ Камчатка объявила о собственной суверенности, затем вышли из состава России Приморская и Магаданская области, следом стал суверенным Хабаровский край, а все бывшие субъекты Российской Федерации образовали ДНР — Дальневосточную народную республику, в нее вошли шесть регионов, включая и Амурскую область, которые стали именовать себя самостоятельными землями в составе ДНР.

Столицей республики объявили Хабаровск.

Воюющее с Японией новое государство — в течение суток его признали Китай, Северная Корея, Сингапур, Тайвань и Камбоджа — официально об открытии боевых действий не объявляло, но в официальной ноте правительству Страны Восходящего Солнца потребовало убрать десант с Кунашира, на что не последовало даже вежливого отказа: Токио игнорировал хабаровские власти.


Взрыва Стас Гагарин не расслышал, ибо оседлав подводный мотоцикл, мчался, не выходя на поверхность, к незанятым японцами причалам рыбокомбината, где его встречали моряки-пограничники.

Но взрыв хорошо был услышан на острове, где его ждали ополченцы, казаки и пограничники, изготовившиеся к атаке.

Гибель десантного корабля, флагмана морских сил вторжения, обескуражила японцев, но вовсе не умерила их стремления закрепиться на Кунашире. Со стороны острова Хоккайдо на малотоннажных плавсредствах шла вторая волна вторжения.


Лейтенант Ясиро Мацумото никогда не бывал на Курилах, но многое знал о них, изучал историческую литературу, штудировал анналы русско-японской войны в начале века, дотошно вникал в воспоминания тех, кто был на острове в сорок пятом году, а главное взахлеб слушал рассказы деда, родившегося на Кунашире и покинувшего остров шестнадцатилетним парнишкой.

Юный Ясиро родился и вырос на побережье Цугару-кай-кио, Сангарского пролива, который разделяет остров Хонсю и Хоккайдо, в портовом городе Хакодате. Здесь он закончил школу и под воздействием деда, уверявшего внука, что его поколение будет жить на Курилах, поступил в офицерское училище особого назначения. В нем готовили специалистов для десантных, диверсионных и иных сложных операций, когда действовать приходилось в нестандартных ситуациях.

Второй год службы в японском спецназе тяготил Ясиро Мацумото лишь тем, что каверзные комбинации, на которые и молодой лейтенант, и подчиненные ему головорезы, служившие на контрактной основе, и старшие офицеры носили, увы, учебный характер, хотя и проводились в условиях, приближенных к боевым.

И вот оно, истинное счастье для потомка самурая, воспитанного по проверенному всей жизнью народа, которого избрала богиня Аматерасу, рыцарскому кодексу бусидо. Ясиро Мацумото командует тремя пятерками отменных бойцов, которые сметут любые позиции русских, осмелившихся сопротивляться народу расы завоевателей… В успехе лейтенант не сомневался, операция тщательно спланирована, в людях он уверен, победа обеспечена.

Высадка на остров отряда, в который входили пятерки Мацумото, прошла блестяще. У русских не было здесь артиллерии, и заградительный огонь с берега организовать им не удалось.

Но когда первые цепи десантников поднялись от уреза воды и стали перебежками наступать к подножию вулкана Менделеева, их взяли на прицелы ребята в зеленых фуражках, не раз и не два отрабатывавших приемы отражения высадки противника с моря.

По иронии судьбы внуки самураев форсировали тот участок берега, где расположилось стрельбище погранцов, об этом и сказал Стасу Гагарину усатый капитан, который привез его сюда, в расположение погранотряда.

— Мы их, падлов, как в тире пощелкаем, — беззаботно выматерившись сказал капитан и вручил штурману калашник с четырьмя обоймами. — Вообще-то, ты, дружище, дело свое свершил, но кто тебе откажет в удовольствии пострелять захватчиков!?

Тут пограничник подумал, что стрелять захватчиков надо за десять тысяч километров отсюда, палить в тех застенных бугров нынешней беды, но вслух произнести такое капитан не решился, а Стас Гагарин с удивлением отметил, что вот уже не первый раз он читает чужие мысли.

Но ему было, разумеется, невдомек, что именно на этом стрельбище тренировался десять лет спустя после 1968 года Станислав Гагарин, когда специально оставленный мастером «Приамурья» на острове писатель и дублер капитана пребывал в статусе почетного гостя Кунаширского погранотряда.

«Забавный расклад времени получился», — усмехнулся я, когда выводил предыдущие строки, сидя в сарайчике юсовского сада в Саратове, и происходило сие 27 июля 1993 года.

Для Стаса Гагарина это будет в 1978 году, для меня, Станислава Гагарина, стрелковый тренаж на Кунашире уже состоялся пятнадцать лет назад… Сейчас я описываю встречу внука самурая с внуком русского гусара, находясь на окраине Саратова, а на Памире прорвались в Таджикистан душманы и развязали чудовищную резню русского населения.

Надо возвращаться туда, сделать все, чтобы остановить бойню… Любой ценой избежать убийства соотечественников моих!»


Этот русский с простецкой славянской рожей, ее обрамляла короткая, едва наметившаяся бородка, ничем особенным не выделялся, но Ясиро Мацумото тотчас же сказал себе: это его враг, его противник, его добыча.

Когда изрешеченный пулями из калашника, но все еще мощный десант, подобрался к передовой линии, защитники ее покидали из-за укрытий гранаты Ф-1 и сразу после разрыва выметнулись самураям навстречу.

Когда выбор Ясиро Мацумото пал на Стаса Гагарина, лейтенант дико завопил, приводя дыхание в особую систему, и бросился, суча руками, на спокойно взирающего на японца, невозмутимого русского штурмана.

Осенью 1957 года Стас Гагарин закончил специальные курсы инструкторов боевого самбо. Та линия, для которой его готовили, тогда в судьбе будущего сочинителя не получилась, а вот навыки остались, тем более, что Стас время от времени обновлял собственные способности во владении приемами рукопашного боя. Да и сейчас, став офицером для особых поручений, тренировался в любую свободную минуту.

Не стал он грозно хэкать и сучить руками, а попросту сделал резкое движение вправо, потом также по-серьезному метнулся влево. Ясиро Мацумото был сбит с толку, японец на долю секунды помедлил, чтоб разгадать намерения русского, и это было концом его спецназовской карьеры.

Стас Гагарин оказался вдруг у его подмышки, одновременно перехватив руку японца, штурман бросил ее на излом через собственное плечо, слегка пригнулся, чтобы Мацумото помог ему перебросить себя весом собственного тела, дикий вой раздался на поле боя, и лейтенант грохнулся на чужую землю с вывернутой жестоким приемом рукой.

«Этот выживет, — равнодушно подумал Станислав Гагарин-младший, — но воевать ему уже не придется».

Еще он спросил себя о том, принесла ли ему радость победа, но чувства подобного штурман в душе не обнаружил.

Он испытывал сожаление.

XV

Убедившись в параллельности собственного существования, усугубленного появлением двойника из прошлого, Стаса Гагарина, живущего теперь вовсе иной жизнью, нежели та, которую прожил я, Станислав Гагарин-старший продолжал с воодушевлением писать «Гитлера в нашем доме» — первую книгу романа «Страшный Суд».

Но порою меня охватывал поистине мистический ужас и вселенская скорбь, когда я задумывался вдруг над дальнейшей судьбой двойника, несчастнее которой трудно было бы себе измыслить.

Конечно, я винил себя, ибо именно от меня исходила просьба дать мне напарника, хотя по первости и радовался существованию Стаса, мечтал о том, что станем истинными друзьями, которых у меня, увы, никогда не было. Эгоистическое чувство — мне хорошо, душе комфортно, а остальное семечки — не позволило мне сразу подумать о положении, в котором оказался тридцатитрехлетний штурман.

Как писатель, в этом мире, куда вбросила его Космическая Сила, Стас никому не нужен, за него уже все написал я. Значит, в тридцать три года он должен стать Иисусом Христом, или обретаться в жалкой — по его, то есть, моим, меркам — ипостаси плотника.

У него нет ни друзей, ни родственников, у него нет Веры, наконец, его лишили всего, чем жил я и на что уповал в те трудные годы сочинительского и житейского становления.

И рядом со мною не было никого, кто бы дал мне совет, подсказал, что делать мне со Стасом, хотя я и понимал, что сам я ничего решить не смогу, его появление в моей жизни предопределили Зодчие Мира, и только им судить, с какой целью возникла сия нештатная ситуация.

Вечером 27 июня 1993 года я торопливо исписывал эти страницы, ибо в той сараюшке юсовского сада-огорода, где приютился писать роман, не было электрического света, а лампу хозяева мне так и не добыли, хотя я просил об этом через Николая, еще находясь на Власихе, увы…

Читать со свечкой я приспособился, вчера даже статью Фромма в защиту марксизма одолел, а вот писать тяжеловато… Надо было бы еще поразмыслить о судьбе Стаса, но сегодня я получил сигнал, что завтра у меня будут гости, персональный состав не определили, тогда я и спрошу того, кто прибудет ко мне повидаться.

А пока намереваюсь поставить в роман мое интервью, которое я дал «Русскому пульсу». Зарекался скромнее давать публицистику, но всё кажется, что читая беседы со мной, потомки лучше поймут Смутное Время и нас в той эпохе… Тому же, кто без интереса глянет в последующие страницы, рекомендую перелистать их, пробежать равнодушно глазами и начать с той главы, где я расскажу, кто и зачем пожалует ко мне завтра на дачу.

Назвал я интервью «Черная дыра» морали, или Смена караула».

Начинается оно с сообщения о том, что Товарищество Станислава Гагарина издает только российских авторов! На этом стоим, и я не боюсь подчеркнуть нашу позицию снова и снова…

Да, это так. Иностранцев Станислав Гагарин и его товарищи не издают принципиально. Почему? Причин несколько.

Во-первых, отечественные книжный и киношный рынки не только перенасыщены, они попросту сметены чудовищным валом пошлых анжелик и тарзанов, примитивных детективов, состряпанных чейзами и макдональдами, вульгарных порно и голливудских поделок дурного вкуса.

Во-вторых, отечественная литература провалилась в «черную дыру», которая образовалась в духовном пространстве Державы. Российские писатели, привыкшие к диетическим воздушным пирожкам Литфонда, ныне лишены даже черствой краюхи, ибо к проституции, как бóльшая часть закупленных на корню журналистов, не приучены, а писать крутые байки а ля Гаррисон или Ян Флеминг не умеют…

Да и ленив наш брат — российский писатель. Собственную книгу продать, увы, не может, где ему заниматься тем же издательским предпринимательством.

Вот и печатает собратьев по перу Станислав Гагарин, пусть и помалу пока, а печатает… А это уже хорошо! Хотя и хилый, но кусок хлеба, и даже с маслом.

Третье соображение, по которому Папа Стив не публикует иностранных авторов — его идеологическое кредо. Станислав Семенович полагает, что литературные и нравственные качества российского романа куда более высокие, нежели у ныне живущих закордонных сочинителей.

И существует в русских книгах неколебимое нравственное начало, неистребимая высокодуховная сущность.

Поэтому: даешь русскую литературу!


Главный редактор «Русского пульса» Владимир Кожевников встретил известного писателя в подмосковном лесу, когда тот возвращался из Одинцова, где находится его издательская фирма — Товарищество Станислава Гагарина, в родной поселок, отстоящий за восемь верст. Это расстояние писатель дважды в сутки преодолевает пешком.

Замечание романиста: Не каждый, правда, день, но по шестнадцать и двадцать километров бывает нахаживаю…

Так и состоялся этот разговор в манере перипатетиков, аристотелевских учеников, которые, прогуливаясь, вели во время óно философские беседы.

— Ваше имя, Станислав Семенович, имя замечательного русского писателя-патриота, издателя-подвижника знают в России и за рубежом, ваши увлекательные книги известны теперь многим соотечественникам. У нас же вы, к сожалению, выступаете впервые. Нашим читателям было бы интересно узнать из уст незаурядного сочинителя об основных вехах вашей жизни, о судьбе ваших книг, про общественную деятельность писателя.

— Родился в Подмосковье 29 января 1935 года в Можайском районе, детство и отрочество провел на Тереке, молодость прошла на Дальнем Востоке, где я впервые вышел в море, научился водить корабли и ловить рыбу, испытал на себе немыслимые судороги стихии — от жестоких ледовых объятий в проливе Лонга до фантастического цунами у курильского острова Парамушир.

Собственно говоря, жизнь Станислава Гагарина в его книгах. Хотите узнать о цунами — читайте морской роман «По дуге большого круга». Интересует моя уральская или рязанская жизнь — к вашим услугам романы «Щедрость» и «Путешествие к центру Земли», кстати, оба не изданные ни разу до сих пор…

— Но это же парадокс, Станислав Семенович! Вот уже пять лет вы издаете книги, а себя издать не успели…

— Не успел. Потому как стеснялся начинать с собственных рукописей, издавал других. Так и остались неизвестными пока читателю не менее полдюжины романов.

— А собрание ваших сочинений, которые готовит Товарищество Станислава Гагарина?

— Туда они и войдут. Издавать отдельными книгами не хватит уже, наверное, сил. Хотя и читатели, и соратники давно просят, даже требуют переиздать роман «Мясной Бор», ставший уже библиографической редкостью. Книга эта, попав в чей-то дом, становится семейной реликвией. Читатель из Новгорода сообщил мне, что завещал положить «Мясной Бор» с ним вместе в могилу. Я ответил ему: лучше оставьте мою книгу внукам. Но вы представляете себе — каких трудов стоит выпустить в наше Смутное Время книгу? Особенно русскую книгу…

— Хорошо представляю. Но «Мясной Бор» вы таки переиздайте! Вернемся, Станислав Семенович, к тому, как вы начинали, как возник литератор Гагарин.

— Никогда не готовил себя к писательскому труду, хотя, как теперь себе ясно представляю, с младых ногтей только этим и занимался.

Начнем с того, что в детстве, едва научился читать, стал поистине пожирателем книг. К пятому или шестому классу я знал русскую и зарубежную классику. Вот книги и образовывали меня в жизни, образовывают меня и сейчас.

И великое спасибо теперь уже покойной маме — Евдокии Семеновне Ячменевой. Она много читала мне вслух, когда я не научился еще грамоте, и тем приохотила к чтению.

Опираясь на собственный опыт, когда я рыскал по Моздоку в поисках чего бы найти почитать — в библиотеках города уже не было непрочитанных мною книг, да и книг вообще было мало, по нашим местам прокатилась война — вспоминая мальчишескую тоску по книге, когда я, прочитав добытое слово, тут же начинал знакомиться с ним по второму и даже третьему разу, скажу, обращаясь к родителям: с младенчества окружайте детей книгами.

Всё, что во мне есть хорошего, я получил от книг, сердце и ум писателя Станислава Гагарина сформировали и усовершенствовали книги! Нет и не может быть более благородного человеческого творения, нежели Книга…

Но книга книге рознь. Как и среди людей, бывают книги, которые служат Вселенскому Злу, служат ломехузам, о которых я достаточно подробно рассказал в романе «Вторжение». Этим зловредным хламом и завалены сейчас прилавки книжных магазинов, это сатанинское бездуховное зелье с подлой целью навязывают нам в подземных переходах, в метро, на вокзалах, во всех людных местах городов русских.

А в это время с Камчатки, из вологодского села, с Алтая и Сахалина, из-за Полярного круга и с Белгородчины нам пишут, что русского человека можно воспитать только на русском романе.

Вот строки из сегодняшних писем, их только что принесли с утренней почтой.

Читательница села Прыганка, что в Кутихинском районе Алтайского края, Н. В. Лукьянова пишет, заказывая мои романы «Вторжение», «Вечный Жид», «Третий апостол», «Ящик Пандоры», «Мясной Бор», «Ловушка для «Осьминога»:

«…Как надоела иностранщина! Хочется русского чтения…»

Ей вторит Наталья Ивановна Шеховцова из поселка Филимоново Канского района Красноярского края:

«Все русские романы шлите мне!»

Письма эти я случайно, наугад вынул из пачки сегодня. Подобных мы получаем десятки и сотни каждый день! За последние два дня нам доставили, например, полторы тысячи писем…

Естественно полагать: засилие заокеанского литдерьма на российском книжном рынке всего лишь одна из составляющих злодейского плана изменения психологии русского человека, смены мышления, изменения сознания, ликвидации национального менталитета — употребим и это модное ныне словечко. А сменить личность человека — означает убить человека.

Именно в этом суть предательского нового мышления.

Теперь я это понимаю, но в 1985 году, как и все соотечественники, попался на заокеанский крючок со сладкоречивым, но меченым антихристом, лысым хреном вместо наживки.

А теперь нам усиленно замещают личность.

— Не означает ли это, Станислав Семенович, что приводится в действие план массового убийства русского народа?

— Не видеть этого может только дебил, одурманенный спиртом «Рояль», или явный враг, готовый за зеленые иудины баксы торговать не только собой, но и отцом с матерью, отправить на панель «мирового сообщества», жену, сестру, и дочь.

Хотите увидеть вражеское мурло? Непрочь вызвать ведьму, Бабу Ягу или рогатого Вельзевула, именуемого также Люцифером? По нынешним временам никакие заклинания и волшебные порошки не требуются. Включите радио или телевизор — и перед вами настоящий парад адовых, смердящих серою дьяволов, кунсткамера архисатанинских чудовищ, где представлены разнообразные монстры — от мастериц лживого сорочьего стрекотанья до щелкающего затвором бесовского аппарата псевдообъективного чифириста.

— В романе «Вторжение» волею товарища Сталина вы попадаете, Станислав Семенович, в альтернативный мир, где нашей Державой правит Лига сексуальных меньшинств, а в диктаторском кресле восседает жестокая садистка-лесбиянка. Видимо, вы оправданно и резонно решились на эдакий ядреный свифтовский гротеск?

— О каком гротеске вы говорите, если реальный глава Лиги сексуальных меньшинств, некий Калинин, на полном серьезе подавал заявку на участие в выборах президента России?!

В настоящее время педерасты и лесбиянки — элита нашего общества. Посмотрите на телеэкранные женоподобные ужимки, примеряющих дамское меховое манто актеров, которым мы недавно еще так верили… Стыдоба и позор!

Роман «Вторжение» называется фантастическим и детективным. Но это все лишь авторская уловка. Да, в нем есть элементы и того, и другого. Но в целом, «Вторжение» есть сочинение о нашей с вами нынешней жизни.

И даже факт появления Сталина в Смутном Времени вовсе не фантастика. Кстати, в романе «Вечный Жид», он продолжает временную линию «Вторжения», я снова показываю альтернативный мир, рассказываю о том, что произошло, когда Сталин вернулся к власти.

— Могу себе представить…

— А я уже представил и написал об этом в «Вечном Жиде».

Допускаю, что когда возвращение Сталина к власти состоится на самом деле, а в этом мыслящие люди, знающие русскую историю, не сомневаются, всё будет иначе, чем я написал. Но иначе только в деталях. В главном произойдет именно по моему сценарию, будьте уверены.

— А я и не сомневаюсь, Станислав Семенович. Хорошо известно, что настоящие писатели обладают даром предвидения, а у вас еще, помимо этого, есть способность материализовать собственную духовную энергию в карающее изменников и предателей мистическое поле.

Знаю и о случаях возмездия, которое настигло тех, кто разрушил ваше «Отечество» при Воениздате. Кое-кто уже на Том Свете, очередь за остальными. Слыхал о несчастьях, которые подступили к одинцовским вашим сотрудникам-иудам, нанесшим колоссальный моральный и литературный ущерб Российскому творческому объединению «Отечество», созданному вами в 1990 году при Литфонде России. Очередь за теми, кто помогал беспардонным бандитам, возглавляемым некоей И. В. Федотовой и ее сообщниками В. И. Павленко, А. Ф. Литинским, уже отмеченным печатью космического рока Головановым, при участии Калининой, Савельевой, Панковой, Балихиной, Красниковой, Мелентьева, Кущего — их наказание высшим судом еще впереди.

— Стопорите машину, дружище! Я дал слово партайгеноссе Гитлеру, что не буду больше даже упоминать об этих ничтожествах… А вы опять о них заговорили… Разумеется, их я не простил, не прощу никогда, и даже перед смертью буду просить Бога покарать проходимцев, но давайте перестанем говорить на эту тему.

— Хорошо, договорились… Хотя ущерб в сто миллионов рублей в ценах 1991 года это вам не баран начихал…

Но что вы скажете о том, кто предает страну, разворовывает Отечество масштабно, причиняет ущерб не в сто миллионов рублей, как это было в вашем случае, а хапает миллиарды и триллионы, изменяет национальным интересам России?

— Их грядущей участи не позавидуешь… Право слово, я порой думаю, что Господь лишил новоявленных жрецов Капитала разума. Вроде как все эти парни наверху имеют высшее образование и даже научные степени, а поступают так, будто не знают, что достать их можно и на Канарских островах, и в штате Южная Дакота, и в Цюрихе, и где угодно…

Поговаривают, будто нынешних, толпой стоящих у трона — по Лермонтову — ждут на секретном аэродроме заправленные керосином «боинги» и чуть ли не «конкорды». Но куда они улетят?

— Некуда им лететь, Станислав Семенович. Даже правительства Луны и Марса выдадут их новому правительству России, как уголовных преступников.

— Вот именно! Как уголовных преступников… В свое время Иосиф Виссарионович Сталин напрасно не разъяснил широко народу термин «враг народа». В тридцатые годы сие выражение применялось и к обычным уголовным преступникам, пьяницам, которые стали причиной несчастного случая или аварии, примитивным казнокрадам, которые — как и сегодня! — крали не потому, что были согласны или не согласны с линией Рыкова или Бухарина, Троцкого или «рабочей оппозиции», а потому что попросту были ворами.

Но политически окрашенный термин «враг народа» пошел гулять по стране и теперь стал палочкой выручалочкой для сыновей и внуков элементарных жуликов, выдавших себя во времена хрущевской окаянной оттепели за жертв пресловутого культа личности.

Кстати говоря, культ личности вовсе не плохая штука, если это на самом деле Личность, а не забулдыжный клоун-петрушка, которого в мешке бросают со сцены, по-хозяйски пинают под зад, укладывают под локомобиль на рельсы, заставляют кривляться перед зрителями с тупой ухмылкой на опухшей от беспробудного пьянства физиономии.

Какая же это личность? Обыкновенная морда лица из широко известного анекдота.

Раз уж мы заговорили о Сталине, то перечитайте беседу со мной, она называется «Сталин в Смутном Времени» и опубликована в «Советской России» за 8 мая 1993 года.

А еще лучше познакомьтесь с беседой со знаменитым диссидентом и ученым, антисталинистом и писателем Александром Александровичем Зиновьевым. С этим незаурядным человеком разговаривал Евгений Аверин, главный редактор «Книжного обозрения», лихо, скажем так, разговаривал.

— Когда она была опубликована, Станислав Семенович?

— В девятнадцатом номере, за 14 мая 1993 года. А 22 мая беседу перепечатал главный редактор «Советской России» Валентин Чикин, редактор самой порядочной газеты России, как назвал его читатель газеты в том же номере.

«В нашем районе, где я жил, — рассказывает Александр Зиновьев, — много народу было арестовано… Арестованы были жулики и преступники, уголовные элементы. А все они проходили по политической статье как враги народа. Это были просто пьяницы, которые пропивали колхозное добро, я сам в колхозе тогда работал.

Не отрицаю, репрессии были. Но пресловутая солженицынская концепция сталинского периода является ложной. Это фальсификация истории.

Сталинская эпоха одновременно и великая эпоха была, грандиозная совершенно!»

Извините, что увлекся, но последние слова Александра Зиновьева, которого никак не заподозришь в симпатии к тем властям, которые выслали его из страны; надо собственноручно переписать каждому соотечественнику и носить на груди рядом с партбилетом, если он еще сохранился… Одни слова писателя о том, что Сталин как военный стратег был на высочайшем уровне, чего стоят…

— Мы перепечатаем эту беседу у себя, Станислав Семенович.

— И правильно сделаете. Парадоксально, но факт: необходимо заново учить русских людей любить Родину, уважать великое прошлое, которое по указке советников из ЦРУ оплевали доморощенные проституты в штанах и в юбках. После революции бытовал еще один политический термин — буржуазные перерожденцы. Вот все они, уже ненавистные народу дерьмократы — круто их обозвал народ, не правда ли?! — и есть это самое слово. Я бы несколько иначе сказал — мелкобуржуазные перерожденцы, местечкового масштаба. Но с аппетитами просто вселенскими… так воровать еще никому в России не удавалось!

И даже если сумеют убежать за кордон, заграница не поможет, за шифрами бронированных сейфов иностранных банков награбленные народные миллиарды им не сохранить. Кое-кого выдадут — ссориться с Новой Россией будет себе дороже! — а остальных разработают парни из спецслужбы, которые примутся собирать наворованное у Отечества по всему свету. И все-таки придется вернуть! Это же как дважды два!


Эти страницы я перечитывал и слегка правил перед тем как вставить в роман уже во дворе на врытом под яблоней симпатичном деревянном столике. Где-то по шоссе пробегали машины, за высоким забором оставался другой мир, а здесь было тихо и безмятежно. Я оторвался от бумаг, бездумно посмотрел на заходящее солнце, солнце было еще достаточно ярким, и перед глазами возникли разноцветные пятна.

Я отвел глаза от доброго светила, поблагодарил его за тот отличный урожай, который оно помогло вырастить Юсову-старшему, в душе моей воцарилась некая умиротворенность, и в это время товарищ Сталин сказал:

— Насчет парней из спецслужбы вы хорошо заметили, понимаешь… Так оно и будет! Другого не дано, товарищ сочинитель!

— Где вы, Иосиф Виссарионович? — мысленно спросил я.

Сталин хмыкнул.

— Везде, понимаешь… И в вас самом тоже. Здравствуйте, молодой человек! Я к вам вроде как на минутку… Давно не виделись, понимаешь… Завтра наговоримся. Прочитайте еще раз, как Эрих Фромм защищает учение Маркса. Любопытная аргументация, я вам доложу… Адольф с карандашом в руке ее читал…

— Он тоже появится завтра?

— Пока неясно… Осложнения в Эстонии. Зодчие Мира полагают, что только Гитлеру под силу уладить там обстановку.

— А что с Памиром? — спросил я. — Моя миссия в Таджикистане?

— Она в параллельном мире, дружище. Об этом — завтра.

Сталин исчез. Я вздохнул и вернулся к интервью.


— Ведь нынешние взяточники и казнокрады самые настоящие враги народа, Станислав Семенович! — воскликнул Владимир Кожевников.

— Давайте называть их просто ворами в масштабе, чтобы неповадно было правозаступным шайкам-лейкам набрасывать на их уголовные морды вуаль политически обиженных овечек.

Вопрос на засыпку: что сделал бы Сталин, если бы в руки вождя попал доклад Руцкого на сессии Верховного Совета плюс его одиннадцать чемоданов разоблачительных документов?

Прикинули? То-то… А что сделал «всенародно любимый»? Отстранил Руцкого от дальнейшего расследования. Какие еще аргументы нужны нашему замороченному телевизионными сороками и киселемитковичами, голубыми стервятниками народу?

Про хохму с ценами на бензин я уже и не говорю…

Вы знаете, я начинаю подумывать, что экраны телевизоров излучают некие секретные лучи, которые превращают людей в нерассуждающих кретинов. Какой чудовищный и зловещий обман! Кого бы я не спрашивал, все говорят: на референдуме по первому вопросу я ответил: «НЕТ!» Но тогда, скажите мне, кто проголосовал «ДА!»?

— В любом случае утвердительно ответила только треть взрослого населения России, Станислав Семенович. Это оглушительное поражение президента и его антинародной рати, это убедительный разгром, который, тем не менее, тщатся выдать за победу. И долго, увы, будут спекулировать этим…

— Что же касается судьбы жуликов, Владимир Николаевич, приведу только один пример. Широко известно, что при содействии свердловского земляка президента, госсекретаря Бурбулиса некое уральское предприятие отстегнуло иностранной фирме огромное количество тонн стратегических редкоземельных металлов, идущих на Западе на вес золота.

Материалы эти, категорически запрещенные к вывозу, пошли, разумеется, за бесценок.

Преступление? Безусловно! Надо брать бывшего преподавателя научного коммунизма за шкирку? Конечно… В качестве посредника, а может быть, и вовсе небескорыстного соучастника.

Представим себе, что взяли-таки Бурбулиса за ушко и потащили под следственное солнышко… Что будем тогда иметь? Заполошные вопли и самого бывшего жреца марксизма-ленинизма, и его подельщиков, а также своры международных амнистий. Хором заскулят о том, что бедный Геннадий Эдуардович — жертва политических происков бывшей оппозиции, призванной и возвращенной, докумекавшим что к чему народом, к власти.

И пока в Кремле сидят Отрепьевы и шуйские, подобное будет с любым заворовавшимся членом правительства, защитники у них и внутри страны, и за бугром найдутся… Только нам не надо обращать на это внимания, а называть вора вором, взяточника корыстолюбцем, перекупщика спекулянтом, а не коммерсантом.

Почему, скажите, рэкетиров именуют не бандитами, не применяют к ним жесткую статью Уголовного кодекса, а проводят их преступления как невинное вымогательство?

После войны в стране полно было бандитов, и хорошо вооруженных, между прочим, по Союзу оружия тогда гуляло вдоволь. И что же? Созданы были особые отделы ББ — борьбы с бандитизмом, и довольно скоро опасность дестабилизации общества была ликвидирована.

Кто мешает использовать этот опыт Ерину и Баранникову?


Примечание автора: Когда 7 августа 1993 года я считывал эту главу с машинки, министр безопасности России Баранников был отставлен президентом именно потому, что попытался кое-что сделать.

А еще через два месяца, 7 октября 1993 года, я вновь читал эти строки, готовя роман «Страшный суд» к сдаче в набор. То, что произошло в последние дни вообще не укладывается в рамки здравого смысла.

Абсурд и беззаконие превзошли вымышленные великим сатириком фантастические несуразности города Глупова.

Роман этот мною еще не дописан, все, как говорится, впереди. Сочинительские пророчества мои жутким образом тут же воплощаются в жизнь.

Но коль взялся за гуж… Одинокий Моряк не свернет с проложенного курса.


Советники из ЦРУ делают все, чтобы мы поставили крест на любых положительных моментах российского прошлого. Кое-где им это удалось. Но, подчеркиваю, кое-где и пока.

Общий баланс далеко не в пользу заокеанских лжедоброхотов. Они безоговорочно проиграли.

В стране нарастает лавина антиамериканизма. И если раньше мы с улыбкой относились к попыткам официальной пропаганды рассказать нам о хищнической ипостаси Америки, пропускали мимо ушей пророчества Горького о Городе Желтого Дьявола, предвидения Есенина и Маяковского, которые безоговорочно осудили стяжательский характер духовного, вернее, бездуховного бытия янки, то сейчас множится неприятие всего американского, растет понимание, что Соединенные Штаты с их идеалами Pax Americana, взятой на себя ролью мирового жандарма, являются злейшим врагом России, и это прозрение поднимается снизу.

— И никакой агитпроп теперь не нужен, Станислав Семенович, чтобы понять, откуда управляют нынешним оккупационным режимом.

Я вот еще что хотел спросить, Станислав Семенович. Главари перестройки, которую Лазарь Моисеевич Каганович в книге «Так говорил Каганович», изданной вашим Товариществом, назвал «грандиозной акцией ЦРУ», но я бы определил случившееся как буржуазный контрреволюционный переворот» они, эти паханы, привнесли в нашу жизнь жуткое слово беспредел. Его нет в словарях Даля, Фасмера, Ожегова, Ушакова, но это выражение есть в словаре тюремного языка и означает крайнюю степень беззакония, пренебрежения к любым правовым и нравственным нормам.

Ваше мнение на этот счет, мнение и ученого-юриста, и писателя — исследователя человеческой души?

— В российский обиход внедрен не один воровской жаргон. Сегодня мы не только ботаем по фене, говорим на бандитском языке, но и живем по обычаям преступного мира.

Ну скажите, ради Бога, разве не предпринимаются отчаянные попытки превратить Великую Державу, российское общество в бандитскую шайку с паханом-самодуром во главе, с угождающими этому самодуру многочисленными шестерками, клички которых — совпадение или дьявольский знак?!? — начинаются на по-змеиному шипящую букву?

Про селевые потоки беспардонной лжи, которые выливаются из электронного ящика, начисто, беспредельно лишенными совести тележурналистами, я уже говорил…

Разве это не беспредел?

Законы, принятые парламентом, указы, изданные президентом, решения Конституционного суда — не выполняются. Законопослушание, воспитанное в нас за годы Советской власти, нравственные устои, о которых заботилась какая-никакая, а идеологическая, то есть, духовная служба коммунистической партии, ныне выброшены на свалку.

Новой правовой системы, по которой обыватель чувствовал бы инстинктивное уважение к закону не создано никакой.

В области морали выдвинут хищнический лозунг: хватай, сколько унесешь! Или проглотишь…

Еще немного — и на знаменах общества будет официально начертано: человек человеку волк, а в конституции запишут уже складывающийся в реальной жизни принцип — война всех против всех.

Как говорили древние римляне: Homo Homini Lupus est!

Именно об этом я пишу сегодня роман «Страшный Суд», состоящий из двух книг: «Гитлер в нашем доме» и «Конец Света».

— Звучит многозначительно и мрачновато, Станислав Семенович.

— Пишется сие повествование, которое завершит трилогию «Вожди, пророки и Станислав Гагарин», начатую романами «Вторжение» и «Вечный Жид», весьма трудно. Почему? Сегодня утром я понял, что внутренне сопротивляюсь возможности наступления тех страшных, апокалиптических событий, которые грядут для нашего несчастного Отечества и остального мира и к описанию которых я уже приступил.

Естественно, мне совершенно ясно, что я не хочу того ужаса и хаоса, который сейчас создает мое воображение. Но я обязан написать сей жуткий роман, дабы предупредить земляков, к чему приведут те вовсе не безобидные игры в «рынок», «демократию», «капитализацию всей страны», в которые мы так безответственно играем.

Можно, разумеется, в пылу похмельного самодовольства сболтнуть о «смене общественного строя», но в реальной жизни даже попытка изменить общественный строй в России вызовет мировую катастрофу.

Об этой катастрофе и рассказывает мой новый роман-предупреждение «Страшный Суд».

— Будем надеяться, Станислав Семенович, что ваша книга образумит экстремистов с обеих сторон.

— Дай, как говорится, Бог…

— Мы начали беседу с оценки того девятого вала книжной швали, которая заполонила лотки и прилавки. Как литератор, какого вы мнения о зарубежном детективе?

— Местами высокого, местами не очень, а порой отношение резко отрицательное, ибо на восемьдесят процентов так называемый зарубежный детектив полное фуфло, которое служит определенной идеологической цели: вешать лапшу на уши западному — а теперь и российскому! — читателю. Цель западного чтива — отучить ихнего обывателя — а теперь и нас, грешных! — от серьезной литературы, вообще от способности хоть как-то просвещенно ворочать мозгами.

Ведь в подавляющей массе западный читатель есть дикарь, но самодовольный, увы, дикарь, давно забывший — вернее, никогда не знавший — о Бальзаке и Диккенсе, Герберте Уэллсе и Жюле Верне, а имена Шекспира или Виктора Гюго или какого-нибудь Эмерсона вообще ничего ему не говорят.

Боже мой, вы даже представить себе не можете, насколько беднее нас в духовном смысле массовый европеец и, тем более, американец!

С шестнадцати лет бываю за границей, вначале как моряк, потом как писатель и моряк, и вправе говорить о глубоком духовном упадке так называемого цивилизованного мира, к которому нас так упорно тщатся приобщить продажные козлы всех мастей на всех уровнях власти, в том числе — и особенно! — четвертой, как зовут нынче проституированную прессу.

Помните запись в блокноте у отечественного классика, посетившего знаменитые бойни в Чикаго: «Если бараны не идут на убой сами, их ведут выдрессированные козлы».

— Да это же про наше, увы, общество, Станислав Семенович!

— Именно так. Что же касается зарубежного детектива, то обращаю ваше внимание на вводную мою статью «Сыск — дело благородное», которую я написал для первого тома нового сериала «Русский сыщик».

Простите, что перебил, но я хочу напомнить читателям:

Пожелавшие подписаться на эту серию могут сделать сие немедленно. Вышлите задаток за последний том, всего 1500 рэ, почтовым переводом по адресу: 143000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина. Деньги, особенно при коллективных заявках, можно и перечислить на р/счет 340908 Западному отделению ЦБ РФ, МФО 211877. Адрес отделения банка: Москва, К—160.

Серия «Русский сыщик» — двадцать томов, каждый в твердом переплете, в них вы получите сорок-пятьдесят детективов, написанных современными русскими сочинителями. Книги высылаются наложенным платежом.

Квитанцию храните у себя. По получению задатка вам будет сразу выслан первый том.

Таким же образом осуществляется подписка на Библиотеку «Русские приключения», которая является Собранием остросюжетных сочинений Станислава Гагарина в 24-х томах. Задаток в этом случае 1600 рэ. Можно подписаться на обе серии одновременно. Выпуск их рассчитан на три года. Торопитесь!

А теперь, Станислав Семенович, продолжайте.

— Вот что пишу я в статье «Сыск — дело благородное»:

«Детектив — это обязательно хорошая литература плюс игра, психологический лабиринт, в который читатель добровольно входит с помощью автора и пытается вместе с ним найти выход, увидеть после ряда тупиковых ситуаций свет в конце туннеля.

К сожалению, наше Отечество не есть родина детектива, хотя некоторые критики причисляют к этому жанру всемирно известный роман «Преступление и наказание» Федора Михайловича Достоевского и его же «Братьев Карамазовых». Да, в этих бессмертных произведениях наличествуют приметы детектива, хотя и в расчлененном виде. Так, само расследование убийства старухи-процентщицы и ее сестры, которое производит сыщик Порфирий Порфирьевич, суть истинная примета детектива, хотя преступник Раскольников нам уже известен».

И далее:

«Надо ли говорить вам, дорогие читатели: детектив — не только занимательное, развлекательное чтение! У детектива имеются и нравственные задачи, и информационное богатство, которое так или иначе развивают, оттачивают в логическом смысле наш интеллект.

Предполагается и четкая идейная позиция автора, который не дает нам перепутать Добро и Зло в отличие от новоявленных горе-радикалов нашего времени, псевдолибералов, каленым железом выжигающих прошлое отрицающей частицей «де».

Но Бог мой! Неужели не понимают ниспровергатели идеологии, что без оной даже в постельных отношениях не обойтись, прошу простить меня за нарочито огрубленный, метафорический аргумент».

Следует обратить внимание, Владимир Николаевич, на вот это высказывание мое:

«Достаточно часто мне приходилось и приходится сейчас отвечать на вопросы: не есть ли детектив явление, которое находится за порогом художественной литературы? Может быть, это особое, самостоятельное искусство, некая игра ума, иллюстрированная логика, литературная головоломка…

Считаю, что попытки оторвать детектив от художественной литературы есть попытки с негодными средствами. Если обыкновенная, скажем так, литература служит прежде всего нравственному возвышению Человека, то детектив, роман о сыщике, является лучшей, наиболее эффективной формой для раскрытия торжества Добра над Злом.

Ведь в детективе конкретно и обнаженно показывается нарушение извечной заповеди «Не убий» или «Не пожелай того, что тебе не принадлежит». В центре криминального романа некто преступает моральную границу, и мы вместе с сыщиком бьемся над загадкой убийства, чтобы найти виновника и должным образом его наказать.

Какие силы столкнулись в противоборстве, приводящем к появлению жертвы или череды жертв? Что стоит за преступлением? Каковы мотивы у тех, кто рискнул поднять руку на ближнего, пролил кровь человеческую?

С одной стороны круто замешанный сюжет, острый конфликт, анализ развернувшихся событий. С другой — исследование житейских ситуаций, в основе которых действительная человеческая боль, реальные люди, ими могли и можем оказаться и мы с вами.

И когда говорим о главном герое детектива, то нам небезразлично: вызывает ли сыщик у нас чисто человеческие симпатии или нет».

Но есть ли указанные параметры у западного детектива? Далеко не всегда. И как сказал один из критиков, разбиравших литературные образы отечественного детектива: «Наш парень покруче Рэмбо будет…»

Кстати о Рэмбо.

С точки зрения судебной психиатрии сей кумир русской молодежи, уже замордованной масс-культурой, есть типичный психопат и параноик. Вы только всмотритесь в его поведение! Жесткие поступки Рэмбо не мотивированы абсолютно ничем. Это глубоко больной человек, опасный для общества тип, которого следует лечить в условиях строгой изоляции.

Что же касается героев Шварцнеггера, то все они на одно лицо. Тупая машина, состоящая из гипертрофированных мышц, которая сеет смерть налево и направо. Игры в фильмах с этим культуристом нет никакой, даже намека на игру… Фильмы, как впрочем, почти всё, созданное Голливудом, бездарны во всех трех ипостасях: драматургической, режиссерской, актерской…

Современные русские литература и кинематограф, театр и музыка, изобразительное искусство — величайшее достижение человечества. Речь идет как раз о том, что создавалось в доперестроечную эпоху, в период, кощунственно названный хулителями Отечества застойным.

Вот уж поистине — с больной головы на здоровую… Именно сегодня мы видим не только застой, но и движение вниз. Право издавать массовым тиражом Луку Мудищева или голубые откровения махрового педераста — вовсе не есть свобода творчества.

Педераст, он и в Африке педераст… Большого ума для этого рода деятельности не требуется. Пусть эта проблема волнует Соединенные Штаты, где каждый третий мужчина является гомосеком. Пусть у Билла Клинтона болит на этот счет голова… А с собственными педиками разберемся сами.

— Спасибо, Станислав Семенович, за содержательную беседу. Ваша незаурядная жизнь так богата событиями и фактами, что мы не сумели обсудить и тысячной доли того, о чем я хотел бы вас спросить.

Беру на себя смелость рассчитывать на продолжение беседы с вами.

— Ради Бога! Грешен: люблю поговорить за жизнь… И обхожусь при этом без традиционной бутылки. Можно, оказывается, и в дружеских беседах, и в коммерческих делах обходиться душистым чаем. Да ежели еще с вареньем…

Что же до моей биографии, то по большей части она вмоих книгах, я уже говорил об этом. Люблю собственный морской роман «По дуге большого круга, или Возвращение в Итаку». В нем много личного… Нравятся мне мои фантастические романы «Преступление профессора Накамура» и «Дело о Бермудском треугольнике», романы о контрразведчике Леденеве, повествование о северных летчиках «Альфа Кассиопеи», горжусь и тем, что написал эпопею о трагедии Второй Ударной армии, роман «Мясной Бор».

Хотел бы выделить рассказы «По небу полуночи ангел летел», «Женщина для старпома», «Эти желтые дюны», «Гаврилыч», «Вы снились мне на Лабрадоре», исторический роман о Евпатии Коловрате «Память крови», пьесы «Сельдяной Король» и «Гостиница Гавань». Вот и стихов моих вы еще не читали…

Вообще, любая книга — кровное мое дитя, и все они мне дороги, все — родные…

Закончено в 19 часов 35 минут,
23 мая 1993 года.
XVI

— Вы прочитали «Мою борьбу»? — спросил меня Адольф Гитлер.

Станислав Гагарин смутился.

Я вспомнил, как целую неделю находился в эйфорическом состоянии, когда случайно купил «Майн Кампф» на русском языке у книжного лотошника в Трускавце. Пятнадцать тысяч купонов выложил, ни на минуту не поколеблясь!

Действительно, как можно писать роман о Гитлере, не удосужившись проштудировать главный труд его жизни… Читал книгу в Трускавце, читал в поезде, а вот прибыл на Власиху, отложил в сторону и до сего времени к «Майн Кампф» не возвращался.

— Сотню страниц осилил, — честно признался фюреру.

В книге было не менее шестисот страниц, узкие поля, увеличенный формат, словом, по объему — воениздатовский вариант «Мясного Бора».

— Пока и этого хватит, — спокойно заметил Адольф Алоисович. — В бытность свою вождем немецкого народа, я хорошо знал, что ближайшие соратники фюрера не прочли и пары страниц из «Моей борьбы», а в глаза автору расхваливали книгу товарища Гитлера до небес. Я же делал вид, будто верю этим ничтожествам.

Последнее обстоятельство меня угнетало куда больше, нежели лицемерие товарищей по партии. Никогда не любил притворяться! А приходилось, партайгеноссе сочинитель, приходилось…

— И я не скрываю разочарования, когда узнаю: тот, кому подарил очередной роман, так и не удосужился его прочитать.

И, естественно, меняю к этому козлу отношение.

— А сами вы каждую книгу прочитываете? Из тех, что вам дарят? — спросил, лукаво улыбаясь, Гитлер.

— Разумеется, нет, — ответил я, и оба мы рассмеялись.

— Не берите в голову, — как-то совсем по-русски, в последнее время в речи Гитлера немецкий акцент вовсе не обнаруживался, сказал Адольф Алоисович. — Не дочитали сегодня, дочитаете завтра… Собственно говоря, задумывал книгу я, а затем диктовал ее Рудольфу Гессу, и мыслил собственное сочинение никак не бестселлером для дорожного развлекательного чтения, хотя и старался излагать собственные мысли просто.

«Да, — подумал я, — интуиция подсказала мне взять в дорогу не объемное сочинение Гитлера, а вдвое меньший сборник Эриха Фромма «Душа человека», где помещена и работа ученого «Концепция человека у Карла Маркса». И тезисы по защите мыслей Маркса от их глобальной по времени и пространству фальсификации произвели на меня впечатление разорвавшейся бомбы. Неужели никто из нынешних марксистов, тот же Зюганов или, допустим, именующий себя философом профессор Эдуард Володин не читали Фромма?»

— Увы, — ответил мне Адольф Алоисович, доказав еще раз собственную способность читать чужие мысли. — Вы себе и представить не можете, как примитивны и ограничены, безынтеллектуальны и русские, и немецкие профессоры… Равно как бездарны и дуболомны и те, и другие генералы. О немецких я знаю по собственному опыту, о русских узнал, живя и действуя эти недели в России.

Умных людей на земле много, партайгеноссе… Но, как правило, эти люди не получили достаточного образования, а самообразовываться, как делал это всю жизнь я или продолжаете делать вы, у них не получилось.

Он вынул из нагрудного кармана безрукавой рубашки с погончиками массивные серебряные часы, открыл их, мельком взглянул на циферблат и щелкнул крышкой, водворил часы, прихваченные за прорезь клапана цепочкой, на место.

— Мы знаем, что вам хотелось искупаться в Волге, — усмехнулся фюрер, — а свекра дочери, Александра Юсова, просить об этом не рискнули: он ворчит по поводу каждого километра, когда везет вас на «Москвиче».

— Да уж, — неопределенно отозвался и пожал плечами Станислав Гагарин.

— Потому и затеяли вашу доставку в это российское место. Время у нас еще есть. Идемте купаться!

«Увижу ли я сегодня Иосифа Виссарионовича?» — думал писатель, вслед за Гитлером спускаясь к волжскому берегу.


Когда три года назад летел в Буэнос-Айрес, то в 10 часов 03 минуты Московского времени 14 мая 1990 года записал в дневнике:

Время для записей думаю так и оставить московское. Буду каждый раз переводить… А фули! Весь мир должен жить по московскому времени. Кстати, в той полудреме, в которой пребывал полетную ночь, пригрезилась идея создания имперской партии. Это, конечно, курьез, но нечто в этом роде нам необходимо. Нельзя же просто так, за понюх табаку, разрушить самое крупное в мире государство. Идею во «Вторжение»!

Но этой идеи в романе «Вторжение» нет. Завершив книгу, я полагал, что дела наши союзные образуются, кризис будет преодолен, и перестроившись, мы заживем как Великая Держава. Увы…

Я натолкнулся на эту запись в блокноте, когда перелистывал его в один из саратовских дней, и был ошеломлен, ибо не прошло и года после нее, как мне пришлось уже по другому поводу воскресить идею Имперской партии.

Про запись в южно-американском блокноте я и думать забыл, потому и не включил аргентинские и уругвайские записи в последнюю часть «Вторжения», которое я тогда вовсю, и в Южной Америке тоже, писал. А за истекшие три с лишним года я и программу партии сочинил, и устав придумал, «Слово и Дело Русской державной партии» в предисловие к беседам с Кагановичем вставил, а когда Зодчие Мира захотели через меня поведать человечеству о философии порядка, то конспективно изложив суть учения, я спереди присобачил «Слово и Дело», выдав эту комбинацию за собственную статью «Наши задачи».

Валентину Чикину в «Советскую Россию» уже статью перед отъездом оттартал, 22 июля это было, в четверг. Может быть, уже и напечатали.

Значит, подумал я утром 28 июля, поджидая в саду обещанных с вечера гостей, не случайно осенило меня три года назад над Атлантическим океаном.

Правда, слово имперская я заменил на державная, так это один хрен, слово «империя» переводится с латинского на русский как «держава», что куда симпатичнее звучит и ломехузов не задирает…

Обо всем этом хотел я поговорить с вождем, но пока явился на свидание только один, и тот иностранец, Адольф Алоисович Гитлер. И не в саду мы встретились, а на Волге…

…Открывший вчера вечером связь со мною товарищ Сталин не удосужился сообщить, когда ждать гостей, но я полагал, что ему известно: визит необходимо завершить до обеда. К четырнадцати часам славная Лидия Кондратьевна, мать Николая Юсова, привезет мне обед, а с нею будут старший Юсов, мой, и их, разумеется, внук Лёва, возможно и другая внучка Юсовых — девятилетняя Таня.

Проснулся я в пять утра, уже привык подниматься на рассвете, для физической разминки тяпал сорняки, до восьми утра писал роман «Страшный Суд» и едва уселся под яблоней, чтобы позавтракать вкусной хреновиной из разных овощей, которую вчера уже пробовал у Лидии дома, вдруг как будто шкурой ощутил, как в десяти метрах от меня, над огромной песочницей, сооруженной хозяином в центре сада, опускается нечто.

Выражение «почувствовать шкурой» не совсем точное. Шкурой можно чувствовать лишь тактильно, когда до тебя дотрагивается некто. Но употреблять его в том смысле, что сработало шестое чувство.

Вот и сейчас я не видел опускающегося предмета, как выяснилось потом, предмет и тени собственной не имел, и ни малейшего звука не случилось, а возникновение тела мною ощущалось до того, как оно сформировалось на куче желтого и мелкого песка, подпертого хозяйственным Юсовым железными щитами.

Летательный аппарат подобного типа мне был уже знаком. Именно на таком прибыл товарищ Сталин во второй раз, опустившись прямо на тропу-дорожку, идущую через лес от Власихи до Одинцова.

Тому, кто не читал еще роман «Вторжение», поясняю, что сооружение имело вид телефонной будки, но цилиндрической формы и раза в полтора-два больше. Стекла вот были непрозрачными — и все.

Телефонная будка аккуратно разместилась в центре песчаной кучи, распахнулась овальная дверца двухметровой высоты, и из загадочного цилиндра… никто не вышел.

Я понял, что за мною прислали карету без извозчика, крикнул будке-стакану, чтоб подождала, мне надо собраться, сидел под яблоней почти что голым, и кейс прихватить, покажу-похвастаюсь вождю новыми интервью и статьями обо мне, забежал в сарайчик-кабинет, черкнул записку — а вдруг опоздаю?! — легким прыжком поднялся на песчаную кучу, не без внутреннего сопротивления — хрен его знает, сей космический транспорт! — вошел в будку.

Дверь следом затворилась, кабина озарилась изнутри мягким зеленоватым светом, я не успел даже освоиться в новом помещении, как над головой раздался мелодичный звонок, в стенке цилиндра обозначился выход, и мне стало понятно станция Жмеринка, поезд дальше не пойдет, освободите вагоны.

Летательный цилиндр выставил меня наружу на лесной поляне, неподалеку от просторного бревенчатого дома, окруженного вишневыми деревьями. Вид деревьев определить было нетрудно и издалека — ветки были усеяны спелыми до черноты ягодами.

Я стоял к телефонной будке спиной и сразу почувствовал снова шкурой? — как она исчезла.

«Куда это меня занесло? — подумал Станислав Гагарин. — Беда мне с этими суперсуществами… Впрочем, на выдумку они скупы: второй раз одинаковое авто присылают».

Тут я успел еще переадресовать упрек самому себе, ведь кто иной, кроме Станислава Гагарина, придумывает эдакие штучки-дрючки, по привычке закольцовывая вымысел с реальным собственным бытием, традиционно поиронизировал над сочинителем и собою как персонажем, героем собственного романа и замороченный писательскими думками не заметил, как от неказистого флигелька, скорее летней кухни, подошел Адольф Алоисович Гитлер.

— Волга внизу, — проговорил он, приветливо, улыбаясь, — Великая река, я вам доложу… Лишь такому большому и славному народу, как русский, под силу и под стать владение Волгой. Знать бы мне это в сорок втором… Здравствуйте, Станислав Семенович!


…Нырнув в относительно теплые воды знаменитой реки, и стараясь проплыть как можно дольше под водой, задержав изо всех сил дыхание, я странным образом как бы очутился вдруг в ином месте, плывущем в легководолазном скафандре.

Нахлынуло детское: Моздок, флигель во дворе на улице Соколовского, в нем жил мой друг и одноклассник Шурик Брайнин, а в большом доме пребывала дочь начальника районного масштаба, Лариса Гайдукова, я любил ее в детском садике, когда играли в войну, на которой я был, естественно, комиссаром, а Лариса в роли сестры милосердия вытаскивала раненых с поля боя.

Классический вариант: она меня за муки полюбила…

Тьфу ты, на детскую любовь отвлекся… О Шурике я почему вспомнил? В «Наутилус» Жюля Верна мы с ним играли, в подводную лодку «Пионер», придуманную еще до войны Григорием Адамовым, папаней детективщика, который Аркадий.

Приличная была книга, «Тайна двух океанов» называлась, а вот никто не переиздает… А потому как не порнуха, не обличение культа, не вселенский обсёр русского и советского бытия…

Оттуда и страсть к скафандрам, у Григория Адамова ловкие конструкции были придуманы. Но сейчас присутствовало ощущение некоей цели, к которой стремился Станислав Гагарин.

Потом пришло облегчение, и я понял, что неведомая цель, о которой так и не представилось возможным узнать, достигнута.

Память высветила — я всё еще плыл под водой — строки письма Гитлера к Шпееру, фюрер написал его в конце войны министру вооружения после собственного приказа разрушить всё и вся по территории рейха.

Говоря о немцах, Гитлер утверждал, что «эта нация оказалась слабой и недостойной. Будущее полностью принадлежит сильнейшей восточной нации — России».

— Не хило! — воскликнул я, когда впервые увидел такие строки. — Много ли на свете русских людей, которые знают о подобном утверждении фюрера!?

Станислав Гагарин спросил фюрера о письме Шпееру, когда вышел из воды и прилег на траву рядом с вождем немецкого народа, отказавшему под занавес собственной жизни этому народу в праве на избранность.

— Не скрою, меня греют эти слова, Адольф Алоисович, — признался я фюреру. — Но искренни ли вы были в то время? Не русские ли танки под Берлином повинны в том, что вы прозрели вдруг в отношении России?

Гитлер вздохнул.

Он смотрел на Волгу, которая мерно уносила российские Воды в Хвалынское море. Лицо фюрера казалось бесстрастным, но я представлял себе, какие сложные и противоречивые чувства владели им, так внезапно и обвально возвысившимся вождем немецкого народа, в котором Гитлер горько и безоговорочно разочаровался.

Мне хотелось говорить и говорить с ним на эту и иные темы, хотелось понять, загадочное существо, уже принадлежащее истории, спросить у фюрера, почему немцы, безудержно и стадно полюбившие его в одночасье, теперь всем скопом стыдятся Гитлера, считают его исчадием ада, позором нации, чего не скажешь о тех же французах с их культом Наполеона — Великого Корсиканца.

Но Станиславу Гагарину было неловко толковать о подобных вещах с Гитлером. Писатель считал такой разговор бестактным, как если бы он расспрашивал мужика, от которого ушла жена, как, почему и каким способом он удовлетворял или не очень ее двадцать четвертое удовольствие.

Фюрер вдруг встрепенулся, отвел от Волги глаза и внимательно посмотрел на меня.

— Иосиф прибыл, — сказал он. — Сейчас идет сюда… А про немцев что говорить… Проявился их филистёрский национальный характер. Я хорошо знал эту немецкую черту, тщетно надеялся, что сумею одолеть ее… Не получилось. Не достало арийского духа в германском народе. Теперь надежда только на вас, русских. Не выдержите испытания вы — планета погибнет.

Адольф Гитлер отвернулся от воды и из-под руки смотрел как по косогору к ним спускается товарищ Сталин.

XVII

Он ждал Веру в номере гостиницы «Украина», где продолжал квартировать, когда корабли Черноморского флота блокировали южные ворота Великого Союза и в городе объявили чрезвычайное положение.

Оставалось полчаса до назначенного часа, когда позвонила дежурная и уточнила: ждет ли их жилец некое лицо кавказской национальности, а то сейчас в Севастополе с этим народом строго.

— Какое еще лицо? — раздраженно удивился Стас Гагарин — он ждет девушку, понимаешь, а тут незваные гости, которые, как известно, лучше татарина.

— Он про какой-то понт говорит, — объяснила дежурная, вдруг истерически взвизгнув — Да не бери ты меня на понт, а то я тебе сейчас такую ферзю заделаю!

— Порядок, уважаемая! — тоже закричал в трубку помощник адмирала Нахимова. — Наш это человек, пропускайте немедленно…

Когда дверь номера отворилась и в небольшой прихожей возник товарищ Сталин, бывалый уже штурман не удивился, хотя с Вождем всех времен и народов встречаться ему еще не доводилось.

— Хорош! — воскликнул Иосиф Виссарионович, пожимая руку Стасу Гагарину. — Достойный соратник моему младшему, понимаешь, другу… Хотя, что я говорю, вы же и есть он, только помоложе, понимаешь, годами, и с товарищем Сталиным не доводилось бок о бок действовать.

Он развел руки, потом свел их на плечах Гагарина-младшего и ласково потрепал, являя собой дружескую приязнь и благожелательность.

— Слыхал, слыхал о ваших подвигах, молодой человек, — продолжил тем временем Сталин, увлекая хозяина на обширную лоджию, с которой открывалась великолепная панорама. — Знаю, что времени у вас в обрез: Веру, понимаешь, ждете. М-да…

Сталин заговорщицки подмигнул штурману, улыбнулся, затем улыбку стер, посерьезнел и сказал:

— Огорчу вас, молодой человек. Вера сегодня не сможет встретиться с вами.

Стас Гагарин чуть было не воскликнул в сердцах «Почему»? но решил, что надо оставаться мужчиной, не терять лица и молча ждать объяснений.

Вождь удовлетворенно кивнул.

— Заварушка в Нарве, понимаешь… Пришлось послать туда женщину, — объяснил Иосиф Виссарионович. — Дело деликатное, понимаешь, и тонкое весьма.

Он помолчал немного и продолжал:

— Есть важное поручение и для вас, Станислав. Японцы высадили на Курилах десант.

XVIII

Теперь на берегу Волги нас было трое. После обмена приветствиями, Сталин сказал, что ему здесь нравится, хотя и в Карпатах было ничуть не хуже.

— Что нового в мире, товарищ Сталин? — спросил я вождя. — Неделю не читаю газет, не вижу ящика, не слушаю радио…

— Счастливый человек, понимаешь, — проговорил Отец народов. — Я там мясо для шашлыков привез. Пусть твой Эрвин с моим Ермаком займутся.

— Хорошо, — сказал Адольф Алоисович и принялся подниматься на крутой берег.

— Много успели написать за эти саратовские дни? — спросил меня вождь. — Не даем вам спокойно работать, понимаешь… То Карпаты, то Памир. Хорошо хоть двойник выручает, славный он парень, этот Стас. Самураев, понимаешь, сбрасывает сегодня в океан. Не было бы его — вас туда послали бы, те места Станиславу Гагарину хорошо знакомы.

— Много читал, пребывая на даче, многое открыл для себя, передумал, переоценил, — поделился я с Иосифом Виссарионовичем. — И к вам, и к партайгеноссе Гитлеру накопилось вопросов…

— Вопросы — это хорошо! Когда у человека перестают возникать вопросы — это вовсе и не человек уже, понимаешь… Вы спрашивайте, не стесняйтесь, не думайте о том, что читателям романа «Страшный Суд» будут скучны, неинтересны наши с вами разговоры. Откуда российский и заграничный обыватель узнает о том, что думали о некоем событии и как оценивали его вожди советского и немецкого народов, если не из романов Станислава Гагарина?

Мы понимаем, что вы мастер остросюжетного развертывания повествования. И дай вам Бог! Но ведь «Страшный Суд» вовсе не боевик, которым убивают, понимаешь, время в метро и электричке. Это эпическая, если хотите, поэма Смутного Времени и философское, понимаешь, сочинение в одном лице.

— Читал книгу о Берии, английский ухарь ее написал, некий Алан Уильямс, — сказал я, переводя разговор в иную плоскость. — Сколько там явной бредятины, неприкрытых выпадов в сторону России, ее истории, попыток черное выдать за белое, и наоборот. Жуткое дерьмо!

Товарищ Сталин рассмеялся.

— Не берите в голову, — посоветовал он.

Станислав Гагарин неопределенно хмыкнул.

— Когда есть намерения кого-либо оболгать или опорочить, в ход идут любые, понимаешь, соображения, — сказал Иосиф Виссарионович. — Сейчас много разговоров о Катынской истории… Слыхали, конечно, товарищ письмéнник?

— Слыхал, — односложно ответил я. — Неприятная история.

— Куда уж неприятней, — проворчал товарищ Сталин. — И Геббельсу во время оно, и доморощенным правозаступникам нынче, и заокеанским гуманистам работы хватило, что называется, под завязку.

А версий, версий-то было! Как из рога изобилия, понимаешь… Хотите еще одну байку?

Рассказывают, что товарищ Сталин узнал, будто в Катынском лесу скопилось чересчур много пленных польских офицеров, а это, мол, угрожает безопасности и с этим необходимо покончить. А докладывал этот вопрос Лаврентий, который неожиданно перешел на грузинский язык, за что вождь не раз нещадно ругал Берию.

Машинально товарищ Сталин в этот раз ответил Лаврентию по-грузински и слово покончить произнес на родном, понимаешь, языке. Речь шла о том, чтобы рассредоточить, рассеять, сам лагерь, но слово рассеять служит в грузинском и в качестве глагола «покончить». И Берия отнес это на счет тех, кто содержался в лагере, покончил с несчастными поляками.

Особым умом Лаврентий не отличался, хотя нынче принято, понимаешь, писать, будто он, хотя и злодей, возвышался интеллектуально над остальными.

Не над кем было возвышаться, понимаешь, и сам Лаврентий, ни умом, ни мало-мальски сносной образованностью не отличался, Станислав Семенович.

— И что же, Иосиф Виссарионович, в вашем окружении не было достойных людей?

— А вы на себя поворотитесь, дорогой товарищ председатель и генеральный директор в одном лице! — сердито, мой вопрос явно задел его, проговорил товарищ Сталин. — Вы потеряли уже счет предательствам и изменам, понимаешь…

Был у вас один-единственный профессионал — Александр Сорокоумов, и тот предал… Остальные не годятся даже на роль помощников, а вы их милостиво именуете заместителями. И при том, понимаешь, что Станислав Гагарин не сатрап, не диктатор, не генсек и не вождь мирового пролетариата…

— Скромный сочинитель и издатель, — вклинил я собственную оценку.

— Ладно, ладно, — усмехнулся Иосиф Виссарионович, — тоже мне скромник. Небось, в младые годы любили повторять: скромность украшает большевика…

— Ну уж нет! — воспротивился Станислав Гагарин. — Всегда повторял, что сию максиму придумали, чтоб держать в узде незаурядных индивидов. Собственно, эта формула вполне нравственна, но вот как применяли ее — вопрос другой.

— Ладно, ладно вам, — поднял правую руку ладонью ко мне, как бы защищаясь. — Считайте сказанное мною безобидной дружеской подначкой. Сами же написали, будто товарищ Сталин любил розыгрыши, любил подшутить над товарищами.

Коль скоро вы заново создаете образ товарища Сталина, то считайтесь с особенностями написанного вами портрета.

Он замолчал, потом махнул рукой и грустно произнес:

— А новости хреновые, генацвале…

Товарищ Сталин сообщил мне, что Гражданская война в России полыхает уже повсюду.

В Ленинграде власть в городе взяли рабочие дружины Кировского завода и Электросилы, усиленные матросами военно-морской базы и курсантами училищ имени Фрунзе и Дзержинского.

Мэр Петербурга с небольшой свитой удрал на быстроходном катере в Хельсинки, но финны заявили, что если против бывшего правителя Ленинграда будет возбуждено уголовное дело, то они немедленно выдадут его питерским властям.

На территории Ленинградской области возникла Петроградская коммуна, в которую на правах национальной автономии постановили определиться Нарве с прилегающей территорией.

Газеты и информационные агентства всего мира наперебой завопили об аннексии Восточной Эстонии, на что председатель коммуны Александр Невзоров резонно ответил, что земля, на которой девять десятых населения составляют русские, не может находиться в чужом государстве, да еще в таком, где заправляет делами расистское правительство оборзевших от безнаказанности хуторян-чухонцев.

Главе белорусского государства Верховный Совет республики уже выразил абсолютное недоверие, на что высоколобый экс-профессор попросту, как говорят в народе, полóжил.

Образовавшийся в Минске Совет спасения республики и народа арестовал упрямившегося главу и выдворил через польскую границу. Рассказывают, будто бывший теперь белорусский правитель целовал руки польским пограничникам, валялся у них в ногах и повторял, как безумный: «Слава Богу, что не повесили… Слава Богу, что не повесили!»

При этом шустрый еще недавно деятель-демократ пытался неумело креститься.

Едва белоруссы выкинули беловежского козла за кордонные ворота, они тут же подняли перед Литвой вопрос о возвращении республике города Вильно, который до 1940 года принадлежал Белоруссии и был передан Сталиным Советской уже Литве в порядке подслащивания пилюли воссоединения в семье советских народов. Литовцы, естественно, встали на дыбы, хотя международное право было на стороне белоруссов, вмешались поляки и заявили, что раз пошла такая пьянка — режь последний огурец… Что ежели по-честному, то Вильно до 1939 года Речи Посполитой принадлежал, и если его у бульбоедов отбирать, то с немедленной передачей Польской республике, никак не иначе.

И в варшавском сейме такой начался ор, что его стало слышно и в Москве, и в Вашингтоне.

Депутаты-оппозиционеры в Российском парламенте тут же напомнили, что до 1917 года не только Вильно, но и Варшава со всякими там лодзями и краковыми входили в состав русской Империи, и тогда следует рассматривать спорный вопрос по историческому существу, на что поляки огрызнулись ссылкой на то, что ихняя шляхта в начале Семнадцатого века упорно и энергично гадила в храмах Великого и Святого Кремля, а также ретиво резала на форшмак разных там русских патриотов сусаниных.

Вашингтон, уже ранее объявивший о том, что Литва является зоной американских интересов, поступил по-деловому. Взял и ввел ракетные корабли в Балтийское море, блокировав Ленинград, Балтийск и Ригу с Ревелем и Клайпедой.

Командующий Балтийским флотом хотел выдворить чужеземцев, но получил грозный окрик из Москвы: «Не возникать!»

А НАТО объявил в войсках готовность номер один.


— Что же в Москве, Иосиф Виссарионович? Надо ведь остановить подобный беспредел! — воскликнул я, когда вождь, сделав паузу, замолчал и выразительно посмотрел на вернувшегося к нам Гитлера.

— Гражданская война в России уже по сути началась, ответил вместо Сталина фюрер. — События развиваются согласно прогнозу, который мы с Иосифом предсказали Совету Зодчих Мира. Не совпадают разве что детали…

— Мне от этого не легче, епона мать! Надо русским людям помогать, а не сочинять прогнозы… Пророки, туда их и сюда, а потом налево! Таких прогнозов я вагон и маленькую тележку вам накидаю! Действовать надо, товарищи вожди!

Честно говоря, не думал, что мне сойдет с рук подобная хохма, и боковым зрением я уже заметил, как засверкали глаза у товарища Сталина, но уж очень Станислав Гагарин разозлился. А ругался вовсе не в адрес фюреров — на ситуацию негодовал, ее и материл, в глубине души осознавая, что ситуацию не материть, а поправлять необходимо, но собственный пар выпускал, это точно…

Обстановку разрядил Гитлер.

Он мягко остановил Иосифа Виссарионовича, уже готового уничтожить меня резкой отповедью, а может быть, молнией из желто-зеленых тигриных глаз полоснуть, как проделывал он сие с монстрами в романе «Вторжение», и сказал, обращаясь ко мне:

— Мы всего лишь исполнители Зодчих Мира, партайгеноссе сочинитель. Конечно, обладаем сверхестественными способностями, это точно, но исход глобальных событий от нас не зависит. И если Зодчие Мира решили: быть Гражданской войне в России, война такая будет…

— Мне кажется, дружище Адольф и наш юный друг, — примирительным тоном заговорил товарищ Сталин, — что Зодчим Мира попросту надоели метания наших, понимаешь, соотечественников, которые в очередях талдычат «Нет»! а на референдуме голосуют «Да»!

С точки зрения богов Добра русским людям, а также и тем, кто с ними соседствует, надо определиться. Понимаю, звучит жестоко, но определенное кровопускание России не повредит. Под нашим контролем, конечно…

— Я хочу вернуться в Москву! — решительно заявил Станислав Гагарин.

— Нет проблем, — заявил Гитлер. — В пятницу и выезжайте…

— Но до того надо побывать в Таджикистане, — остановил его Иосиф Виссарионович. — Вселенская резня в том, параллельном мире уже началась!

XIX

И тут я решил применить излюбленный мною сюжетный ход: произвести остановку действия. Честно признаюсь, я порой устаю от высокопоставленных моих друзей с Того Света. Не верите?

Тогда я прошу желающего заявить о собственном намерении пообщаться часок-другой с вождем советского народа, или с Агасфером, Магометом и Иисусом, не говоря уже про Конфуция и Чингиз-хана, и я посмотрю сколько потов с желающих сойдет во время подобного толковища.

Есть желающие?

Нет желающих!

Конечно, это шутка, но и общаться с великими существами непросто, я зову их существами потому, что они, как ни крути, вовсе не люди, но представьте себе, какую энергию надо мобилизовать, чтобы рассуждать с посланцами Зодчих Мира о делах земных и о делах небесных!

Устаешь, естественно, надо ведь и в грязь лицом не ударить, интеллектуальный уровень сохранить, планку высоко держать… А как же!?

Вот и подумал я: не пора ли отвлечься и допустить в наш хор далеко не глупого парня, писателя Вячеслава Веселова? К вождям я его не пущу, не созрел духовно, но высказаться, сообщить, что Слава Веселов о героях моих думает, позволю.


…Зауральскую газету «Курган и курганцы» я получил с последней почтой, она пришла в те дни, когда я пребывал еще в Западной Украине. Это была последняя мирная весточка из российской глубинки, еще не охваченной пожаром Гражданской войны, но с удивительной, крайне раздражающей меня покорностью ждущей, когда кровавый вал братоубийственной бойни накроет ее леса и долы.

Статью «Помни имя твое, или Ломехузы среди нас» написал мой давний товарищ и приятель Вячеслав Веселов.

По сути это отзыв на мой роман «Вторжение», выполненный в обычной веселовской манере, несколько ёрнической, чуточку снобистской и выпендрёжной. Особенно сказалось сие в том, что мой зауральский коллега подписался именем одного из вождей первобытных племен, из которых гагаринский воплощенец сколачивал кооперацию для охоты на мамонтов.

Правда, в середине статьи Слава Веселов посерьезнел и довольно здраво принялся рассуждать о проблеме проблем Двадцатого века — замещенности сознания, чему, собственно говоря, и посвящен роман «Вторжение».

Бегло пробежав статью «Ломехузы среди нас», я подумал, что обязательно помешу ее в один из томов собственного собрания сочинений. Я никогда не боялся прежде и, тем более, не боюсь сейчас, когда нет в нашем мире ни газет, ни журналов, разносных и поносных рецензий. Впрочем, веселовскую хохму критическим материалом и не назовешь, как нельзя теперь полагать таковой и статью Ольги Кучкиной «Писатель с приветом от Сталина», помещенную в «Комсомольской правде» 9 июня 1993 года, когда газеты еще выходили.

Ольга Кучкина настрогала цитат из «Вторжения» и дневника, присовокупленного к роману, не поленилась выписать и откровенно исповедальную фразу «Офуел я от всего этого» — на том ее литературоведческая миссия и закончилась…

Словом, собрался я уже отдать курганскую газету Ирине Джахуа на перепечатку для очередного тома собственных опусов, но тут товарищ Сталин вызвал меня на срочное заседание Комитета национальной обороны по случаю высадки войск НАТО в Прибалтике и американской интервенции на побережье Баренцева и Белого морей, я сунул «Ломехузов среди нас» в кейс, чтобы показать Иосифу Виссарионовичу, передал ему в перерыве.

И теперь вот Отец народов, когда позади Гражданская война в России, завершилась Концом Света мировая заварушка и последнее сие сочинение мое переписывают вручную грамотные парни и девушки из ПТУ летописцев, вождь вернул мне столь давнишнюю работу Славы Веселова, и я решаю включить ее как курьез и примету Смутного Времени в завершающий мое творчество роман «Страшный Суд».


Итак, вот он, номер газеты.

№ 65 (224), от 8 июня 1993 года
«Курган и курганцы»
ПОМНИ ИМЯ СВОЕ, ИЛИ ЛОМЕХУЗЫ СРЕДИ НАС

Доколе вы будете налегать на человека? Вы будете низринуты, все вы, как наклонившаяся стена, как ограда пошатнувшаяся.

Псалом 61, 4.

Курганские подписчики — любители крутого чтения — получили двухтомный роман Станислава Гагарина «Вторжение». В послесловии критик Дмитрий Королев, не мудрствуя, назвал книгу обалденной. Обалдеть, в самом деле, есть от чего.

Товарищ Сталин прибывает на Землю с того — с того еще! — света, со Звезды Барнарда. Они там мирно коротают дни — Ильич, Троцкий, Бухарин, Гитлер. Эта публика, как и все сущее на нашей планете, воссоздана на далекой звезде внутри сложной системы с целью изучения на модели процессов, идущих на Земле естественным путем. Отец народов прибыл к нам в качестве посланца Зодчих Мира, олицетворяющих галактическое Добро (!). На кухне писателя Гагарина — автор пишет о себе в третьем лице — генералиссимус закусывает вчерашней картошкой с треской и гоняет чаи. Сталин отечески журит Солженицына и намерен сурово поговорить с Виталием Коротичем. Как быстро, однако, ветшает злоба дня: ну что нам сегодня Коротич!


Замечание Сталина: Писатель Веселов обязан был сообразить, что в явлении, именуемом «Коротич», вовсе нет феномена. Это рядовой, низкопробный и, к сожалению, широко распространенный случай предательства идеала, которого у подобных существ не бывает вообще.


После чая начинаются невероятные происшествия и фантасмагорические превращения. Вождь и сочинитель оказываются то муравьями, то ящерами мезозойской эры. Писатель не дрогнув, описывает, как, превратившись в ящера, становится объектом сексуальных домогательств огромной тираннозаврихи — жутковатое зрелище!

Дальше — круче. Заварушка в авиалайнере, в котором летят вождь и сочинитель, захват теплохода «Великая Русь», парни из морской пехоты, БТРы, функционеры из Лиги сексуальных меньшинств, «автоматные очереди и дудуканье тяжелого пулемета». Философские семинары, разговоры о Канте и князе Одоевском перемежаются перестрелками. Автор втягивает в повествование знакомых, жену, сына, дочь, зятя — всех под собственными именами! — и даже сообщает домашний адрес.

Когда первая оторопь проходит, начинаешь сознавать, что перед тобой, в сущности, архи и архисовременная форма «Вторжения» — роман-коллаж, отличительной чертой которого является бурлескное смешение эпизодов, где уживаются Секст Эмпирик и Диктаторша-лесбиянка. Короче, нормальный для новой классики ход. Кино и телевидение уже приучили нас к лихому монтажу эпизодов, а видеоклип стал чуть ли не самым популярным жанром. Вот и Станислав Гагарин, он работает в рамках существующей жанровой парадигмы — фантастического детектива — и откровенно играет детективной формой.

Но есть в романе серьезная и тревожная тема, которую не может заглушить пулеметное дудуканье. Это «ломехузы», на борьбу с которыми и прибывает к нам товарищ Сталин, как вы понимаете, посланец Зодчих Мира. Здесь нерв повествования.


Замечание Гитлера: Весьма сожалею о том, что образ жука Ломехуза не возник у меня, когда я работал над книгой «Моя борьба». В тогдашней Германии, как и в нынешней России, тема ломехузов была весьма актуальной.

Ну что ж, пусть пальма первенства достанется моему молодому, но более удачливому товарищу.

Примечание Иосифа Сталина к замечанию фюрера: Проблема ломехузов есть проблема планетарная, дорогой Адольф. Будь это иначе, Зодчие Мира предпочли бы поберечь командировочные и не посылать нас на Землю.

Словечко «ломехузы» перекочевало в обиход из зоологии. Пока оно является своим для узкого круга литераторов и усердных читателей фантастики — «Жук в муравейнике» братьев Стругацких, но, кажется, имеет все шансы стать популярным. Этот зоологический персонаж — богатый по возможностям образ. По нему, как по канве, мы можем вышивать собственные фантазии, что и сделал Станислав Гагарин, первым, как ты тут ни крути, в русской и мировой литературе.

Жучки-ломехузы — паразитирующие насекомые. Они откладывают собственные яйца в куколки муравьев. Личинки жука очень прожорливы, но хозяева муравейника их терпят. Дело в том, что жук вида Ломехуза время от времени поднимает брюхо и подставляет муравьям влажные волоски, которые те с жадностью облизывают. Жидкость на волосках содержит наркотическое вещество. Привыкнув к нему, муравьи обрекают на гибель и себя, и муравейник. Для них теперь не существует ничего, кроме влажных волосков. Вскоре большинство муравьев уже не в состоянии передвигаться даже внутри муравейника. Из плохо накормленных личинок выходят муравьи-уроды, население муравейника постепенно вымирает.

Каков жук, а?

Но Сталин и наш сочинитель, вооруженные калашниками, воюют, конечно, не с жуками. Ломехузы в романе предстают в человеческом облике, это беспамятные создания с замещенной личностью. Когда-то, на заре истории, космические разведчики Конструкторов Зла высадились на побережье Средиземного моря и принялись внедрять в генофонд людей особое сознание, жестко зафиксировав в нем антигуманные принципы. Отсюда, уверяет автор в обширном и поучительном трактате о ломехузах, все без исключения беды нашей цивилизации.

Жил-был Томас Мор, лорд-канцлер Англии. Ломехузы заместили его личность. Мор написал «Утопию» — картину светлого будущего. Мы изучали ее в обязательном порядке, как-то не обращая внимания на то, что рабство у автора возведено в абсолют, а доносы составляют суть этики. Через сто лет Кампанелла — тоже изучаемый в обязательном порядке — нашли учителей! — создает «Город Солнца», поражающий нас сегодня буквальным сходством с нравами, которые утвердились в России после октябрьского переворота 1917 года. Поневоле задумаешься о некоем злом космическом умысле. Ломехузами, по Станиславу Гагарину, являются толпы, одураченные лозунгом «Свобода, равенство и братство», основоположники Маркс и Энгельс, а в вульгарном варианте Вышинский и Ульрих.

Все это любопытно, но автор, правда, кое-где нарушает фундаментальный принцип философии упомянутого им Уильяма Оккама. Этот принцип лаконичности мышления сформулирован в виде так называемой Бритвы Оккама и гласит: «СУЩНОСТЕЙ НЕ СЛЕДУЕТ УМНОЖАТЬ СВЕРХ НЕОБХОДИМОСТИ». Проще говоря, не надо искать космических объяснений нашим бедам, их вполне можно объяснить земными причинами.


Замечание Станислава Гагарина: Мой друг Веселов упрекнул меня в забвении принципа Бритвы Оккама вовсе не потому, что в романе «Вторжение» избыток доказательств.

Просто это для него риторический прием для крутого поворота статьи, уж мне ли не знать веселовской манеры…

Что же касается сущностей, то их ровно столько, сколь дóлжно содержаться в философско-приключенческом романе — да позволено мне будет именно так обозначить жанр «Вторжения».


А вот что важно и плодотворно в романс, — продолжает Вячеслав Веселов, — так это мысль о замещенности сознания. В XX веке острота этой проблемы проявилась во всей ее угрожающей очевидности. В литературе возник жанр антиутопий, романов-предупреждений. Русские и тут были первыми: роман Е. Замятина «Мы» написан в 1920 году. Русские оказались первыми, потому что прошли через трагический опыт революции и гражданской войны.

«Перевоплощение людей, — писал Николай Бердяев, одно из самых тяжелых впечатлений моей жизни… Личность есть неизменное в изменениях. В стихии большевистской революции меня больше всего поразило появление новых лиц с не бывшим раньше выражением. Произошла метаморфоза некоторых лиц, раньше известных. И появились совершенно новые лица, раньше не встречавшиеся в русском народе. Появился новый антропологический тип…» Вот они, ломехузы! А разве сейчас их мало?! Тьма, тьма и тьма…

Сегодня государство получило неограниченные возможности манипулировать сознанием подданных. Это только людоеды вроде Пол Пота кроят черепа мотыгами. Нынешние ломехузы работают в белых перчатках. Дело не в психотропных средствах или, скажем, жестком рентгеновском облучении, которое способно превратить человека в зомби. Прополаскивать мозги можно изящнее и проще. Один проницательный человек сказал о современной печати: есть газеты, которые не сообщают новости, а формируют их.

Мы еще легковерны, не научились духовной бдительности, но кое-что уже начинаем понимать. Вот и словечко «зомби» возникло, мелькает, а из айтматовского романа сильнее всего запомнили притчу о беспамятных манкуртах.

…Превращенный в ящера сочинитель предается горестным размышлениям, не понимает происходящего… Вдруг он вспоминает собственное имя, и весь мезозойский кошмар исчезает. Играть с человеком дальше машине уже не имело смысла.


Примечание автора романа: Слава Богу, главное-то мой товарищ уловил! Остальное суть развлекательный флёр, без которого не бывает художественного произведения.


А что же товарищ Сталин, с которым у нас связаны зловещие ассоциации? Гость со Звезды Барнарда мало похож на И. В. Джугашвили — Сталина. Изменился старик, покаялся. Перед нами патриархальный дедок, задушевных друзей которого зовут Юмба Фуй и Кака Съю.


Примечание Сталина: Не удержался и передернул, стервец… Ладно, ужо попадется мне на пути этот Веселов — я ему задницу, понимаешь, надеру…


Станислав Гагарин, не наш, а тот, со Звезды Барнарда, рассуждает: «Вот бы эту мистическую бредятину запузырить в сюжет нового романа».

Что же, подождем.

Кака Съю.

Так и подписался — именем одного из вождей первобытного племени, с ним и Юмба Фуем ладил я, будучи сам вождем Гр-Гр, спроворить кооперацию для охоты на мамонтов.

XX

Пейзаж на войне подчинен жестокому делу войны и потому перестает быть фактором, умиротворяющим человека.

Живописная скала может оказаться удобным прикрытием за которым скрывается снайпер. На колокольнях храмов и те, и другие любят устанавливать пулеметы, и если у вас есть артиллерия и кое-какие ракеты, не пожалейте пару-другую зарядов и отправьте их в сторону божьего дома, не думая при этом, к какой религиозной конфессии вы принадлежите сами — на войне, увы, как на войне…

Любой лес, даже если это некие чахлые и недоразвитые кустики, таит в себе определенную опасность.

Человек на войне никогда не воскликнет: «Чуден Днепр при тихой погоде!» Нет, военный товарищ, достигший берега под красным знаменем или жовто-блакитным прапором, сие не имеет для данной темы значения, почешет непременно затылок и матерно промолвит в сердцах:

— Епона мать! Это же прорву надо иметь плавсредств, чтобы осилить такую водную преграду?

А овраги, которые можно использовать на танкоопасном направлении?! Спутница влюбленных, романтическая луна, которую клянет солдат или повстанец, направленный в разведку?! Дождь, благославляемый земледельцем и заставивший отступающий дивизион бросить завязшие в непролазной грязи пушки?!

А что вы скажете о ласковых лучах утреннего солнца, которые отразились в стеклышках бинокля молодого талантливого командира, он выбрался на наблюдательный пункт осмотреть позиции противника? Стекляшки сверкнули, отражая лучи, разок и другой, и этого хватило доброму стрелку прицелиться и отправить по невинному лучику пулю, которая и угодила будущему стратегу и полководцу в голову.

Конечно, пейзаж на войне не только мешает, но и помогает человеку, убивать себе подобных помогает. Потому и не годятся в батальных романах зарисовки природы в том классическом смысле, к которому нас приучили.

Сегодня и у меня отношение к пейзажу было потребительским. Я стоял рядом с полковником Чингизом Темучиновым и прикидывал, как из этой небольшой горной долины устроить ловушку для озверевших фанатиков, одержимых убийц и насильников, прорвавшихся из-за кордона и устремившихся к столице беззащитной республики, уничтожая на пути посевы и хозяйственные постройки, вырубая сады и сжигая жилые дома, а главное, жестоко и беспощадно убивая их обитателей, вымещая бессмысленную злобу в первую очередь на испокон веков живущих здесь русских людях.

Ударами с запада и востока мы отрезали их от границы и побывали в местах, которые уже оставили изуверы, уходя на север.

То, что я видел, не поддается описанию на бумаге.

Крайне обидное заключалось в том, что подобный расклад предполагался заведомо до случившегося. Об этом говорили дальновидные политики, писали объективно мыслящие — такие еще сохранились — журналисты, об этом сообщала разведка, свидетельствовали надежные агентурные источники.

Но бесконечно далекие от памирских реалий московские вовсе не безвредные болтуны знали только одно: кричать о выводе российских войск из Таджикистана, не желая даже слушать о том, что некому будет защитить русских детей и женщин.

И вот первые тысячи, уже десятки тысяч бессмысленных жертв… Гибель женщин и детей, невинных стариков и тех мужчин, которые не успели уйти в народное ополчение, целиком было на совести ломехузных монстров, рьяно мешавших немногим честным людям принять надлежащие меры.

— По первым прикидкам, многие кишлаки и поселки в руках убийц. Число погибших от их рук достигло уже пятидесяти тысяч… Окончательная цифра будет куда больше, если не остановить их здесь, — сказал суровый Чингиз-хан, принявший обличье полковника национальной армии.

Долина была премиленькая. Здесь бы санаторий международный расположить… Горный сухой воздух, азиатская экзотика, субтропические фрукты, верховые прогулки, целительный кумыс. А какие очаровательные пейзажи вокруг!

— Никаких переговоров, парламентариев, никаких флагов, зеленых или белых! — жестко произнес полковник. — Загоняем их сюда, как баранов — и режем, режем, режем! Пленных не брать!

Я с уважением посмотрел на него.

Полковника уже звали повсеместно Чингиз-ханом, хотя никто, кроме меня, не ведал, что прославившийся уже крутыми операциями военачальник и в действительности есть тот хан, который покорил половину мира.

Полагаю, что пока широкой публике и не следовало знать этого. Реакция на подобную информацию могла быть непредсказуемой, но воевал полковник Темучинов дерзко и с размахом, как и подобает великому завоевателю. Цели, правда, были иные, и в короткие часы отдыха мы не раз говорили с ним об этом.

— А как же права человека? — невольно ухмыльнулся Станислав Гагарин. — Разные там общаки, универпеды и интергомики из «Мировых амнистий» и Лиги якобы Независимых и Объединенных Наций.

— В гробу я видел этих педерастов в накрахмаленных манишках! — взорвался Чингиз-хан и прошелся взад и поперек с прибором таким отборным матом, что я тут же вспомнил, что именно монголы привезли на Русь то изящное словечко из трех букв, которые не шибко умные соотечественники пишут на заборах.

Надо отметить, что представителей сексуальных меньшинств полковник Темучинов органически, так сказать, не долюбливал.

Мы заперли южный выход из долины, на севере она упиралась в добрую дорогу, что соединяла будущую ловушку с зажиточным районным центром. Там оседлал господствующие высоты десантный батальон, парни уже видели, что натворили бандиты, и за стойкость их духа мы были спокойны, выучка тоже была у ребят отменной.

На склонах гор, окружавших долину Барчо-су, полковник разместил минометные батареи и расчеты многоствольных установок, которые будут стрелять прямой наводкой.

Была договоренность с летчиками: они пришлют для нанесения массированного удара нескольких мигов и сухих, а для этапа зачистки операции, подавления единичных очагов сопротивления выделяют вертолетную эскадрилью.

Рация заговорила вдруг голосом старшего лейтенанта Батуева, он был по внешнему виду лет на десять-двенадцать моложе полковника, но являлся, тем не менее, великим внуком не менее великого деда. Поначалу я, правда, дивился тому, что таких полководцев Зодчие Мира вызвали из прошлого для незначительных боевых операций, но всегда вспоминал операцию «Мост», когда участники ее, знаменитые и замечательные пророки, лучшие люди и учителя человечества гоняли по московским подземельям с калашниками в руках, как обычные парняги из спецназа.

Видимо, у Зодчих Мира существовали собственные оценки значимости людей, им лучше знать, что делать и где находиться, допустим, Станиславу Гагарину — в долине Барчо-су или в подмосковном Одинцове, адмиралу Нахимову сидеть на Черноморском флоте или командовать в Гремихе подводным флотом, а товарищу Гитлеру идти с моим двойником на первомайской демонстрации по Ленинскому проспекту.

Так вот, старлейт Батуев, ведавший у Чингиз-хана разведкой сообщил, что первые отряды закордонных бандитов подходят к долине, идут без опаски, накуренные анашой или еще какой гадостью, не выставив даже боевого охранения.

— Пропускайте беспрепятственно, — приказал полковник.

Он поворотился ко мне.

— Не посмотреть ли нам западный фланг? Там стоят союзники из Ташкента, контингент разношерстный, слабоватый народ… Как бы не подвели, если эти паразиты бросятся на них.

— Поедем верхом? — предложил я.

— Можно и так, — удивленно глянул на меня полковник.

Мальчишество, конечно… И какой из меня к хренáм наездник, хотя я и внук сотника Войска Терского и хорошо помню те сотни километров по колымской тайге, которые одолел «ради нескольких строчек в газете»!

Тут желание выпендриться, показать, что от деда-казака и деда-гусара унаследовал нечто, и потому хоть ты и Чингиз-хан, но мы тоже могём…

Одним словом, голое пижонство, которое ни к лицу серьезному сочинителю, и Вера Васильевна меня безусловно бы осудила.

Но слово не воробей и даже не попугай Кузя… Полковник распорядился, и коновод с погранзаставы, где лошади с вооружения не снимали, подвел нам двух смиренных на вид и уже оседланных коняшек. Собрав силы, я по возможности лихо перекинулся в седло. Но кожаное седло подо мною вдруг затряслось, я ухватился за поводья, ощутил их металлическую поверхность и увидел, что держусь за окантованный аллюминием вагонный столик четырехместного купе скорого поезда, поспешавшего из Саратова в Москву.

Двадцать пассажирских вагонов с оглушающим лязгом и треском, скрипом и бряцаньем, едва не разваливаясь на части, неудержимо неслись, судя по времени, а по моим светящимся командирским было три часа новых суток, по Тамбовской губернии, в купе была кромешная темнота, и я вспомнил, как вечером, едва сгустились сумерки, самостоятельно укутал вагонное окно плотной сплошной занавеской.

В купе было черно, как у кого-то там в одном месте — мелькнули ассоциации из детской поговорки — но я видел!

«Лучше бы этим качеством меня на таджикском фронте наделили», — мысленно проговорил Станислав Гагарин, вспомнив, какими непрозрачными бывают ночи в памирских горах.

Я мгновенно проиграл ситуацию, осознав, что помню будто выехал вчера из Саратова, где неделю жил у Юсовых на даче, и мгновенное возвращение из седла на вагонную полку — норма, ежели раскладывать нынешнюю жизнь сочинителя по меркам Зодчих Мира.

«Но что предстоит мне сейчас совершить? — воззвал я к ним и к их полномочным представителям в России; которыми могли оказаться и Адольф Алоисович с товарищем Сталиным, и Чингиз-хан с адмиралом Нахимовым, а может быть, и невстреченный мною еще Александр Македонский, который был бы кстати, коль вовсю развернулись боевые явления, а лучше Александр Васильевич, который Суворов, или на худой конец — генерал Скобелев.

Ответа не последовало.

То ли не слышали меня боги, то ли предлагалось принимать решение самому.

И тут пришел чужой голос.

Возможности мои усилились, и Станислав Гагарин рассмотрел трех мордоворотов, стоящих в дальнем от моего купе тамбуре и ближнем от гнезда, в котором покоилась и дрыхла без задних ног среднего возраста проводница.

— Буди эту курву, пусть вызовет козла сюда, — проговорил невысокого роста крепыш. — Тут его и кончим…

Я понял, что речь идет обо мне, но стал вдруг удивительно спокойным и, что называется, деловым.

— Буду ждать вас здесь, — продолжал плотный мужик со скошенным подбородком и серпообразным шрамом на левой щеке. — Проводницу закрыть в купе! Лишний мертвяк нам не нужен…

«Единственным мертвяком буду я», — без особой радости сообразил Станислав Гагарин.

— Ты, Бандера, пройдешь вперед и перекроешь ему дальний конец, — предложил явный шеф группы. — А когда Рафик погонит козла ко мне, будешь прикрывать обоих… Задача понятна?

Бандера и Рафик молча кивнули в полуосвещенном ночным вариантом электронапряжения тамбуре.

Но их я видел, будто стояли убийцы напротив. Несмотря на столь различные имена или клички, парни походили друг на друга, и на голову ростом были повыше инструктировавшего их вожака.

— Тогда двинули, — выдохнул шеф. Имя его так и осталось для меня неизвестным.

Проводницу они разбудили и, стараясь быть смирными с нею, сунули под нос удостоверения уголовного розыска. И тут я получил первый сигнал извне, мне дали неким образом понять: бумаги у них фальшивые. Ногой я выдвинул дорожную сумку, сунул руку в боковое отделение и достал револьвер «Чемпион», хранящий в барабане полдюжины изящных патронов с тупыми пулями толщиною почти в сантиметр.

Потом извлек из стоявшего в изголовье кейса глушитель и обстоятельно, не торопясь, время у меня оставалось, навинтил металлический цилиндрик на ствол револьвера.

Не хотелось, знаете ли, беспокоить мирно спящих пассажиров.


Того убийцу, который ждал Станислава Гагарина в тамбуре, звали Марленом Скорпинским, и в той спецслужбе, в которой Марлен начинал удивительную карьеру, он сумел дотянуть до звания капитан.

В новой спецслужбе, задание которой он выполнял, армейских званий не существовало, там были иные шкалы ценностей, говорить о которых за недостатком времени — Рафик и Бандера идут кончать сочинителя — не имеет смысла.

Марлен, известный среди новых сослуживцев под кличкой Марксист — начальник, который нарек бывшего капитана, обладал пусть и дюжинным, но чувством юмора — нащупал за пазухой привычный ему макаров, вынул его из под мышечной кобуры и большим пальцем спустил предохранитель.

Патрон был уже дослан в патронник, хотя подобное не полагалось по инструкции, носить пистолет с патроном в стволе не положено по технике безопасности.


— Открывай ключом, — сказал проводнице Рафик. — Потом буди… Ревизоры, мол, нагрянули, а ваш билет не в порядке.

Видимо, такое не впервой случалось в практике мигом отрешившейся ото сна женщины, во всяком случае, проводница споро поднялась с диванчика и зашлепала к седьмому купе, где укрылся, как следовало понимать, опасный, севший в Саратове преступник.

Трехгранным ключом она приподняла нижнюю защелку, но дверь держалась на верхней, которую я не торопился пока трогать, ибо считалось, будто лежу на полке.

Проводница осторожно постучала, потом еще, а затем вполголоса произнесла:

— Пассажир с двадцать седьмого места! Ревизоры у меня… Просят в служебное купе! С билетом надо разобраться…

Конечно, ей и в голову не пришло, что надо как минимум извиниться перед пассажиром, к хамству в Империи, к сожалению, привыкли, и только Станислав Гагарин обращает порой внимание на подобные этические издержки.

Перед тем как открыть дверь, я набросил на револьвер полотенце и сонно пробормотал, выходя в коридор:

— Ну что там еще? Выспаться не дали… Ладно, умоюсь заодно.

Придав полотенцу на руке бытовую, так сказать, легитимность, я исподтишка огляделся.

Проводница стояла справа от входа, в двух шагах от двери слева караулил мое появление Рафик. Бандера маячил в конце вагона. Таким образом, оба они оказывались у меня в тылу, когда я двинусь к служебному купе, за которым в тамбуре ждет меня Марлен Скорпинский, профессиональный убийца по кличке Марксист.

Два ствола за спиной, а третий, в близкой перспективе, встретит за дверью. Многовато, конечно, но учитель по самбо говаривал нам, что три противника есть норма для подготовленного борца, и хотя я себя таковым не считаю — и возраст, и отсутствие постоянных тренировок, в расклад ближайших минут всматривался со здоровым оптимизмом.

Проводница двинулась вперед, а я с револьвером «Чемпион» в правой руке, закрытым небрежно перекинутым полотенцем, следом, за мною на расстоянии трех шагов двигался Рафик, а Бандера, выждав немного, тоже принялся перемещаться по вагону.

Едва достигнув собственного купе, проводница юркнула туда, я миновал проход и остановился, развернувшись лицом к Рафику, который оказался прямо против двери. Не знаю, на что надеялся он, только руки у него были от оружия свободны.

— Вы, что ли, ревизор? — спросил я у Рафика, и вопрос этот был вполне естественным, ибо в служебном купе никого, кроме проводницы, не было.

Ответить Рафик не успел.

Резким движением, от которого полотенце слетело с револьвера, я ткнул глушителем ему в живот и чуть ли не втолкнул в купе вслед за проводницей. Впрочем, Рафик хорошо понимал, что необходимо мгновенно подчиняться тому, кто буравит твое брюхо машинкой, готовой начинить ему кишки доброй свинцовой кашей.

— Сидеть тихо! — скомандовал я и захлопнул купейную Дверь.

Бандера не успел разобраться в происходящем. По их, бандитской, схеме проводница ныряла в купе, Рафик гнал меня в тамбур, где сочинителя кончали, а труп выбрасывали на соседние рельсы. Но исчез в купе и его, Бандеры, напарник тоже… Не привыкший недоумевать головорез молниеносно ухватился за, рукоятку пистолета, но опоздал.

Мой «Чемпион» дважды щелкнул курком, в барабане опустели две камеры, а их содержимое перенеслось через коридорное пространство вагона и насмерть поразило Бандеру.

Теперь следовало обыграть того, кто ждал меня в тамбуре.


Щелчков «Чемпиона» Марлен Скорпинский не расслышал: вагон безбожно мотало на рельсовых стыках, старые шпалы давно подлежали замене, они в ужасе вдавливались в зыбкое ложе насыпи, которое вчера еще нуждалось в балластировке, вокруг визжало и стукало… Какие уж тут звуки выстрелов, поглощенные к тому же довольно приличным глушителем!

Марксист снял запор с вагонной двери, выходящей на ту сторону, где проходили встречные поезда, и чуть позднее появился пассажир из седьмого купе. Тот, кого приказали Марлену кончить.

Дело было привычным, даже обыденным. Не в первый, так сказать, и не в последний раз… И потому, когда дверь в тамбур стала приоткрываться, Марлен, прозванный так собственным отцом, романтическим коммунистом, в честь основоположников, ленивым движением сунул руку за отворот куртки, чтобы в момент появления козла из вагона выхватить оружие и отправить неудачника к праотцам.

Медленно открывавшаяся дверь вдруг молниеносно распахнулась и ударила Марлена Скорпинского в грудь. Слегка ошарашенный, он даже не рассмотрел толком того, кто возник перед Марксистом. Убийца видел лишь черный зрачок револьвера, бесстрастно глядевший ему в лицо.

«Газовый», — с надеждой подумал он, но времени осознать ошибку ему не достало.


Станислав Гагарин собирался убрать труп несостоявшегося собственного убийцы, но сделать этого не успел.

— Придется покинуть поезд, — донесся до него голос Иосифа Виссарионовича Сталина. — К вам идут контрольные группы из соседних вагонов, понимаешь… Не справитесь, товарищ письмéнник. Срывайте стоп-кран!

Дернуло так, что я едва не свалился на труп ничком лежащего на металлическом полу человека. Имя его мне было по-прежнему неизвестно, да и зачем загружать память, тем более, смерть он принял от моей руки. «А то сниться еще будет», — усмехнулся Папа Стив.

Трупы мне всегда были не симпатичны, я даже судебную медицину ухитрился сдать в юридическом институте без обязательного посещения морга, а падать на свежего еще мертвяка — радость не великая… Потому Станислав Гагарин изо всех сил уцепился за рукоятку двери и сумел удержаться на ногах, хотя его и крепко ударило о вагонную стенку.

Поезд экстренно тормозил.

Ко мне вернулась способность видеть сквозь металлические перегородки, и я убедился, что товарищ Сталин был прав: с двух сторон к тамбуру бежали люди, на ходу доставая оружие.

Надо было уходить.

Спрыгнул я с замедлившего ход саратовского состава удачно. Кувыркнувшись, увлекаемый инерцией, я растянулся под относительно невысокой насыпью и слышал, как прогрохотали надо мною вагоны.

Готовый к новым неожиданностям, Станислав Гагарин вскочил на ноги, с радостью ощутил, что ноги-руки целы, он полон сил и энергии, готов морально и физически к любым необыкновенным приключениям.

И надежный револьвер «Чемпион», пусть и потерявший половину патронов из барабана, находился при нем.

Тут я вспомнил, что в седьмом купе под вагонной полкой мчатся, оставшиеся без хозяина, аж целых четыре ведра и чемодан с фруктами из юсовского сада.

«Вишню жалко», — подумал Станислав Гагарин.

Глава восьмая ЛЮБОВЬ ВТОРОЙ СВЕЖЕСТИ

— Вы держали в руках доллары США? — спросил меня Адольф Гитлер.

— Естественно, — ответил я бывшему германскому вождю. — Только тратил их исключительно за кордоном и сегодня возмущен экспансией баксов в Россию.

— Помните, что написано на лозунге под масонской пирамидой?

— Нечто латинское, кажись… Дак мы сие зараз проверим!

С этими словами я достал из жопного кошелька, так я называл подаренный мне Верой кожаный портмонет, который носил в заднем кармане брюк, купюру достоинством в один доллар. Положил ее в кошелек несколько лет назад в Куала-Лумпуре, столице Малайзии, шутливо заметив, что этот сувенир будет притягивать к себе зеленых собратьев. Но то ли доллар оказался фальшивым, то ли у владельца его, Одинокого Моряка, аллергия на баксы, но доллары у меня так и не завелись.

Предлагал мне Коля Юсов зеленые, когда шли они еще по восемнадцать рублей за штуку, но я хорошо помнил, что в Уголовном кодексе Российской Федерации существует грозная статья за номером восемьдесят восемь, предусматривающая солидный срок за валютные операции. К слову сказать, статью эту никто не отменял и по сегодняшний день, между прочим…

Глянул я на сувенирный мой сиротливый доллар и ахнул. Треугольный кончик пирамиды был как бы отрезан и парил в торжественных лучах над нею. А в треугольнике масонском глядело на меня недремлющее око! Ну точь-в-точь, как в ломехузной телевизионной передаче «Взгляд»…

«Бог ты мой! — мысленно воскликнул я. — Ну как же мы, козлы тупые, не рассмотрели враждебную символику раньше и восторженно ахали, когда ведущие «Взгляда» демонстрировали нам, дубарям, презерватив, ими же самими закатанный в банку с огурцами! И поделом нам, простакам доверчивым, поделом…»

— Перестаньте казниться, партайгеноссе сочинитель, — ободряюще улыбнулся мне Адольф Гитлер. — Не вы первый, не вы, к сожалению, последний… Ломехузы, а методов оболванивания у них не счесть, едва ли не весь мир гондоном в банке обворожили, и моих честных немцев в том числе… Так что написано на транспаранте над пирамидой?

— Novus ordo Seclorum, — прочитал Станислав Гагарин. — Новый мировой порядок! Вот, значит, в какого бога верят ети иху мать янки… Ни хрена себе хрена!

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенным тоном резюмировал Гитлер. — Теперь вам понятно, с кем я на самом деле боролся? Не с бедными, замордованными вечным гонением евреями, против которых я никогда ничего не имел, более того, даже жалел их, о чем недвусмысленно писал в «Моей борьбе». Нет, я боролся с международными финансами, с Мировым Капиталом, который нынче подмял под себя и пытается изнасиловать униженную и оскорбленную Россию!

Не евреи виноваты в бедах Германии и России, как таковые, а еврейство, его враждебная роду человеческому идеология, увы…

…Я вспомнил этот разговор с фюрером в неподходящую, казалось бы, минуту, когда скорый поезд Саратов — Москва прогрохотал по насыпи надо мною и скрылся в северном направлении, унося два трупа несостоявшихся моих убийц и еще полдюжины тех, кто с удовольствием форшмачил бы сейчас свинцом русского писателя Папу Стива, Одинокого Моряка в океане.

Наверное, связь между неудавшимся покушением и недавним разговором с фюрером на берегу Волги все-таки была, и потому я не удивился цепочке представлений, вытянувшей из подсознания размышления о сатанинской долларовой купюре. Эта цепочка по закону ассоциации заставила меня тут же ощупать мою одежду и определить, что помимо револьвера «Чемпион» я прихватил с собою наличные деньги, которые по дорожному обыкновению рассовывал в различные потайные места собственного багажа.

— Если в России ходят еще рубли, то не пропаду, — едва ли не вслух произнес Станислав Гагарин, вовсе не до конца уверенный и спокойный за наличные дензнаки: он хорошо помнил, как приехав в Саратов, был ошарашен известием о ликвидации денег с профилем Ленина. Хорошо, что рядом была сватья, мать Николая, которой он и передал на хозяйственные нужды утратившие прежнее достоинство купюры.

Уже в серьезной степени рассвело, когда Папа Стив выбрался на дорогу, наугад определился с местом собственного пребывания, дождался паренька, который торопливо пробирался по проселку на колесной «Беларуси».

Пока трясся по направлению к большаку, Станислав Гагарин усиленно напрягался духовно, щупал сознанием эфир, пытался поймать телепатические сигналы вождя или Адольфа Гитлера, на худой, так сказать, конец моего таджикского знакомца, хотя с Чингиз-ханом мы в подобных играх себя не пробовали еще, но я-то знал, что великий завоеватель, пребывающий пока в звании полковника национальной армии, один из посланцев Зодчих Мира, и, следовательно, наделен могущественными силами.

Телепатический эфир молчал, и Папа Стив начинал потихоньку злиться.

В том, что выберусь отсюда без помощи вождей и полководцев, я, естественно, не сомневался. Поезд, конечно, мне не догнать, но встречающий меня Юсов, несомненно, догадается забрать ягоду, яблоки и пожитки. Больше всего, меня беспокоила судьба исписанных в саду листков, сочиненных уже страниц будущего романа.

Остальное — фуебень и мандятина, хотя вишню и абрикосы было жалко, сам собирал прямо с веток…

— Сохранятся ваши абрикосы, понимаешь, — пришел в сознание ворчливый голос Отца народов.

Станислав Гагарин едва не подпрыгнул на и так прыгающем под задницей сиденье «Беларуси».

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — мысленно закричал он, и паренек-механизатор удивленно покосился на меня: видимо, импульс, который я излучал, был такой силы, что рикошетом прокатился по его нервной системе.

— До поворота, понимаешь… Там слезайте, — передал мне товарищ Сталин. — Вас встречают… А дальше — по схеме.

— Где вы, Иосиф Виссарионович? — спросил я и тут же заткнулся, смутился, вспомнив, что уже совался к вождю с подобным глупым вопросом.

— Вот и хорошо, — характерно закашлялся-засмеялся товарищ Сталин. — Стало быть, отключаюсь.

— Останови, парень, — попросил я тракториста и незаметно сунул ему в карман ватника тысячную купюру.

На повороте я увидел знакомую фигуру в камуфлированной, такой привычной теперь в русском пейзаже одежде.

«Беларусь» замерла на обочине.

Я выскочил из кабины трактора, трактор покатил дальше, а Станислав Гагарин стоял подле дороги и молча смотрел, как направляется к нему невесть как оказавшийся на Тамбовщине его знакомец по Таджикистану и собственному роману «Память крови», старший лейтенант Батуев, он же великий завоеватель Бату-хан.


— Одно неверно переведенное слово, — со вздохом произнес Адольф Гитлер, — и реки безвинно пролитой крови…

— Невежество, оплошность, нетвердое знание языка или прямой умысел? — спросил я.

— С этим необходимо тщательно разобраться, — проворчал фюрер. — Не исключено и участие в провокации ломехузов. А подтасовка, лингвистическая подмена совершена до пошлости примитивно.

— Интересное дело, — пробормотал я, в который раз испытав острое сожаление от того, что недостаточно хорошо знаю немецкий язык.

Вообще-то я человек без комплексов, но порой становится не по себе, когда вспоминаешь о том, что кроме английского хорошо бы владеть в совершенстве немецким и французским, да и по-испански бы трёкать свободнее того уровня, которого я достиг, общаясь с аборигенами на Кубе и в Южной Америке.

И вот еще нотную грамоту не знаю… А так бы хотелось записывать новую музыку, которая нередко возникает в сознании. Но чему не научился во время óно… Жалеть об этом по большому счету не имеет смысла.

— Ошибок в русском переводе «Коммунистического Манифеста» Маркса и Энгельса хоть отбавляй, их попросту не счесть, — сказал Гитлер, и я внутренне усмехнулся: не смотрелся фюрер в роли преподавателя научного коммунизма.

Вот Геннадий Эдуардович Бурбулис, с которым мой сын Анатолий сотрудничал в «Свободной трибуне», придуманной свердловским горкомом партии, тот смотрится: вылитый преподаватель истмата и диамата. А Адольфу Алоисовичу роль сия как-то не подходила… Впрочем, возможно здесь имеет место быть чисто гагаринская вкусовщина, не больше.

— В отдельных местах перевод грубо искажает смысл подлинника… Вы читали «Коммунистический Манифест»?

— Спрашиваете!

— Тогда вы должны помнить, что русский текст пестрит словами уничтожить или уничтожение… На самом деле слова этого в немецком оригинале вообще нет.

— Как так?! — вскричал Станислав Гагарин. — Но куда же смотрел этот Бакунин, один из русских гегельянцев, который между прочим, впервые и перевел «Манифест» в 1869 году в Женеве? Он что, немецкого языка не знал?

— Дело в позиции Бакунина, одного из русских бесов, если позволено мне будет воспользоваться метафорическим термином Достоевского, — сказал Гитлер, а я вспомнил стилистическую образность и метафоричность его книги «Майи Кампф». — Как основатель анархизма, Бакунин поставил во главу собственной деятельности идею, как он сам выразился, чистого разрушения. Под эту идею и подгонял текст «Манифеста», под собственное убеждение в том, что «разбойник в России настоящий и единственный революционер».

— Чего-чего, а разбойников у нас и сейчас хватает, — вздохнул я. — Только в руках у них не ножи и кистени, а фальшивые банковские авизо. Так что с переводом, Адольф Алоисович?

— Авторы «Манифеста» часто употребляют глагол abshaffen и существительное abshaffung, — проговорил фюрер. — В моем родном языке существует ряд значений этого слова: упразднение, ликвидация, выведение из употребления, отмена. Но слова vernichtung, которое буквально переводится как «превращение в ничто», а это и есть аналог русского понятия «уничтожение», в тексте «Манифеста» попросту нет!

— Как же так? — растерянно проговорил я. — Ведь столько людей и материальных ценностей уничтожено в революциях именно потому, что Маркс и Энгельс якобы призывали уничтожить частную собственность и другие приметы буржуазного государства… Ведь слово уничтожить стало альфой и омегой любого революционного переустройства!

Передо мной, повергнутым в шоковое состояние, пронеслись чередой картины злодейского революционного быта, события и эпизоды прямо вытекавшие из термина, которого, оказывается и не было в программном документе классиков марксизма.

— Ни хрена себе хрена, — пробормотал ошеломленный Станислав Гагарин.

— Конечно, — продолжал партайгеноссе фюрер, — Адольф Гитлер на первый взгляд странно смотрится в роли защитника так называемого научного коммунизма, но чувство справедливости заставляет меня открыть русским людям глаза на сей счет.

В «Манифесте» вместо «уничтожить» употреблено слово aufhebung, которое суть известный термин гегелевской диалектики, на русском языке означающий снятие, знаменитое гегелевское отрицание.

— Но в диалектическом смысле отрицание вовсе не уничтожение! — воскликнул Станислав Гагарин.

— Что и требовалось доказать, — церемонно поклонился Адольф Гитлер и развел руками.

«Интересно, — подумал я, — знают ли об этом бывший преподаватель научного коммунизма Бурбулис и гросс-академик Яковлев?»

— Сам Гегель в «Науке логики» подробно разъясняет смысл понятия «диалектическое отрицание», — продолжал фюрер, слегка возбужденно, в привычной манере — Гитлер не умел иначе, не любил назидательную, как он говорил — профессорскую, традицию изложения. — Философ подчеркивает, что слово отрицание имеет в немецком языке двойной смысл. Слово это означает «сохранить», удержать и в то же время прекратить, положить чему-либо конец… Таким образом, снятое есть в то же время и сохраненное, которое лишь потеряло собственную непосредственность, но от этого оно вовсе не уничтожено.

— Следовательно, снятие не означает грубого уничтожения? — для порядка переспросил я, хотя мне давно все было ясно.

— Разумеется, — отозвался Адольф Гитлер. — Диалектика — упрямая вещь, и спасибо Зодчим Мира! Сверхзнания, которые получили от них и я, и друг Иосиф, и все те, кого они посылают на Землю, покоятся прежде всего на диалектике, ибо диалектика заложена в основу Мироздания, и в этом смысле ваша философия порядка имеет шанс быть принятой человечеством.

— Вы считаете, что в придуманной мною теории есть сермяжная правда? — осторожно спросил я фюрера.

— И еще какая! — воскликнул Адольф Гитлер. — Учение, которое успокаивает и примиряет любых спорщиков, не может быть отвергнуто вконец запутавшимися землянами. Ведь Зодчим Мира могут, в конце концов, надоесть вечные разборки гомо сапиенсов. Мне кажется, что они уже сожалеют о том, что наделили материю сознанием, превратили двуногое животное в мыслящее существо.

— Какое оно мыслящее, если всего лишь по незнанию немецкого языка маузером и наганом вбивало в головы русских людей идею уничтожения, тогда как основоположники толковали вовсе о другом, — с горечью произнес Станислав Гагарин.

— Диалектический смысл термина снятие в применении к частной собственности Маркс уловил еще за четыре года до «Манифеста», — сообщил мне удивительно эрудированный по части марксизма Гитлер, а я вспомнил, что исследователи жизни фюрера утверждают, будто он в идеологической практике почти не ссылался на работы классиков научного коммунизма. — В «Экономических рукописях 1844 года» Маркс характеризует коммунистические уравнительные идеи, бытовавшие в его время, и прямо утверждает, что всякая частная собственность как таковая ощущает — по крайней мере к более богатой части собственности — зависть и жажду нивелирования, уравнения. Грубый коммунизм — запомните это выражение, Папа Стив! — есть всего лишь нивелирование, то бишь, примитивное уравнение, есть лишь завершение этой зависти и этого нивелирования, исходящие из представления о некоем минимуме.

Что именно такое упразднение частной собственности не является подлинным освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из возврата к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего духовных потребностей человека, который не только не возвышается над уровнем частной собственности, но даже и не дорос до нее.

Вот так, Одинокий Моряк, в таком, значит, разрезе.

«Поучительная произошла у нас беседа, — подумал Станислав Гагарин, записывая эти строки утром 14 августа 1993 года в домашнем кабинете на Власихе. — А что же про любовь, пусть и второй свежести? Ты же обещал Галине лирическое нечто… Или обещанного три года ждут?»


Женщин в мужской практике Станислава Гагарина было немного, и потому я считал себя скромным на этот счет индивидом. Сотни две или три, а может быть и четыре, во всяком случае не более пятисот — списка, как Александр Сергеевич Пушкин, я не вел. И вообще не относил таинство близости с женщиной к некоему состязанию, спорту, что ли, терпеть не мог мужского бахвальства по части побед на сексуальном фронте, но, разумеется, не мог потягаться с такими асами в этом деле, как царь Соломон, Лаврентий Берия или Джон Кеннеди.

Впрочем, и задачи перед собой такой не ставил… Сближение с женщиной происходило всегда естественным путем, с обоюдными откровенностью и приятием, и потому ничего, кроме теплых воспоминаний, за кормою жизненной моей ладьи не оставалось.

Конечно, попадались и крутые дамы, пытавшиеся подчинить Станислава Гагарина собственной воле, проложить для него истинный, как им представлялось, курс, но Одинокий Моряк мягко, но упрямо уходил от подобных попыток.

Другое дело моя Вера Васильевна — не путать с галактической Верой! Супруга Папы Стива никогда не пыталась даже как-то откорректировать жизненную линию сочинителя, поддерживала самые фантастические его планы, по крайней мере, не перечила никогда мужу в главном: выборе пути. А в житейских мелочах… На то они и мелочи, чтобы не обращать на них внимания.

Еще в поезде, идущем на Саратов, а затем и в юсовском саду, я с интересом штудировал «Этюды о любви» Хосе Ортеги-и-Гассета, в которых испанский философ возвеличивал женщину и утверждал, что именно этому загадочному и совершенно отличному от мужчины психологически существу отведена нелегкая, но благородная задача совершенствования сильного пола.

— Если в эпоху примитивного сексуального инстинкта отношение мужчины к женщине — это отношение хищника, который набрасывается на первую попавшуюся красоту, — говорит Ортега-и-Гассет, — то на этапе духовного энтузиазма он, напротив, держится на определенном расстоянии и следит за выражением женского лица, чтобы уловить знаки одобрения или презрения…

Женщина в разные периоды жизни формирует некий идеал мужчины в собственном воображении, а затем накладывает его, словно кальку, на возникающих в ее поле зрения и много воображающих о себе козлов. Совпали контуры, начерченные женщиной на кальке — она говорит себе: «Эге! Тебя, голубчика, мне и надо…»

И уверенно сшибает избраннику рога.

Мгновенно начинает работать система сигнализации, она у слабого пола отработана блестяще, возникает поток флюидов, идущих от той, которая выбрала одного из нас, на подсознательном уровне поток заполоняет нас, притягивает к искусительнице, как магнитом, и вот мы покорены ею, воображая при этом, что одержали очередную победу.

Соответствовать идеалу, намеченному сознанием женщины, вот единственный наш удел! Не более того…

Станислав Гагарин давно уже это понял, и единственное, что позволял в собственной практике — робко намекнуть мелькнувшей на сочинительском небосклоне комете: погляди внимательно на меня. А вдруг я тот, кого ты ищешь… Разумеется, если при этом мне пришелся размерами хвост очередной кометы.

Человеческая жизнь невозможна без идеала.

Но каким надо быть тебе, мне, всем нам, чтобы стать идеалом? В глазах женщины, в первую очередь… Видимо, мало быть самим совершенством, чтобы стать настоящим идеалом. Ортега-и-Гассет полагает, что идеал суть жизненная функция, один из многочисленных инструментов жизни, идеал — конститутивный орган жизни.

Честно признаться, мне не хотелось писать о любви в трилогии «Вожди, пророки и Станислав Гагарин». Точнее, я не собирался развивать эту тему. Может быть, потому, что считал подобную тему незначительной для крутого и сложного повествованья, а может быть, и потому, что не пылал на данном жизненном отрезке роковыми страстями.

Но Галина Попова, мой главный редактор, не уставая высоко отзываться о «Вторжении» и «Вечном Жиде», продолжала твердить мне:

— Мало любви, Станислав Семенович, в романах… Надо бы подперчить их эдаким… Ну вы понимаете… Сочинением без любовных эпизодов нашу сестру привлечь трудно.

— А как же загадочная Вера в «Вечном Жиде»? — несмело пытался я возразить Галине, которой весьма дорожу и полагаю женщиной умной, в работе толковой и попросту обаятельной.

— Это не то, — разочарованно отвечала Галина. — Зодчие Мира поднесли вам подарок, вы его приняли — и делу конец. А где же роковые страсти, борьба за обладание, так сказать, призом, где кинжал в груди соперника, образно выражаясь?

«Сила женщины, — утверждает Ортега-и-Гассет, — не в том, чтобы знать, а в том, чтобы чувствовать».

И добавляет:

«Как для науки, так и для ремесла быть женщиной требуется определенная доля гениальности».

Поскольку я убедился, что в Галине моей подобная доля присутствует, то всерьез задумался над ее словами.

Действительно, Станислав Гагарин умеет писать о любви, про отношения мужчины и женщины у него недурственно получается. Те же рассказы «Гаврилыч», «Эти желтые дюны», «Цветы для механика с «Андромеды», «Как на кладбище Митрофановском», «Мыс Палтусово Перо», «Вы снились мне на Лабрадоре»… Хватит?

А романы «По дуге большого круга», «Страда», «Ящик Пандоры», «У женщин слезы соленые»? «Мясной Бор», наконец!

Что же, достигнув высшего уровня ремесла, высоко подняв планку сюжетности, ты разучился писать о любви, партайгеноссе письмéнник?

Разумеется, не разучился… Дело в том, что теперь я сам превратился в героя собственных романов, персонально, фамильно названного, а это предполагает не просто высокую степень раскованности, о которой сказал, прочитав «Вторжение», Петр Алёшкин, в подобном тонком деле и высшей раскованностью не обойдешься.

А тут еще испанский любомудр толкует: любовь — это явление редкое, возвыситься до этого чувства способны лишь души особого склада.

И далее: любовь — это самое деликатное и целостное выражение души, которое отражает качество и характер последней.

Да… Мучил-мучил я бумагу теоретическими рассуждениями о любви, а о том, как сам был поставлен к барьеру, написать не решился. Впрочем, готовность у меня была, раскованность Станислав Гагарин поднял до верхней отметки и уже собрался было написать о встрече с космической Верой на Цветном бульваре, как вернулся вдруг на Тамбовщину и узнал в человеке, одетом в пятнистую форму, внука нового друга моего Чингиз-хана.

— А я за вами, Станислав Семенович, — спокойно произнес старший лейтенант Батуев. — Полковник Темучинов послал…

«Дедушка Чингиз, стало быть, — подумал я. — А как же моя вишня в поезде?»

— Успеете, товарищ Гагарин, — успокоил меня Бату-хан. — По-быстрому обернемся.

Как следует с ним поговорить нам в Таджикистане не удалось, и потому я еще не успел поговорить с внуком Чингиз-хана о романе «Память крови», в котором как будто бы объективно изобразил Повелителя Вселенной.

Бату-хан повернулся ко мне спиной, поднял обе руки, на мгновение замер, и я успел заметить у него на запястьях крупные родинки, как у моей Веры, ухмыльнулся шальной мысли: не течет ли у нее кровь чингизидов, а великий внук великого деда произнес некое слово, и в воздухе материлизовался пресловутый стакан-будка, на котором я уже имел честь недавно прокатиться к Волге.

Теперь предстоял куда более далекий путь, но происходило все так же, как в прошлый раз: стали непрозрачными иллюминаторы-окна, а когда они посветлели, мы вышли через овальную дверь и увидели Чингиз-хана, облаченного в пятнистую форму с тремя полевыми, едва заметными звездочками на вшитых в плечи погонах.

— Уже управились, — буднично сообщил мне великий завоеватель из прошлого, и будничность сия показалась мне вполне резонной, ибо подготовленная нами операция возмездия в горной долине была скромным пустячком по сравнению с теми кровопусканиями, которые устраивали народам и государствам и сам Чингиз-хан, и его не менее воинственные потомки. Один внучок, перебросивший меня в мгновение ока из Тамбовщины на Памир, чего стоил!

Бату-хан, у которого на погонах едва виднелись три звездочки калибром поменьше, нежели у деда, стоял поодаль и безмятежно улыбался.

— Ни один не ушел, — продолжал бесстрастно сообщать полковник. — Обошлись без адвокатов и международных амнистий, демократических правозащитников голубых и желтых оттенков. По закону наших предков — кровь за кровь! Впрочем, и ваши предки полагались на принцип — око за око, зуб за зуб, дорогой сочинитель…

— То так есть, — почему-то на польский манер ответил я и вдруг почувствовал, как в затылок мне смотрят настойчивым взглядом.

Станислав Гагарин повернулся и увидел Веру.

Молодая женщина приветливо улыбалась мне, но… To ли сердце в роли вещуна послало в сознание сигнал, то ли от Веры пришел некий импульс, не могу со всей очевидностью определиться, но взгляд ее показался мне несколько иным, другими глазами смотрела на Станислава Гагарина космическая Вера — теперь в ее принадлежности к Тому Миру я не сомневался — и не было в глазах доброго знака призывности, что ли…

— Кажется, вы знакомы, — едва заметно улыбнувшись, сказал полковник Темучинов. — Тогда и ладно, тогда и в путь-дорогу, товарищи.

Вера поманила меня рукой, когда я подошел, нежно обняла и как-то по-дочерински поцеловала в щеку, затем увлекла за строение, у которого высадил нас космический аппарат, и там Станислав Гагарин увидел небольшой вертолет системы Камова, его любовно называют в авиации камушком.

Вера опередила меня и быстрыми шагами приблизилась к летательному устройству, а я невольно — и не в первый раз! — залюбовался ее стройной фигурой. Голубой комбинезон особенно ловко и заманчиво обтягивал ее изящное тело, так жадно и исчерпывающе способное отдаваться на высшей ступени чувства, талию перехватывал офицерский ремень, гибкую спину перекрещивали ремни, на которых слева от бедра болталась кожаная планшетка, а по правому бедру — и какому бедру! — стукал стечкин в деревянной кобуре.

О назначении планшетки я сообразил, когда Вера, распахнув левую дверцу камушка, взяла с сиденья пилота и водрузила на голову большой шлем с наушниками и ларингофоном.

— Умеешь водить вертолет? — спросил Станислав Гагарин.

— Я умею делать все, что в состоянии освоить человек, — ответила, мило усмехнувшись странная женщина. — И даже более того…

Вот тут и пронзила меня впервые вполне осознанная мысль: уж не является ли галактическая Вера одним из Зодчих Мира? Смутное ощущение этого подбиралось ко мне исподволь не однажды, но вот так обнаженно подумал впервые… Тогда выходит, хмыкнул я мысленно, Одинокий Моряк близко общался с богиней?

Признаюсь: пара-тройка мурашек по спине моей проскользнула, это верно. Попробуйте на себя примерить мое положение — и дюжину мурашей за пазухой я вам обещаю… Конечно, усаживаясь справа от загадочного пилота, Станислав Гагарин бодрился и даже произнес по поводу сделанного им будто открытия сакраментальное и привычное для него присловье «а фули…», и услыхал внутри собственного существа телепатическое, с насмешкой произнесенное Верой: «Скромнее надо быть, Папа Стив, скромнее!»

Юркий камушек раскрутил лопасти, сорвался с места и понесся туда, где неумолимый и жестокий Чингиз-хан бескомпромиссно расправился с пришельцами, беспросветный фанатизм которых бросил их через реку Пяндж, ведомых маниакальным стремлением резать и резать ненавистных шурави.

Многие невинные и мирные русские люди пали от рук необузданных убийц, но теперь и злодеи нашли кончину здесь, в горной долине, превратившейся в братскую могилу неразумных и озверелых детей Аллаха.

«Ни одному не дали уйти», — вспомнил я слова Чингиз-хана.

— Могилы пока нет, — прозвучал в ларингофоне голос Веры, — прочитавшей мои мысли. — Ее только готовит похоронная команда… Брошены на рытье ям десантники и миротворческие силы из соседних республик, закапывают трупы, а их великое множество… Да еще и жара! Опасность эпидемии реальна… Впрочем, сейчас сам увидишь, Папа Стив!

Вертолет мчался на небольшой высоте, вот он выкинулся камушком над горной Долиной Смерти, завис в воздухе и принялся снижаться над разрывающими грунт людьми, которые собирали и тщательно упрятывали в землю таких же, как и они, созданных по образу и подобию Божьему человеческих созданий.

Тошнотворный и тлетворный, ядовитый трупный смрад пришел снизу, проник в кабину вертолета и отвратно ударил через обоняние по сознанию Станислава Гагарина.

«Зачем мне все это? — в смятении подумал Одинокий Моряк. — Разве я ревизор Смерти? Она собрала сегодня обильный урожай в этой райской долине, но мне незачем быть свидетелем торжества скелетообразной старухи с косою… И нет в моей душе злорадства, нет чувства довольства от того, что кровавая месть свершилась».

И еще я подумал о том, что это неправда, будто труп врага хорошо пахнет.

Любые трупы смердят одинаково.

— Давай отсюда, Вера! — крикнул я, и через ларингофон мои слова достигли загадочного пилота. — Куда угодно, только уходи…

Послушный камушек резко взмыл над долиной — вокруг потемнело, и я вот уже стоял в кабине лифта, везущего меня на пятый этаж здания, которое находится в Москве на Цветном бульваре, напротив цирка, кинотеатра «Мир», Центрального рынка и станции метро.


…Сочинитель Станислав Гагарин направлялся на свидание с Надеждой Гарифуллиной. Я давно намеревался познакомиться с незаурядной журналисткой, с интересом читал ее репортажи и интервью в «Советской России», раз пять или шесть заглядывал в двери ее кабинета, когда бывал у главреда Валентина Чикина, но тщетно — не заставал Надежду на месте.

Недавно мне повезло. Я увидел миловидную женщину, на мой взгляд ей не более тридцати пяти лет, Надежда, как выяснилось, знала обо мне и, так же как и я с ней, давно мечтала о знакомстве со мною.

Я подарил ей роман «Вторжение», потом позвонил, выслушал ее похвалу книге, что мне, каюсь, польстило и даже очень, известное дело, что от людей, которые тебе особливо приятны, и комплименты приходят по более высокой цене.

И в четверг, 12 августа 1993 года, я спешил к одиннадцати ноль-ноль на пятый этаж «Литературной России», где приютилась и редакция новой газеты «Кто есть кто», ее принялись издавать старые мои знакомцы — Святослав Рыбас, Коля Соловьев и Григорий Пятов.

Были у меня дела и в других редакциях тоже. Эрнсту Сафонову я нес для «Литературной России» статью «Вот придет Сталин, или Философия порядка», Саше Проханову в «День» интервью со мной, которое озаглавилось «Грубый коммунизм Иосифа. Сталина, или Что построил в Германии Адольф Гитлер», безоговорочно завизированное русским вождем и генсеком немецкой рабочей партии, о чем Проханову я, конечно, сообщать не собирался. А для «Who’s who» волок потрясную, изготовленную в их духе текстовку с заголовком: «Одинокий Моряк в океане, или Кто такой Станислав Гагарин».

А главное, в редакции хуизхуинов меня ждала — условились по телефону — Надежда Гарифуллина, которую эти самые хузники устами некоторых главных редакторов назвали лучшей журналисткой года.

Побегав по редакциям, лично передав материалы главредам, я пил кофе в «Кто есть кто», толковал с Аршаком Маркаряном и Владимиром Виноградовым, заглянув в «Литературную Россию», и все ждал и ждал Надю Гарифуллину, не подозревая о том, что со вчерашнего вечера она пожарным порядком переселяется из гостиницы куда придется, ибо родная газета, так и не удосужившаяся за четыре с половиной года решить Надеждины жилищные проблемы, объявила, что не в состоянии оплачивать ее гостиничное жилье.

Так что ей было вовсе не до свидания с Папой Стивом, будь он хоть трижды Одиноким Моряком и Карлсоном впридачу.

Но Станислав Гагарин обо всем этом не ведал и потому маялся до тринадцати часов, слегка презирая себя за терпеливость, ибо, сам будучи человеком архиаккуратным и обязательным, терпеть не мог, неминуемо взрываясь негодованием, если кто-либо опаздывал на встречу.

Надежды не было, и надежда встретиться с нею сегодня избыла у Станислава Гагарина до нулевой отметки.

Неторопливо спустился я с пятого этажа в разрытый перманентным ремонтом Цветного бульвара скверик перед зданием за номером тридцать, заглянул во флигелек «Нашего современника», чтобы приобрести в его коридоре свежий выпуск газеты «День», вернулся на бульвар, размышляя, ехать ли мне на Беговую или податься на Белорусский вокзал, чтобы сесть на первую после перерыва электричку, и тут увидел перед собой космическую Веру.

— Не пришла? — насмешливым тоном спросила она.

— О ком ты говоришь? — спросил я, и, кажется, покраснел, хотя оснований смущаться у Станислава Гагарина не было, скорее всего меня задела ирония, заметная в голосе Веры, известная доля подтрунивания над старым козлом, метавшимся по редакционным кабинетам, будто юный вертер с едва наметившимися на лбу рогами.

На риторический мой вопрос одесского типа Вера не ответила. Она ласково взяла, бережно даже, я бы сказал, меня под руку и повернула к станции метро.

— Ты ведь еще не обедал, Папа Стив, — утверждая, проговорила она. — Поедешь в Одинцово позднее. Надо поговорить…

— Тогда питаемся в Писдоме! — бодро воскликнул Станислав Гагарин, вновь овладевая инициативой, и уверенно, как бы заново открывая для себя молодую женщину, с которой он два часа назад летел в камушке — или в камешке? — над горной долиной, заваленной обугленными и разорванными трупами.

На Вере не было сейчас пилотского комбинезона с планшеткой для полетной карты и тяжелого стечкина с обоймой для двух десятков патронов, марсианский колпак не закрывал ее светлую, аккуратно причесанную головку Щегольские белые брюки, нежно-голубая кофточка с гипюровой вязью на груди, модный полупиджачишка-полукурточка и палевые лодочки на стройных и длинных ногах, которые грех было закрывать пусть и белыми, но штанами, впрочем, я знал, какие, с небольшими, кстати, ступнями, ноги у моей Веры, а остальных это не касалось вовсе.

Тут следовало поместить слова благодарности Зодчим Мира и лично, как принято говорить, товарищу Агасферу, Вечному Жиду, который в апреле 1992 года познакомил меня с загадочным существом, но, сидя над этой страницей уже утром 19 августа 1993 года, я подумал, что любые слова, а благодарить я мог только набором из пусть и красивых, но все-таки слов, будут лишь бледным отражением тех чувств, которые переполняли мое существо.

Слова, слова, слова, говаривал известный неудачник, ребром поставивший вопрос, на который в принципе нет ответа.

Станислав Гагарин вздохнул, подавил в себе некое тоскливое предчувствие, подхватил странную Веру под руку и напористо, в духе гагаринского девиза «Вперед и выше!», увлек молодую женщину к станции метро «Цветной бульвар».


Писательский Дом традиционно для августа закрыли на приведение в порядок, но ресторан, с непомерными, и я бы даже сказал — разбойными ценами, работал. В знаменитом Дубовом зале, где по расхожей легенде собирались масоны, а Рональд Рейган кормил бесплатным обедом ломехузную часть так называемой творческой интеллигенции, было пустынно.

Мэтр выбрал для нас с Верой столик, я по-быстрому определился с заказом, предложив Вере любимые мною жареные пельмени, оказалось, что она их попросту обожает, подавальщица, явно подавленная тем, что спиртного клиенты не заказали, индифферентно отчалила восвояси, и мы остались вдвоем.

Вновь и вновь всматривался я в загадочную Веру и различал в ней всех женщин, которых знал и любил на собственном веку. В ней возникала вдруг рыженькая скромница Мила Титова, которую я преследовал подростковой любовью пятиклассника в тихом Моздоке, и угадывалась вдруг темноволосая красавица из Южно-Сахалинска, изящная на мой тогдашний вкус Раиса Даунова, в нее я влюбился уже будучи курсантом мореходного училища.

В ней было нечто от Людочки Гомберг и безотказной питерской Нонны, которую я ласково звал «цыпленком», она так напоминала пушистой желтой головкой это невинное создание.


Примечание из августа 1993 года. Эти строки, записанные в саратовском дневнике, а затем перепечатанные на отдельные листки Ириной Джахуа, они лежали на письменном столе дома, я прочитал сестре Ларисе, приехавшей из Владивостока.

Лариса — старшая из трех сестер, родных мне только по отцу, единокровная, стало быть, и у нас с нею наиболее близкие отношения. Когда я поступил в Сахалинскую мореходку, ей было одиннадцать лет — худенькая, голенастая девочка, к которой сохранились у меня прочные добрые чувства.

— А про Любу Селезневу почему не написал? — спросила меня сестренка.

Теперь в ней, солидной матроне, преподавательнице русского языка и литературы, я не смог ничего разглядеть от той сахалинской девчонки, но в воспоминаниях моих она сохранилась, жила в них со всеми, как принято говорить, вытекающими последствиями.

— Любу Селезневу? — переспросил я недоуменно.

— Забыл? — насмешливо произнесла Лариса. — А такая была любовь… Тогда ты уже в мореходке учился.

К стыду моему Любу Селезневу я так и не вспомнил. Замаячило нечто светленькое, белокурое, стало быть, довольно милое и простенькое личико — именно такие женщины были мне по душе во всю оставшуюся жизнь — но детали, события некие, связанные с юношеской увлеченностью, так и не определились, увы…

Но Ларисе я был благодарен. Ее слова о далекой во времени Любе Селезневой задели нежную струну памяти, извлекли теплый аккорд, который — пусть и на мгновение! — привел мою душу в состояние растроганности и умиления.


…Женщин, приходящих в мой, гагаринский мир я полагал и полагаю, умру с этим убеждением — сказочным божьим даром, наградой за вечные тяготы неуютного и сурового ко мне бытия.

Добрыми феями живут они в моих памятных грезах.

Разве не испытываю, например, чувство благодарности по отношению к славной Таисье Петровой, удивительно доверчивой девушке из псковского села, которая жила в заводском общежитии напротив Ленинградской мореходки? Или к зрелой уже архангелогородке Ирине из бухты Провидения, в которую лавинообразно, тайфунно влюбился салага-штурманец с гидрографического судна «Темп»?

Бывали, не без того, романы у меня с крутыми женщинами, но только теплые чувства, светлые воспоминания о слабом поле сохранил автор сих строк, о тех, конечно, кого он приблизил, или его приблизили, какая, в сущности, разница…

Надо ли утверждать в этой исповеди перед самим собой, до остальных мне попросту нет дела, что вершиной чувства к Женщине вообще была тезка загадочной Веры, моя настоящая Вера, земное существо без статуса богини.

Абы с кем, как говорится, не просоюзничаешь более трети века. Хотя… Бывает живут в нелюбви и дольше, только это не для меня. Я и сам достаточно крутой парняга, не стал бы терпеть и притворяться, если бы что не по мне…


— Меня полюбил Стас Гагарин, — произнесла вдруг моя спутница, рассеянно глядевшая на резные перила лестницы, ведущей на второй этаж Дубового зала. — Об этом я и хотела поговорить с тобой, Папа Стив…

За год с небольшим, за время, истекшее с того апрельского дня, когда на Пушечной улице она села к нам с Вечным Жидом в москвич, я привык к тому, что Вера звала меня и по имени-отчеству, и на «ты», и просто по имени, употребляла мои литературные клички, а порой придумывала такие ласкательные прозвища, что у Станислава Гагарина захватывало дух.

Словосочетание «Папа Стив» было самым нейтральным и годилось на все случаи жизни.

Конечно же, я сразу понял, о чем и о ком идет речь, но попытался уйти от обрушившейся на меня вести, не хотел в нее верить и потому попытался схохмить.

— Я полюбил тебя с первого взгляда, Вера, — с неким наигрышем произнес Станислав Гагарин.

— Спасибо, — просто ответила она. — Но речь идет о том человеке, который прибыл в наше время из шестьдесят восьмого года. Ты не можешь себе представить, как одинок в вашем мире несчастный Стас Гагарин…

— Но ведь это же я сам! — воскликнул Папа Стив.

— С одной стороны, — заметила молодая женщина.

Одинокий Моряк пристально посмотрел на нее.

Не раз и не два размышлял: почему подарили мне боги Веру? Ту, разумеется, что пришла под занавес жизни и готовилась уйти к Стасу Гагарину… Тьфу ты! Черт… Она же ко мне и уходит, волосан ты хренов!

— Да, но у тебя ее уже не будет, — возразил я себе. — Она уходит к другому Гагарину…

— Ну и что, эгоист ты несчастный?! У Стаса нет никого, а у тебя остается настоящая Вера, в которой ты всю жизнь не чаял души и продолжаешь любить как и тридцать с лишним лет назад.

Настоящая?! Это слово потрясло и успокоило меня. Настоящая… Вырвалось будто случайно, а вовсе к месту, и тут же расставило акценты.

Я вспомнил, как то ли в шутку, то ли всерьез мечтал о нескольких женах сразу, под одной, так сказать, крышей, а еще раньше, мальчишкой, мечтал, чтобы родилось у меня пятьсот сыновей. Да-да, пятьсот, я не оговорился…

А мои стихи с лозунгом-призывом: «Я хочу, чтоб земля от меня забеременела!»?

Родиться мусульманином мне не довелось, я жил пусть и в безбожной, но по нравственности в христианской стране, и общество не оценило бы моих устремлений. Впрочем, и Вера настоящая не приняла бы подобный расклад. Никогда не оскорбляла меня незаслуженной ревностью, великая ей благодарность за это, но вряд ли ужилась бы у одной плиты со второй, третьей и так далее молодой женой. Байбище — старшей жены — из Веры не сотворишь… Н-да…

— У Стаса Гагарина нет ничего, что всегда оставалось с вами, Станислав Семенович, — грустно посерьезнела и перешла на «вы» необычный посол Зодчих на Земле и в жизни русского сочинителя. — Он потерял любимую жену, остался без детей, теперь уже никогда не будет писателем, ибо кому нужен второй Станислав Гагарин? По сути дела, им потерян смысл жизни… Нет ни друзей, ни родных — они остались за порогом в четверть века.

Сейчас, когда идет Гражданская война, Стас Гагарин увлечен боевыми действиями, ратные подвиги его и смертельный риск заменяют вашему двойнику реалии и чувствования естественного бытия, хотя все чаще и чаще к Стасу приходит осознание собственной ненужности и никчемности существования в девяносто третьем году.

Задумывались ли вы об этом, инженер человеческих душ?

— Про это Зодчим Мира следовало прикинуть, — проговорил я, раскладывая в тарелки доставленный официантом салат из свежих овощей. — Они его вызвали из шестьдесят восьмого…

— Да, но по вашей, пусть и невысказанной вслух, просьбе, — резонно, в этом я вынужден был согласиться, возразила Вера.

— С другой стороны, — пробормотал Станислав Гагарин.

— С какой угодно, — не унималась молодая женщина. — Вам крайне был необходим молодой напарник, наследник, если хотите, настоящий друг и соратник, продолжатель гагаринского дела, которым не стал, к вашему величайшему сожалению, собственный сын…

— Не стал, увы, — вынужден был согласиться я.

— Боги исправили эту несправедливость, — продолжала Вера, — только вот наделить двойника смыслом новой жизни не смогли. Им это попросту не под силу. По библейской легенде Бог создал Адама, но окрылила первого человека на Земле, наполнила его существование осознанным содержанием, определила цель именно женщина… Неужели ты не понимаешь этого, мудрый и прозорливый мыслитель, добрый волшебник и сочинитель Папа Стив?!

— Все-то я понимаю, — буркнул Одинокий Моряк, отправляя в рот дольку помидора и яростно заедая его пучком укропа вперемежку с петрушкой. — Ты определяешь себя в преемницу Евы при Стасе, а мне предлагаешь приятельство и дружбу…

Были, были и у Станислава Гагарина проколы по женской части. Помнится, в Ростове-на-Дону, учась в мореходке имени Седова, увлекся он землячкой из Моздока. Навещал ее на частной квартире, в которой деваха снимала угол, будучи студенткой вуза, приглашал на вечера в мореходку, гулял по тенистым улицам красивого города, а когда попытался объясниться в любви, то мне и выдано было сакраментальное: «давай останемся друзьями».

Но и в нынешних ворчаниях моих проявлялась присущая сочинителю ершистость и упрямство. В глубине души, как говорится, я был согласен с Верой, внутренне готов к тому, чтобы признать: Стасу нужнее эта женщина, в ней двойник найдет и тех, кого обнаружил я, и ощутит духовную основу, которой лишили его боги, изъяв из собственного времени.

«Конечно, найдет, — мысленно усмехнулся я, с трудом привыкая к осознанию, что тогда обделенным окажется и Станислав Гагарин, ибо если где-то прибывает, то в сообщающемся сосуде убывает. — Ведь Стас Гагарин, которого выбрала недавняя еще моя Вера, это я сам до шестьдесят восьмого года, и в нем сохранилась память о той радости, которую дарили ему мои женщины, встреченные им — и мной! — до рокового нынешнего апреля. Пусть будет счастлив с Верой, незадачливый двойник Папы Стива!»

— Почему незадачливый? — возразила она.

Станислав Гагарин пожал плечами.

«В самом деле, почему? — подумал я. — Получил богиню в спутницы жизни… Не такой уж и промах этот парнишка!»

С собственной утратой я, видимо, уже смирился, и сейчас испытывал даже некую гордость за двойника. В конце концов, не на сторону, так сказать, уходит любимая женщина, а в нашу, естественно, семью, и Стас Гагарин не какой-нибудь козел с улицы…

Тут я вспомнил, что всегда существовал в моем сознании единственный мужчина, которому я, не задумываясь, уступил бы любую женщину. Это был мой собственный сын Анатолий. Вот к нему я теоретически не испытывал ровно никакого чувства ревности и решил бы в его пользу вопрос о соперничестве за обладание кем бы то ни было на свете.

Говорю теоретически потому, что в жизни нашей не было повода и случая, но Одинокий Моряк всегда находился в состоянии готовности отойти в сторону от занимаемого мною места, если на этом месте захочет оказаться мой сын. И даже предложил бы ему это место, проявил инициативу, не испытывая при том никакого ущемления самолюбия, не чувствуя уколов ревности от того, что Анатолий вдруг возьмет принадлежавшую мне женщину.

«А раз так, — сказал я себе, — то какого хрена ты в отношении Стаса дергаешься? Он для тебя не менее родной, нежели Анатолий, в котором целая половинка от Веры… Кстати, интересная мысль! Кто из них, Стас или Толик, для меня роднее?»

Тут я стал прикидывать степень родства собственного сына и собственного двойника по отношению ко мне, Одинокому Моряку, усиленно ворочал мозгами над проблемой, не имеющей решения, ибо и Анатолий был сыном Стаса, а я был этим Стасом тоже, и Вера молча смотрела на меня, насмешливо улыбаясь. Я понял, что спутница моя читает заполошные, причудливые мысли, перестал городить одну логическую конструкцию на другую, прекратил размышлять о случившемся, подвел черту, благословил Стаса и Веру, а вслух произнес одно слово:

— Прости…

— Спасибо, — ответила она и украдкой, но я заметил это, облегченно вздохнула.

И тут принесли жареные пельмени.

Двадцатого августа вечером в поезде номер девятнадцать я перемещался по Южной дороге, соединяющей Москву с закордонным теперь Харьковом и размышлял о природе любви.

Станислав Гагарин давно полагал, что по собственной ипостаси любовь никогда не замыкается на одном человеке. И прежде всего способностью любить обладает лишь тот, кто и к себе самому относится с искренней любовью.

Ведь в основе волшебного чувства всегда, изначально содержится принцип, сформулированный в Послании к римлянам: Люби ближнего твоего, как самого себя. Принцип этот, со всей очевидностью и простотой предписанный людям апостолами иудео-христианства, существовал задолго до того, как моего недавнего знакомца — смотри роман «Вечный Жид» — попытались в былые времена жестоко казнить на горе Голгофе в Иерусалиме.

Принципом «Люби ближнего» человек руководствовался уже с того мгновения, когда вдруг осознал, что он и его братья по роду и племени созданы по единому образу и подобию, а я есть отражение в том, кто рядом, а тот, кто рядом, существует во мне.

И напрасно большинство людей полагает, будто любовь дело простое. Нет, вовсе не случайно святые пророки заклинали человечество научиться самоотверженно открывать душу для возвышенного чувства.

Никому в голову, увы, не приходит, что нас любят не тогда, когда у нас привлекательная внешность и тулово упаковано в фирменную одёжку, а кошелек трещит и ломится от баксов или на худой конец от «деревянных».

Тогда это лишь суррогат любви, а если помягче выразиться — иллюзия подлинного чувства. Нет, нас любят лишь тогда, когда мы сами любим, способны полюбить, что не каждому дано, и вот за эту искреннюю способность нас может отметить в собственном сознании существо противоположного пола.

В этом смысле Станислав Гагарин казался мне безупречным. Ведь во всех без исключения случаях влюблялся в собственную избранницу Одинокий Моряк, а уже ей надлежало решить: достаточно ли сильная и глубокая исходит от меня любовная аура, чтобы высоко оценить ее и возбудить в себе ответное чувство.

«Но если странная Вера на самом деле богиня, годятся ли применительно к ней человеческие мерки? — подумал я. — У богов иная этика, боги живут по олимпийским законам, и не дано смертным судить их поступки…»

Поезд раскачивался и скрипел, рвался к российско-хохлацкой границе, я активно включился в разговор с соседями о нынешних кацапо-гарбузных чувствах, а в купе находились и те, и другие, в беседе уверенно и мощно звучало слово воссоединение, но мини-переяславское толковище в тесном вагонном пространстве не мешало мне вновь и вновь переживать последнюю встречу с женщиной, с нею я сызнова пережил любовь к тем прекрасным созданиям, которых я знал прежде. Пусть возвращение к тем давно забытым созданьям было не столь бурным и яростным, и проявляющиеся в Вере объекты прежней моей любви были скорее кальками или физически осязаемыми голограммами, потому я и назвал нынешнюю любовь чувством второй свежести, но то, что я был счастлив с загадочной Верой безусловно…

Прощаясь, я напомнил женщине, которая уходила к Стасу Гагарину о том, что апостол Павел, полагал тремя китами бытия веру, надежду и любовь.

— Но апостол Павел тут же добавил: а любовь из них больше, — улыбнулась мне Вера.

И Станислав Гагарин понял, что еще не однажды по-разному встретит эту женщину из Потустороннего Мира.

Глава девятая НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

I

Субботним вечером 21 августа 1993 года, находясь в украинском селе Старый Мерчик, я вдруг спросил себя: какие идеи хотел и хочу выразить последними романами «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд»?

Обычно сочинители не задаются подобными вопросами, резонно полагая их уделом критиков и литературоведов, зачем отбирать у неудачливых и закомплексованных собратьев намазанный густым слоем зависти кусок хлеба…

И все же, все же… Пусть критики состязаются в остроумии по поводу беспредельной раскованности Станислава Гагарина, иронизируют относительно его ипостаси посредника между Зодчими Мира и homo sapiensaми, прикидывают, сколько же на деле было на гагаринском веку женщин, с помощью орудия психоанализа по-фрейдистски, определяют, какой комплекс вызвал во мне желание накоротке общаться с Гитлером и Чингиз-ханом, Иисусом Христом и Вождем всех времен и народов.

Пусть их, пусть… Говорят, на земле сорок тысяч шекспироведов. И если Потрясающий Копьем кормит собственным творчеством такую ораву умственных лоботрясов, то, может быть, и Папе Стиву удастся подкинуть высоколобым выпускникам филологических факультетов МГУ, УрГУ, ДВГУ и других университетов мелочишку их детям на молочишку.

Но ежели откровенно, то я совершенно не знаю, зачем написал первые два романа, и вот сейчас здесь, в харьковском селе Старый Мерчик, пишу третий… Попытка утвердить себя профессионально? Но разве не доказал я сие романом «Мясной Бор» или одиссеей капитана Волкова… Желание прославиться, потрясти литературу, завоевать читателя? Увы… Сочинительской славой Папа Стив переболел, хотя и не вкусил ее в полной мере.

Тут Одинокий Моряк улыбнулся и подумал о том, что славу судьба отпускала ему, будто вакцину от серьезной болезни. И потому переболел ею незаметно, обрел порядочный иммунитет и больше искушеньям не подвержен.

Одна его самоирония в трилогии о вождях и Папе Стиве чего стоит… Отличное средство от мании величия, трах его налево в тарарах!

Так за каким-сяким хреном корчусь я за столом и числю день потерянным навеки, если не накорябаю на листке бумаги хотя бы пару-тройку строчек?

Пытаюсь оставить свидетельство Смутной Эпохи?.. Может быть, и в этом стремлении моем живет сермяжная правда. Вроде как, показания свидетеля-сочинителя в будущем уголовном деле, подготовленном для Страшного Суда. Сгодится и такое объяснение.

Предупреждение современникам и потомкам? Не бери на себя много, Папа Стив. Слепое человечество к любым пророчествам глухо. Уж как пугал нас Ваня Богослов, как прогнозировал ядерный Апокалипсис средневековый ломехуз Миша Нострадамус, а фу ли — или что, как поправила в рукописи Галя Попова — с эфтого толку?! А я ни Богословом, ни экстрасенсом Мишей становиться не желаю, происхождение не то, и мутантных генов в организме не имею.

Хотя, конечно, предупредить бы соотечественников надо… Уж оченно доверчивы они и благодушны, подобного просто не было и нет на Земле народа. То варягов к себе позовут, шляхетского панка приблизить согласятся, то немку на престол посадят, то лица горного розлива нами правят. Но это от величия идет, от широты души и небывалой в мире уживчивости нашей.

Может быть, тем и сильны, что терпеливы. Бог терпел и нам велел… А вот про русское словечко не замай помнить надо ломехузам непременно, после яростного клика «Не замай!» и начинается «бессмысленный и беспощадный». Вот и об этом хочется предупредить.

А вам известно, ломехузы, что русское «Ура!» переводится с татарского как «Бей!»? Знайте об этом, пришмандоны…

Есть многое о чем Одинокому Моряку хочется сказать людям. И тем, кто связан с автором кровным родством, русским в первую очередь соотечественникам, и тем, кто относится пусть и не к великорусскому, но славянскому роду, и соседям по Лесу и Степи, с коими дружествуем веками, и козлов европейских предостеречь, а особливо образумить недоразвитых заокеанцев, отрастивших мускулы, но достаточного интеллекта, чтоб встать с нами рядом, в себе не развивших, втемяшить в их самодовольные башки, забитые мечтами о баксах, что Запад есть Запад, а Россия — особая статья, и на хрен нам сдался их образ жизни, пусть африканских негров цивилизуют, если им так уж неймется, лавры миссионерские покоя не дают.

Мы будем жить собственным умом, ума у нас на самостоятельное житье-бытье хватит. И подите вы с лживыми правами человека, с универсальными, уже трачеными молью наживы ценностями на фуй! А так же, пардон за выражение, в задницу…

Обойдемся без вас, господа хорошие, желто-голубые коблы и жопники, духовные импотенты, вырожденцы мутантные…

Наверное, и для того, чтобы сказать вам это, я и взялся написать о пророках, вождях и Станиславе Гагарине.

II

Ранним утром хилая охрана Московского зоопарка была встревожена истошным ревом, который доносился из клетки с уссурийским тигром.

Собравшись по тревоге у клетки, малый зоопарковый люд — основной костяк приходил на работу позднее — обнаружил хозяина приморской тайги забившимся в угол. Тигр мотал головой, время от времени взревывал, и в рыке его проступали сердитость, жалобное недоумение и некое сожаление по поводу происходящего.

Посередине клетки лежал мертвец.

Когда труп несчастного выволакивали металлическими бограми, снятыми с пожарных щитов, бывший хозяин уссурийского леса с видимым облегчением удовлетворенно мурлыкал, а потом желанно подставлял черные и желтые полосы под струю из брондспойта, которой служители замывали кровь.

Подошедшая милиция отправила в морг неопознанное пока тело — это был плечистый шатен со средней длины волосами и заросшим рыжей щетиной подбородком — и сначала по зоопарку, потом по Красной Пресне, затем и по столице распространилась версия о подпившем хулигане-бомжé, который крепко нароялился некоего пойла-технушки, из технического, значит, спирта, которым алкомафиози травили московских аборигенов, и за неимением постоянного жилья решил потеснить тигра. Но тот уплотнению подвергнуться не захотел и по уссурийской привычке скушал беднягу.

Так полагали все, пардон, почти все, за исключением специалистов, ведущих следствие.

Патологоанатомы и криминалисты с Петровки, а потом и с улицы Огарева, куда по указанию свыше передали тигриное дело, довольно скоро установили, что полосатый кот даже не дотронулся до жертвы.

Человек был расстрелян двумя пулями калибра в девять миллиметров, выпущенными из итальянского револьвера марки «Чемпион». Одна из них беспрепятственно пронизала головной мозг, оставив в черепе два отверстия и, видимо, находилась теперь там, где беднягу застрелили.

Вторая перебила левое ребро, пронзила сердце и застряла — не хватило убойной силы — в позвоночнике потерпевшего, так сказать.

Это из судебно-медицинского заключения о причинах смерти. Куда больше говорила информация о множественных следах жестоких пыток, которым подвергали беднягу.

Характерные следы раскаленного утюга на груди и брюшине, синяки от ушибов практически по всему телу, опаленные волосы на лобке и вздувшиеся чудовищные волдыри на пенисе и яичках — наверняка их жгли паяльной лампой.

Химики-аналитики нашли в крови жертвы огромное количество наркотических средств, и сведения об этом вкупе со следами уколов на обеих руках позволяли предположить, что неизвестный из тигриной клетки подвергался психотропному воздействию, имевшему целью сломить его психику и заставить говорить.

Некоторое время убитый считался неизвестным, и милиция собиралась уже обратиться к общественности через московский канал ТВ, но поздним часом в дежурной части сто первого отделения милиции раздался звонок.

— Ментовка? — спросил невнятный и гнусоватый мужской голос — дабы слышали его таким необходимо зажать двумя пальцами нос. — Слышь, начальник… У меня есть, что сказать тебе про того хмыря…

— Какого еще хмыря? — сурово спросил дежурный: голос звонившего ему активно не нравился.

— Который у тигра в клетке… Желаете иметь на него опознанку? Пиши, гражданин начальник… Вовиком его зовут, а кликуха — Полковник. Остальное ваше ментовское дело. Разбирайтесь сами… Козлы!

Вовик, он же Полковник, он же Владимир Иванович Павлодарский, он же Антон Федорович Литин, он же Мелентий Иринархович Федотов — звали крутого лидера Ваковской преступной группировки, наводившей шорох на Подмосковье и примыкавшие к нему районы первопрестольной.


…Труп в клетке с уссурийским тигром оказался именно тем роковым обстоятельством, которое взорвало хрупкое равновесие, сложившееся в российском обществе.

От изуродованного жестокими пытками бандита Вовика, ухитрившегося ни разу не столкнуться по-серьезному с законом — Вовик был из новой волны, дитя Смутного Времени, когда многое дозволялось, от обожженного паяльной лампой тела потянулась такая цепочка, что те, кого это так или иначе касалось, попытались похоронить эту историю, спрятать концы в воду.

Только огласка уже состоялась.

Не разобравшись, кто и что за этим курьезным трупом в зоопарке стоит, желто-голубая пресса, попцовское и брагинское радио и телевидение на все лады обсасывали жуткую сенсацию, а когда им недвусмысленно велели заткнуться, было уже поздно: за бедолагу Вовика взялись оппозиционные средства массовой информации.

Их было немного, но средства эти были — «Советская Россия», «День», «Правда», «Юридическая газета» славного Олега Финько, «Русский собор», «Литературная Россия», «Молния», «Борьба», «Русский пульс» и питерская «Народная правда».

У ряда этих газет были собственные службы безопасности и разведки, добывающие необходимую информацию.

И довольно скоро стало известно, что несчастный Вовик попал под жернова случайно, хотя преступный бизнес, которым занимался баковский предводитель перестроечных бандитов, сыграл роковую роль.

Вовик с парнями наехал на скромную торговую точку в городе Одинцово, слупил с хозяина «комка» монету и в тот же день был круто взят профессионалами неизвестной конторы, в почерке которой милиция не просматривалась, это точно…

Каким-то образом стало известно, что Вовик сунулся в запретное место, задел, сам о том не ведая, некие серьезные интересы, далеко выходящие за пределы торговли импортным товаром и лежалым маргарином с кофе, срок хранения которых давным-давно истек по заграничным нормам.

«Комок», кстати, на который наехал Вовик, немедленно закрылся, а хозяин исчез в неизвестном направлении, хотя некая личная его записка, будто он отправился в Турцию за грузом гнилых кожаных курток, фигурировала в ставшем уже многотомным деле об изувеченном трупе в тигриной клетке.


«Казарменный коммунизм» Нечаева и грубый коммунизм Иосифа Сталина.

Эту фразу я записал в роман случайно, когда рано утром 23 августа 1993 года пытался развить и продолжить историю рокового Вовика.

Утро было тихим и солнечным. Сестра Людмила и зять Кустов, с которым я крепко вчера поспорил на политические темы, еще спали. Дрыхли и приехавшие вчера Миша, мой племяш, с женою Людмилой и сыном Антоном. Только я уже бодрствовал, пытался резко продвинуться с романом, но дело шло туго, лихости не возникало, я тихо злился, выходил в сад, любовался поднимающимся солнцем, возвращался в кухню и читал книгу о декабристе Якушкине, заглядывал в «Таис Афинскую» Ивана Ефремова, но понимая, что я писатель, а не читатель, снова припадал к бумаге и двигал-двигал злосчастную главу, а глава брыкалась, норовила сбросить меня из сюжетного седла, только упрямства мне занимать не приходится, хотя я понимал, что не пишется и по причине цыганского табора, который возник от сосредоточения в одной по сути комнате пятерых взрослых и пацана, к которому особой симпатии я не испытывал, увы…

Вообще, затея спокойно поработать на природе оказалась на поверку абсурдной, и я диву даюсь, как в этой колготе ухитряюсь сочинять хоть бы вот эти немудреные строки.

Но кто же его знал, что в небольшой домик набьется целая толпа людей, которым до фени мои писательские заботы?

Родная сестра даже «Вторжение» еще не дочитала, так она говорит, хотя подозреваю, что Людмила и не открывала роман, который был передан ей несколько месяцев тому назад…

Словом, и здесь я не нужен с моим сочинительством, близкие мои рассматривают его как никчемное дуремарство.

Какое уж тут к хренам творческое вдохновение?!


А потом в почтовых ящиках Москвы и Ленинграда появились листовки, подписанные словом «ВЗОР». Уже позднее, двумя или тремя днями спустя, патриотические газеты поместили заявление, в котором была раскрыта аббревиатура.

Речь шла о Высшей Защите оскорбленной России, организации из принципиальных соображений нигде не зарегистрированной и потому как бы подпольной.

ВЗОР сообщил, что Вовика приняли за его агента, безжалостно пытали, надеясь узнать что-либо о Высшей Защите, но поскольку мафиози не был ни сном, ни духом связан с подпольщиками, то и рассказать ничего не мог, потому его и кончили напрочь. А с тигром — непонятно… Может быть, некий намек, а может быть, абсурдная хохма.

Главное было в том, что попал Вовик в особый комитет ликвидации подрывных элементов, секретную охранку, никакими правовыми актами не предусмотренную, антиконституционную, стало быть…

Приводились примеры тайных убийств, осуществленных комитетом, объяснялась смерть лидера уральского «Отечества», покушение на мэра Владивостока и коменданта Кавказской зоны ЧП, говорилось и про сбор досье на лидеров оппозиции и прогрессивных журналистов, комитет создал и глобальную систему прослушивания телефонных разговоров, собственную службу наружного наблюдения.

Венчало потрясающее известие ВЗОРа сообщение о том, что создан был комитет по личному и наисекретнейшему распоряжению главы государства. Его подпись под беззаконным указом воспроизвела патриотическая пресса в миллионах экземпляров.

На сессии Верховного Совета почти единогласно порешили: собрать внеочередной Съезд народных депутатов.

В окружении Первого Лица состоялась некая заминка, то ли растерялись, то ли вправду говорили, что ВЗОР нейтрализовал ряд деятелей, чьи фамилии начинались с шипящих звуков.

Во всяком случае Съезд собрался почти безо всяких помех и двумя третями голосов вынес решение об отставке президента.

Президент решению не подчинился.

III

Если очень и очень захотеть, чтобы чудо произошло, оно обязательно произойдет…

Так и нам, русским, надо захотеть, но вовсе не чуда, надо осознать себя великим народом и захотеть превратить Отечество в великое государство.

Тогда оно так и случится.

Ведь мы и приблизительно не представляем, какая энергия созидания в нас таится…


Я узнал о существовании ВЗОРа несколько раньше, нежели Высшая Защита распространила первые листовки, поскольку принимал некое участие в формировании теоретической базы своеобразной партии-группировки и в какой-то степени могу считать себя крестным отцом таинственного ордена рыцарей-мстителей, которые дали обет охранять честь поруганной России и соответственно карать насильников.

Года полтора тому назад Николай Юсов познакомил меня с молодым, что называется, бизнесменом, так сказать, из ранних, испытывающим помимо жажды и стремления крупно — они, молодые, все хотят крупно — разбогатеть, некий патриотический зуд.

Станислав Пивоваров, владелец фирмы «Наше дело», сидел у меня на кухне на гостевом ящике с картошкой и рассуждал о сильной государственной власти, обществе справедливости и, естественно, о великой, единой и неделимой России.

— Помогите нам, Станислав Семенович, — обратился ко мне молодой тезка. — Надо программу партии сочинить…

Делать мне подобного не доводилось, но предложение заинтересовало, почему бы не попробовать, почему бы не помочь парням. Сам я для политической борьбы уже староват, да и хватит с меня дерьма, которым объелся, выдвинув себя, вернее, меня предложил Одинцовский городской пленум ДОСААФ, кандидатом в народные депутаты России.

Довольно мне литературной маеты да сытинско-федоровской заботы, ни за какие коврижки не полезу в гнусную свалку, ибо свалка — она и в Африке свалка, и ничего доброго, разве что свального греха, из нее не возродится.

На следующее утро я присел к столу и выдал на-гора партийную программу, она уложилась всего на трех страничках и называлась «Слово и Дело Русской державной партии». На устав партии ушло уже четыре страницы.

Но только зря я трудился, хотя и экспромтом, над этим документом.

Хотя я и передал Станиславу листки, на этом все кончилось.

Но дабы не пребывали гагаринские идеи втуне, Папа Стив вклинил их в собственное предисловие к книге «Так говорил Каганович», которое назвал «Евангелие от Лазаря», оно и разошлось тиражом в сто тысяч экземпляров.

Только никто не вздрогнул, не примчался ко мне с предложением создать в спешном порядке Русскую державную партию, а Стаса Пивоварова вообще след простыл… То ли охладел к идее, то ли бизнес дал трещину, и коммерсанту стало недосуг заниматься политикой.

Летом 1993 года хозяин «Нашего дела» как-то примчался однажды на красивом волво к проходной Власихи, мы погуляли с ним по лесу, но в этот раз проблемы у Стаса были иные, хотя и политического окраса.

Словом, никто о будущей партии с готовым уставом и программой не подозревал, и сам я относился к этому как к курьезу, одной из гагаринских фантазий, имеющей целью доказать, что может Одинокий Моряк и партийные документы сочинять тоже…

Правда, идеи эти я еще раз обнародовал в романе «Вечный Жид», когда навестил на Том Свете Лазаря Моисеевича, читал Кагановичу предисловие к его книге вслух.

Но в июле-августе девяносто третьего года «Вечный Жид» еще набирался в Электростали, а Папа Стив пошел дальше, придумав в одночасье философию порядка.

Основные тезисы гагаринского учения уместились тоже на трех, ну, может быть, на трех с половиной страницах. Особой волны я не поднимал. Ну открыл, ну обосновал архилаконично, собираясь заняться философскими изысканиями всерьез, когда закончу трилогию о пророках, вождях и Станиславе Гагарине, и надеюсь, сочиню для философской науки нечто путное.

А дальше что?

А дальше я соединил Слово и Дело Русской державной партии с тезисами о философии порядка, подписал заголовок «Наши задачи», и слепленную из двух кусков статью в семь страниц отнес Валентину Чикину в «Советскую Россию», присовокупив — это становилось традицией! — крупную сумму в конверте от гагаринских щедрот из его собственных литературных гонораров, для фонда помощи газете.

Таким, значит, путем…

Статью Чикин придержал. Надя Гарифуллина спросила его по моей просьбе о судьбе материала, но время было горячее, «всенародный любимец» вновь угрожал переворотом, и Чикин, и Проханов, и Селезнев публиковали материалы о планах заговорщиков, к годовщине позорного фарса нагнетались обеими сторонами страсти, и главред «Советской России» сказал Надежде: статья ему понравилась, ждет теперь окошка, разрядки напряженности, чтобы «Наши задачи» поставить.

И несколько успокоенный я уехал в Харьков.

Забегая вперед, готовя в набор эти страницы, сообщу 8 октября 1993 года, что разрядки напряженности Валя Чикин так и не дождался. Скорее, наоборот.

IV

Смещённый Съездом народных депутатов президент решению высшего органа власти в России не подчинился.

Он успел выступить по второму каналу телевидения и заявил, что поскольку его выбирал народ, на жалкую кучку бывших партократов с мандатами президент резко и однозначно полóжил. О том, что сам является бывшим партократом высшего ранга, «всенародно любимый» не распространялся.

После выступления на тиви президент перебрался в Кремль и объявил древнюю резиденцию русских царей бастионом демократии, гласности, плюрализма, общечеловеческих ценностей и рыночной экономики.

Последними словами безработного президента была сакраментальная, прозвучавшая под общий смех России, фраза: «Заграница нам поможет!»

Но смех смехом, а ситуация возникла непростая. Бывшее Первое Лицо засело за кремлевской стеной вовсе не в одиночку. С ним остался охранный полк, традиционно расквартированный в Кремле, половина гвардейцев из Управления охраны, а это еще десять тысяч отборных головорезов, кое-кто из безопасности колебался, прикидывая, чья возьмет, да и в Министерстве внутренних дел не все шли по разряду поборников соблюдения действующей Конституции.

Положение усугублялось тем, что столичные власти держали руку президента, ибо хорошо понимали: с его падением их в отставку просто так не уволят, многим грозит небо в клеточку, а может быть, и что-нибудь покрепче.

А у вождей с Советской площади как-никак, а двадцать тысяч боевиков, да еще хорошо прикормленный ОМОН, да мафиозные группировки, готовые взаимодействовать со столичными буграми, за которыми паханы, с вооруженными шестерками, давно уже кайфовали как у Христа за пазухой, да простится нам употребление имени Сына Божьего всуе…

Вновь возникла патовая ситуация, когда президента как будто бы свергли, но сдаваться «всенародно любимый» не собирался. Слово было за российской провинцией, и вот тут-то глубинка и показала, как отравила ее гонка суверенитетов, начатая «кремлевским затворником», так немедленно окрестила экс-президента оппозиционная пресса.

Вооруженные патрули двигались на бронетранспортерах по набережной Москвы-реки, выезжали на Манежную площадь, огибали Исторический музей, и по Васильевскому спуску вновь выходили на реку.

До этого пятачка сократилось российское пространство, контролируемое бывшим гауляйтером Среднего Урала.

А в провинции творилось черт знает что. Неожиданно возникла Великорусская республика. Она образовалась в составе Липецкой области, заводилой там оказался гагаринский знакомец, Владимир Федорович Топорков, Орловской земли, где губернатором уже был избран бывший секретарь ЦК КПСС, черноземного Воронежа, сумевшего освободиться от лоботрясов «Демросии», Брянщины, Тулы, Смоленска, Владимира, Твери и Ярославля.

Пока еще шли споры о столице Великорусского государства — были намётки, что таковой станет славный город Орел, но «фэ» свое Москве центральные русаки уже объявили, засвидетельствовав полное неприятие для Отечества президентского режима.

На северо-западе возникла Старая Русь. Сюда вошли Псков и Новгород с Ленинградской областью. Петроградская коммуна, образованная прежде, поколебалась малость и сообщила, что входит в Республику, любезно предоставляя Петроград для резиденции новому правительству.

На правах автономии, несмотря на дикие международные вопли чухонских хуторских политиков, в республику Старая Русь на правах автономного образования влилась, присоединилась исконно русская Нарвская земля.

В Поморскую республику немедленно сошлись заполярный Мурманск, Архангельские земли и Карелия.

Из Кремля исходили по губернаторским факсам грозные указы «затворника», но указов этих, как и прежде, не читали, не говоря уже про их исполненье.

Казалось, Россия развалилась на отдельные, пусть и крупные пока, куски, Москва никем и ничем не управляла, парламент бесконечно заседал, правительство разбежалось. Те из министров и вице-премьеров, кто были явными уголовными преступниками, остались с президентом и дрожали, как осиновые листья, надеясь на зубцы кремлевской стены или на помощь из Вашингтона. Те же, кто, так сказать, не запятнал чести, кто не боялся решительного в стремлении всех посадить вице-президента Руцкого, бездействовали, ибо премьер подал в отставку, а нового Верховный Совет никак не мог подобрать.

В Москве, тем временем, начались массовые погромы комиссионных ларьков, провокаторы поджигали и переворачивали иномарки, били в них стекла, милиция при этом только ухмылялась, и трудно было понять: стихийные ли это проявления злобы к спекулянтам дотерпевшегося народа, либо беспорядки организует и направляет умелая рука, не без ниточек, при этом, уходящих за кордоны.

Однажды ночью вооруженные отряды офицеров заняли здание Моссовета на Советской площади и объявили мэрию и правительство столицы распущенными.

Временное исполнение обязанностей военного губернатора Москвы Комитет офицеров возложил на генерала Филатова и предложил Виктору Ивановичу подобрать себе помощников-министров…

Буквально через полчаса после того, как бывший главный редактор Военно-исторического журнала обратился к населению с призывом соблюдать спокойствие и поклялся в течение суток навести на улицах первопрестольной порядок, с подмосковной Кубинки, где расположена элитная авиадивизия, вобравшая в себя летчиков супер-класса, взлетела эскадрилья истребителей СУ-27. Едва поднявшись в воздух, они тут же оказались над Кремлем, где дернули такой форсаж, что с башен рухнули звезды.

Кто отдал такой приказ летчикам — навсегда осталось неизвестным.

Через час после повергшей всех в шоковое состояние акции на вымощенный брусчаткой двор Кремля грузно уселся боевой вертолет «Серый филин». Летательный аппарат, вооруженный ракетами «воздух-воздух» и «воздух-земля», взял на борт экс-президента с небольшой свитой, оторвал широкую задницу от задребезжавшего по случаю вибрации древнего строения, завис на мгновение над седым Кремлем, видевшим и надменных, дебильных в собственном самомнении ляхов, и французских гусаров-пришмандонов, и твердых марксистов-ленинцев, а теперь вот и неумеренных «демократов».

Вертолет повисел-повисел, примериваясь, и косо вдруг сорвался с гордого холма, стремительно понесся в неизвестном направлении.

V

— Меня зовут Александром, — улыбнулся, пожимая мне руку, молодой крепыш довольно приличного роста, на целую голову возвышался парень надо мною. — А можно называть и Сашей…

— А по отчеству? — привычно спросил я, полагая фамильярным обращение по имени к тому, с кем не установились еще некая духовная близость, дружеское приятие.

— А по отчеству — Филиппович, — просто, естественным и располагающим тоном отозвался молодой человек, и Станислав Гагарин как-то сразу проникся доверием к нему и расположением души, коммуникабельным казался паренек, пусть и баскетбольного роста.

При этом новый знакомец мой не выглядел верзилой. Сложен был пропорционально, двигался проворно и ловко, смотрел собеседнику, Станиславу Гагарину, по крайней мере, прямо в глаза, прищурив при этом нижние веки.

Его явная приветливость по отношению ко мне ввела Папу Стива в заблуждение, и я принял его за обыкновенного боевика, охраняющего помещение, в котором предстояло совещание привлеченных к разыгравшимся событиям лиц. Потом Александр рассказал мне, что проникся расположением к Одинокому Моряку задолго до встречи со мною, ибо читал мой роман «По дуге Большого Круга» и посчитал сочинение Папы Стива весьма человечной и мудрой книгой.

Он знал, что перед ним автор романа, которого Александр причислил к любомудрам, и потому ученик великого Стагирита загодя проникся к Станиславу Гагарину сердечным расположением.

А вот я не сразу разобрался в этом парне… Он это понял, и насмешливая молния блеснула в проницательных глазах, напомнив мне давнишний взгляд сына испанского генерала-героя, с которым четверть века назад познакомил меня московский лоботряс-критик, абориген столичной литературной запьянцовщины.

По крупному гудежу, находясь в водочном угаре, он обронил некую бестактную фразу в адрес молодого испанца, и тот едва не испепелил его молниеподобной искрою оливковых глаз.

Не знаю, как скоро сообразил бы я, кто находится передо мною, если бы в небольшой конференц-зал фирмы на Пушечной, куда меня пригласил товарищ Сталин, не вошел вдруг Адольф Алоисович Гитлер в неизменной камуфлированной форме, которой он, находясь в России не изменял ни разу, исключая нашу встречу со Збигневом Бжезинским и пикник на Волге.

Фюрер был не один. Его сопровождал невысокого роста, но плотный товарищ, одетый в просторную куртку из линялой джинсовой ткани и полотняные белые брюки, мне точно такие же купила Вера Васильевна в Севастополе в девяносто первом году.

— Наш писатель, — представил меня незнакомцу бывший генсек рабочей партии. — О нем вы уже слыхали…

— Весьма рад встрече, — сказал мужик, лет ему было порядка сорока, в джинсовой куртке. — Но признаюсь: кроме «Мясного Бора» ничего из вашего пока не прочитал…

— Этого вполне хватит, — улыбнулся Станислав Гагарин. — Особенно если вы имеете некоторое отношение к армии и войне…

Промахнуться я таки не мог, на предстоящем совещании мирные люди не предполагались, новая Гражданская война в России стала историческим фактом.

Все трое, и молодой Саша тоже, рассмеялись.

— Извините, пертайгеноссе письмéнник, — сказал Адольф Гитлер, — но я вижу вам не сказали о тех, кто будет сегодня здесь. Мой спутник — Наполеон Бонапарт. И к войне, и к армии, согласитесь, отношение он имеет…

— Тогда…

Я повернулся к богатырю Саше, Александру Филипповичу, как он представился мне.

— Тогда ты… Тогда вы…

— Совершенно верно, Станислав Семенович, — приветливо и тактично улыбнулся Саша. — Я тот, кого потом назвали Македонским, по месту моего рождения, так сказать…

Не скажу чтоб я так вот взял и смутился. Слава Богу, скольких великих людей повидал с апреля 1990 года, но приспособиться к тому, что рядом с Гитлером, к которому ты вроде как уже привык и его «Майн Кампф» читаешь как Библию на сон грядущий, рядом со старым добрым знакомцем возникают вдруг Наполеон Бонапарт и великий сын македонского царя Филиппа, привыкнуть к этому не так-то просто.

Бонапарт мне не показался.

Ничего в императоре примечательного не было. Может быть, надень император привычные сюртук да треуголку, образ завоевателя в сознании моем разом бы включился. Но была на Бонапарте расхожая одежда нашего времени, и потому пока не видел я в нем рокового потрясателя Европы, рядовой товарищ, не более того.

Правда, на способность Корсиканца твердеть лицом, разительно напоминая медальной чеканки профиль сира, внимание я обратил. Потом и другие признаки императорства просеклись, но это было потом, а сейчас времени разглядывать национального героя Франции уже не было: во входных дверях показался товарищ Сталин.


…Телефон зазвонил вновь, едва я положил трубку, закончив нелегкий и неприятный разговор с Ольгой Васильевной, начальницей отдела полиграфических материалов на книжной фабрике в Электростали.

Речь шла о том, что мой верный компаньон Дурандин завез картон не того качества, который был нужен нам для двух книг сразу — первого тома Библиотеки «Русские приключения» и второго тома «Русский сыщик».

— Может быть наберу только на одну книгу, — сказала Ольга Васильевна, — а остальное не знаю куда и девать…

— Твою мать! — категорически определил я дурандинскую накладку, не первую, увы, и не последнюю, видимо, в нашей совместной — а фули делать?! — работе и едва положил, точнее, швырнул в сердцах телефонную трубку, панасоник снова требовательно завякал.

— Заколебали тебя, бедняжка, — сказала мне супруга, видя мой расстроенный вид и догадываясь, что разговор с Электросталью был далеко не радостным для меня. — Давай возьму трубку… В случае чего — тебя нет дома.

Я расстроенно махнул, Вера произнесла нейтральным тоном обычное: «Слушаю…», а Станислав Гагарин подался было в кабинет, где ждали его странички нового романа, только что принесенные с машинки Ириной Лихановой.

Дойти до стола Одинокому Моряку не удалось, меня поразил изменившийся голос Веры, когда она после обычного «здравствуйте», вдруг растерянно произнесла:

— Это вы, Иосиф Виссарионович… Конечно, конечно! Дома, дома он, товарищ Сталин!

Надо ли говорить, что я уже развернулся и быстро пересек небольшой наш холл, в котором у кресла на журнальном столике примостился телефонный аппарат.

Вера уже протягивала мне трубку, в ее глазах я прочитал и недоуменную настороженность, и некое опасение, вполне уместное в случае, когда твоему мужу звонит Отец народов, пусть он и является на данном этапе посланцем из Иного Мира. Сталин — он и в Африке Сталин… И я попрошу сомневающегося в том, что его жена не смотрела бы испуганными глазами на мужа, если б его попросил к телефону Вождь всех времен и народов, попрошу написать мне по адресу: 143000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, написать, что его супруге без разницы — звонит ли мужу товарищ Сталин, Лаврентий Павлович Берия, товарищ Брежнев или президент Соединенных Штатов Америки.

— Слушаю, — сказал я, внутренне готовый уже к новым приключениям: посланцы Зодчих Мира попусту мне никогда не звонили.

— Добрый вечер, товарищ сочинитель, — донесся до меня чуточку насмешливый голос вождя. — Сталин говорит…

— Слушаю, товарищ Сталин! — уже побойчее, по-капитански рявкнул я в мембрану.

— Неприятности какие, понимаешь? — прозорливо определил Иосиф Виссарионович. — Наложенный платеж медленно поступает или Степан Иванович Король в Электростали захандрил?

«Дались ему мои заботы!» — со смешанным чувством мысленно воскликнул Станислав Гагарин, но вслух произнес: — С переменным успехом, товарищ Сталин…

— Собрать народ необходимо, поговорить вместе, — будничным тоном сообщил мне вождь. — Сложные времена наступают… Приходите завтра в шестнадцать часов на Пушечную улицу, место вам знакомое, понимаешь. Будут новые товарищи, их вам непременно надо узнать. Будущие герои вашего романа, понимаешь… Вере Васильевне от товарища Сталина поклон. До встречи.

В Москву я выехал первой после обеденного перерыва электричкой — москвич мой так и скучал в гараже без шофера, хотя и отремонтированный после того, как пришмандон Дима Бикеев, напившись некоей дьявольской гадости, шваркнул, нароялившись, машину аж о несколько деревьев сразу.

Поэтому на Пушечной, в известном мне помещении я был за полчаса до назначенного вождем срока, и первым кого увидел и принял за боевика организации, назначенного стеречь совещание, был рослый парняга по имени Саша, который оказался великим полководцем из далеких времен до рождения Христова, покорившим Ойкумену и навсегда прославившим собственное имя.


— Логос и Эргос! — с силой произнес Александр Македонский. — Слово и Дело… Вот что! А у нас пока одни только слова, увы, заболтались мы с вами, господа-товарищи…

Совещание проводил Сталин, только ему с руки было заниматься этим в России, а может быть, полномочия имел от Зодчих Мира, во всяком случае, парадом командовал коммунистический генсек, и сие казалось естественным и натуральным.

А парад был суперзвездным! Такие собрались люди в помещении некоего совместного предприятия, под ширмой которого работала, как я понял, резиденция посланцев Иного Мира…

Про Гитлера, Бонапарта и Сашу Македонского я уже говорил… Товарищ Сталин привел с собою Чингиз-хана с Батыем и подвижного старика, похожего ухватками на пожилого мальчишку, в котором я узнал несмотря на современную одежду, Александра Васильевича Суворова.

Генералиссимус, пытаясь заглянуть мне в лицо, спросил: «В каком звании изволите пребывать? Где сражались?». Узнав же, что я всего лишь капитан-лейтенант, а сейчас и вовсе обратился в писательское обличье, великий полководец утратил ко мне интерес. Но Папа Стив на старика не обиделся и с любопытством, не стесняясь, рассматривал его, стараясь разгадать эту далеко не понятую современниками и потомками личность.

Значит, оказалось их, без меня, разумеется — Сталин с Гитлером, Македонский с Бонапартом, Чингиз-хан с внуком и Суворов — семеро, и все уже сидели за столом, когда в дверях, сопровождаемый вахтером, появился восьмой, на удивление кряжистый мужик, похожий на медведя или на маршала Язова, как представляла Дмитрия Тимофеевича наша преподлейшая контора управления.

Широко ступая к столу, пришелец добродушно отмахивался от семенящего за ним вахтера.

— Да приглашенный я, приглашенный, — отговаривался восьмой участник. — Ну припоздал малость… Транспорт в вашей Москве не лучше, чем в нынешнем Киеве будет.

Сталин повел рукой, вахтер исчез, а здоровенный детина русский богатырь с открытым продолговатым лицом, которое несколько утяжелял крупный подбородок с такой милой для всех, кажется, женщин без исключения ямочкой, голубые, скорее стальные глаза смотрели зорко, откровенно оценивали окружающую обстановку и тех, кто в ситуации этой были действующими мужиками.

— Садитесь, князь, — просто сказал вождь, и я уловил в его тоне некую почтительность, которую можно было заметить у Сталина, когда он обращался к человеку, пусть и не занимающему некую иерархическую ступень, но по личной, сталинской, табели о рангах стоящий на высокой отметке.

«Кто это может быть? — прикинул мысленно Станислав Гагарин, пропуская мимо сознания княжеский титул вошедшего, в нынешнем раскладе это не имело для персонификации восьмого участника совещания никакого значения — русские полководцы, пожалуй, все были князьями, от двух Дмитриев, Донского и Пожарского, до Таврического и Моздокского Потемкина, Багратиона, Кутузова и уже присутствующего здесь князя Рымникского, Александра Суворова.

Неизвестный князь сел на свободное место против меня, дружески подмигнул, будто старому знакомому, и мне показалось, будто я встречался уже с этим человеком, хотя и понимал, что здесь современников быть не может, все они из Иного Мира, посланцы богов Добра, прибывшие защищать Россию сверхсущества, и на Земле они умерли давным-давно.

Поскольку товарищ Сталин не представил моего визави, я, стараясь сделать это незаметно, наклонился к плечу Александра, до уха его мне было не дотянуться, он наклонился тоже, и я спросил Македонского, кто этот человек.

— Князь Олег, — шепнул мне Саша.

Веселый ужас охватил меня. Как мне всегда хотелось встретиться именно с ним! Я ведь даже роман задумывал о легендарном Олеге…

— Тот самый? — на всякий случай переспросил Станислав Гагарин.

Александр Македонский, внимательно слушая доклад товарища Сталина о текущем моменте, подтверждающе кивнул.


— Слово и Дело! — сказал великий полководец. — Логос и Эргос…

Собственно говоря, Александр Македонский был в первую очередь не только завоевателем, а строителем нового государства, как Гитлер, Бонапарт, Сталин и остальные, кроме разве что Суворова, сидевшего сейчас вместе с ними за овальным столом малого конференц-зала.

Отец народов рассказал нам про обстановку в стране, о том, что Гражданскую войну сдержать не удалось, вспыхивают реальные обширные очаги боевых действий, а новые могут возникнуть в любом месте шестой части планеты, и не только на этой части.

— Зодчие Мира обеспокоены тем, что пламя войны из России перекинется на другие континенты, — сказал Иосиф Виссарионович. — Конечно, у них есть альтернативное решение, но у богов собственная психология, решения Зодчих Мира непредсказуемы даже для нас, их посланцев.

Поговорили о роли оппозиции в новых условиях. Товарищ Сталин отметил, что нерешительность левых, пустозвонство и шатание политического центра привели к тому, что социальная база сил, противодействующих оккупационному режиму поимевших власть «демократов», настолько узка, что не хватит места пяткой для прыжка опереться…

— Две роковых ошибки у тех, кто затеял вернуть власть русскому народу, — заметил Адольф Гитлер. — До сих пор у оппозиции нет лидера, нет вождя… У противников хоть и плохонький, искусственно созданный, надутый, как лягушка, которая вздумала состязаться с волом, но был. Сейчас его престиж упал почти до нуля, но очки, которые «демократы» набрали с ним вместе, еще не растрачены до конца.

А у оппонентов нет никого.

Каждый по отдельности взятый лидер более или менее хорош, мог бы сплотить нацию. Но беда в том, что их жутко много… Руцкой и Бабурин, Хасбулатов и Вольский, Константинов и Стерлигов, Зюганов и Павлов. Народ попросту запутался в именах!

— Боятся, что ежели появится один, на него обрушится «демократическая» пресса, а из ящика выльют ушат, помоев, — осторожно заметил я, сообразивший, что хотя Папа Стив и из Этого Мира, на роль полководца ему не потянуть, а вот в шкуре советника по идеологии пощеголять может…

Впрочем, и по части идеологии существа, сидевшие рядом со мною доками были, как говорится, на ять. Но местный, современный колорит Папа Стив мог учитывать профессионально.

— Волков бояться — в лес не ходить! — отрезал Адольф Алоисович. — Трусливый лидер изначально не может быть вождем!

— Это так, — наклонил голову Сталин. — Когда объявляешь себя вождем, надо заранее примириться с тем, что голова твоя, понимаешь, может оказаться на плахе…

— И еще, — сказал Гитлер. — Если уж мы участвуем в борьбе, надо чётко уяснить себе и довести до лидеров тех сил, которым мы помогаем, что подавляющему большинству русского народа уже давно успело надоесть состояние вечной тревоги.

Народ готов к борьбе! Ему нужен лишь вождь, готовый позвать на борьбу и указать цель, на которую должны быть направлены имеющиеся в распоряжении народа средства.

Но искусство истинно великого народного вождя вообще во все времена заключается прежде всего в том, чтобы не дробить внимание народа, а концентрировать его всегда против одного, единственного противника.

Русская патриотическая пресса указывает народу на десяток противников сразу. Здесь и компрадорская буржуазия, хотя девять из десяти россиян не знают значения слова «компрадор», и доморощенная мафия, и Международный валютный фонд, и продажное министерство иностранных дел, и генералы-спекулянты, жалкие лавочники-кровососы из комков, коррумпированные министры, телевизионные желто-голубые потаскушки, ЦРУ с Моссадом и Интеллидженс Сервис… Бог мой! Целый легион врагов!

«Конечно же, Гитлер прав, — подумал Станислав Гагарин. — Народ запутался, растерян, не знает от кого ему отмахиваться, кого брать на вилы, кому подпустить «красного петуха», кого вздернуть на фонари… Точно указать мишени — вот что!»

Адольф Алоисович, тем временем, продолжал:

— Чем более сконцентрирована, сосредоточена будет воля народа к борьбе за одну единую цель, тем более будет притягательным данное движение и тем больше будет размах борьбы.

Гениальный вождь сумеет показать народу даже разных противников, выстроив их на линии, как одного, подчеркиваю — одного! — врага.

Когда народ видит себя окруженным различными врагами, то для более слабых и нестойких личностей, незакаленных характеров это дает повод к сомнению и колебаниям, люди перестают верить в правоту собственного дела.

Как только привыкшая к колебаниям масса увидит себя в состоянии борьбы со многими противниками, в ней тотчас же возьмут верх «объективные» настроения. Тогда у нации возникает вопрос: может ли быть, чтобы все остальные оказались неправы и только ее собственный народ или ее собственные, в данном случае патриотические, движения были бы правы?

Это и наблюдаем мы нынче на политической арене в России.

«Неужели этого не понимают оппозиционные вожди? — подумал я. — Тот же Зюганов или Бабурин, которые производят впечатление интеллектуальных парней… Ведь если это известно мне, писателю средней руки, почему подобного не подозревают политолог Зюганов и юрист Бабурин?»

— Сомнение в собственной правоте, а такое сомнение неизбежно, если вокруг мельтешат многоликие ломехузы, парализует собственные силы, — продолжал бывший генсек национал-социалистической рабочей партии Германии. — Необходимо взять за одну скобку всех противников, хотя бы они и сильно отличались друг от друга! Тогда получится, что масса твоих собственных сторонников будет чувствовать себя противостоящей одному единственному противнику. Это укрепляет веру в правоту и увеличивает озлобление против тех, кто нападает на святое дело.

Адольф Гитлер сделал многозначительную паузу, улыбнулся, посмотрел на Иосифа Виссарионовича и сказал:

— А лучше всего персонифицировать врага, сосредоточить на одной личности, как блестяще сделал это мой друг Иосиф, когда я роковым образом развязал войну против Великого Союза арийских народов. Советские люди знали только одного врага — фюрера, Адольфа Гитлера. Вся огромная страна воевала против меня лично — и победила. Как бывший противник партайгеноссе Сталина я отдаю должное блестяще примененному им приёму.

И Гитлер церемонно склонил голову перед Вождем всех времен и народов.

— Ладно тебе, Адольф, насмешливо проворчал Иосиф Виссарионович. — Уймись! Не можешь ты без театральности, понимаешь… Твой доктор Геббельс, мой тезка, был достойным пропагандистским противником. Нам ли с тобой, давно ушедшим в Мир Иной, делить сомнительные лавры?! Предлагаю познакомить лидеров — противников временного оккупационного режима — с нашими соображениями. Кто возьмется за эту миссию?

Взгляды великих полководцев обратились ко мне.

VI

Труп разместился поперек ступеней эскалатора на правой стороне. Именно потому коротавшая последний час необременительной, но тягомотной вахты контролер Роза Степанова не видела мертвеца до тех пор, пока бездыханное тело не выехало ногами вперед подле стеклянной будки.

Остолбеневшая Роза Степанова рефлекторно, заученным движением остановила эскалатор и только затем закричала дурным голосом.

Скучавший на перроне милиционер Игорь Козленко бросился к ней стремглав.

Оттащенный в сторону труп был еще теплым. Да и судебно-медицинский эксперт установил, что смерть наступила в тот момент, когда убитый спускался вниз по движущейся безлюдной — время позднее! — лестнице.

Его застрелил некто, поднимавшийся навстречу, ударил из револьвера системы наган, на ствол которого был, разумеется, навинчен глушитель. Сообщения о таких комбинациях появились недавно в оперативных сводках, наган входил в моду среди новоявленных российских мафиози.

Но к обычной гангстерской разборке, которая стала в столице нормой, случай в метро не ладился никак. Во-первых, сыгранный на рояле уже мертвыми пальцами этюд, то бишь, отпечатки пальцев трупа облегчения оперативникам-ментам не принесли: убитый таким лихим способом мужик к уголовному миру не принадлежал, по крайней мере, на крючок дактилоскопической экспертизы прежде не попадался.

Во-вторых, манера не подходила. Гангстеры Смутного Времени любили подражать чикагским коллегам: гонялись друг за другом на лимузинах, херачили в соперников из автоматов, взрывали витрины валютных магазинов, шумели во всю ивановскую, дабы и себя показать, шорох произвести и неизвестно кого запугать, морально зафуячить.

Российский люд очередью из калашника удивить теперь было трудно, а спецотряды с Петровки и улицы Огарева стреляли из автоматов не хуже бандитов, действовали с умом и вполне профессионально.

Тот факт, что наган с глушителем всё чаще попадался у мафиози, ничего конкретного не выявлял. Такая машинка могла быть у кого угодно, даже у официальных органов, ибо те конфисковывали оружие целыми арсеналами и регулярно.

Наводило на некое объяснение иное. Убитый был известным в Останкине усатым и голубоватым журналистом, а до того подвизался на роли одного из оголтелых дикторов-ведущих, поливавших дерьмом различных оттенков и степеней пахучести так называемых национал-патриотов, народную прессу, трезво и пророссийски мыслящих депутатов, а также невзоровских и прохановских наших.

Возникла версия: убрали в порядке мести. Долгожданное, мол, возмездие, террористический акт идейной окраски.

Стали глубже изучать личность жертвы, ибо опытные оперы и следователи из прокуратуры не верили, что оппозиция даст себя по-глупому так подставить. И тут открытия ахнули, что называется, дуплетом, а точнее — залпом.

Во-первых, установили — точно голубым оказался парнишка, и со стажем, специальный клуб содержал на дому с филиалом на роскошной даче, каковую купил неизвестно на какие шиши еще в девяностом году. И кличку имел — Щекотунчик, из-за усов, значит…

Во-вторых, баловался порошком, об этом узнали случайно, на даче и в квартире оказалось чисто. Либо наркоту тщательно прятал в другом месте, либо другие почистили хавирухазу сразу после убийства.

Выявили его дружков-любовников, но поскольку теперь педерасты, заполонившие коридоры власти стараниями «всенародно любимого» президента, были на дем-олимпе в достоинстве и чести, обвинение предъявлять было не в чем. Потому творческих гомиков отпустили по домам, не забыв дико перед ними извиниться.

Следствие зашло в тупик.


26 августа 1993 года, в четверг, я находился в селе Старый Мерчик. Поднявшись с постели около семи часов утра, я совершил туалет, выпил кружку горячего чая, заправленного медом и вишневым вареньем, и вышел за ворота дома, в котором третий день пребывал в счастливом одиночестве.

Повернув налево, решил идти, как говорится, куда глаза глядят, дабы устроить себе моцион, размяться после сна, настроиться на работу, заодно и окрестности посмотреть, ибо в этой стороне я еще не был.

Минут за двадцать добрался до следующего села, оно называлось Доброполье, прошел в его центральную часть, где обнаружил фельдшерско-акушерский пункт, почту, контору колхоза с поблекшим и облупленным лозунгом «Опозданиям и прогулам — заслон!», кирпичную школу, построенную в 1966 году, о чем свидетельствовали цифры на фронтоне.

С фронтона же благожелательно и лукаво смотрел на меня Владимир Ильич, его добротный и ясный портрет был выполнен в мозаике, что называется, на века, и я на мгновение представил бригаду кравчуков, плющей, чорновилов и прочих драчей, кои зубилами ковыряют лицо вождя мирового пролетариата.

Бредятина, конечно, но потенциальные возможности у подобного рода расклада имеются, это точно…

Со мной здоровались селяне, и я радовался тому, что сей обычай в деревне еще не избыл. Говорили по-русски «здравствуйте», а я отвечал «добрый день», как обычно здороваюсь, скажем, на Власихе, хотя и знал, что такой ответ звучит, как чисто украинское приветствие, так со мной здоровались в Карпатах.

Третий день я не слушал радио, не смотрел в лживый ящик, а уж газет свежих не видел с неделю.

И мне было неясно, в каком из миров нахожусь, в том, где из попытки демрежима воспользоваться второй годовщиной событий в Москве и захватить беспредельную власть в стране ничего не вышло, или в ином, где президента отстранили от власти, и началась в России масштабная Гражданская война.

На этот счет Станислав Гагарин особливо и не переживал. Он хорошо теперь знал, что и в том, и в другом случае находится под опекой Зодчих Мира, и если никто из их посланцев Папу Стива в Старом Мерчике не потревожил, значит, ему предписано сочинять роман, записывать те события, участником которых я уже был, размышлять о бытии, философии порядка, происках зловредных ломехузов, так оживившихся с приходом к власти системы, которую прохановская газета-забияка «День» задорно и упрямо именует ВОРом — временным оккупационным режимом.

Возвращаясь к пристанищу на улице, носящей имя Надежды Константиновны, я завернул на кладбище и со светлыми скорбными мыслями постоял у могилы мамани, вызвал образ ее, повспоминал кое-чего, в который раз поблагодарил за то, что зарядила она меня с детства именно так, а не иначе.

— На высоте, на снеговой вершине Я вырезал стальным клинком сонет, — шептал я бунинские строки. — Проходят дни. Быть может, и доныне Снега хранят мой одинокий след.

На высоте, где небеса так сини, Где радостно сияет Зимний свет, Глядело только солнце, как стилет Чертил мой стих на изумрудной льдине.

И весело мне думать, что поэт Меня поймет. Пусть никогда в долине Его толпы не радует привет!

На высоте, где небеса так сини Я вырезал в полдневный час сонет Лишь для того, кто на вершине.


…Уже позднее утро. Геннадий еще не приехал, хотя обещал, но меня это не тревожит, я нервничаю, если не выполняю намеченный сочинительский урок, хотя мне доподлинно известно, что если не пишется сию минуту, то новые строки возникнут в сознании час или два спустя. Не пишется, значит, мысль еще не оформилась и не готова лечь на бумагу, пусть ее, пусть пропечется, подрумянится в том горне, тигле, доменной печи, которая условно зовется в психологии подсознанием.

А пока, изготовив и схарчив завтрак, я сижу на кухне и читаю книгу о декабристе Якушкине, который в отличие от Рылеева, к примеру, да и других, спешивших расколоться героев Сенатской площади, не назвал ни одного имени.

Таких вот людей и следует изображать сегодня на знаменах Новой России.

Хотел было включить радио, но передумал. Если буду нужен — меня позовут…

Решительно встаю из-за стола, за которым завтракал, и перехожу в горницу, где разложена вот эта рукопись.

…Честь дороже присяги, а нравственность, определяемая внутренней совестью, выше веры.

Именно эти понятия могут — и должны! — заменить религию и старомодного бородатого боженьку, пусть при этом я и буду впредь — в знак уважения к традиции, не больше — писать его имя в литературном тексте с большой буквы.

Именно исходя сими соображениями будет руководствоваться Станислав Гагарин, создавая в недалеком времени этическое учение философии порядка.

Герцен утверждал, что если в сочинении речь идет о «чем-нибудь жизненно важном», то можно излагать сие «и без всякой формы, не стесняясь», и — добавлю от себя — не стесняя повествование некими законами и соображениями жанра.

К этому я пришел самостоятельно, когда принялся за «Вторжение», да и «Мясной Бор» уже писал вне рамок батального жанра. Но вот «Страшный Суд», увы, не полез в привычную клетку «Вторжения» или «Вечного Жида», что меня несколько смущало, покудова не придумал параллельный мир и как бы бессюжетную манеру изложения.

Но это на первый взгляд кажется, будто в «Страшном Суде» нет сюжета. Просто-напросто роман не привычен читателю, да и мне тоже, до конца так и не избавившемуся от некоторого чувства вины перед современниками, приученными к классическим завязкам, кульминациям и развязкам.

Конечно, я и привычным порядком умею писать, наверное, доказал собственную способность двумя десятками — или сколько их там?! — книг. Но во мне уважение к традициям всегда уживалось с диалектическим стремлением эти традиции нарушить. Нет, не нарушать, а тем более разрушать старые. Я бы применил здесь гегелевский термин aufhebung — снятие, диалектическое отрицание, о котором говорил мне Адольф Гитлер, беседуя об искаженном переводе «Коммунистического Манифеста».


Выше я упоминал уже, что не включал ни радио, ни телевизор, но поднимаясь с двумя ведрами воды из нижней части кустовского участка, где располагался колодец, ничуть не удивился, услыхав доносящуюся из распахнутых дверей популярную мелодию Первого концерта для фортепьяно с оркестром, сочиненного Петром Ильичом Чайковским.

Взглянув по привычке на циферблат «командирских», я зафиксировал без нескольких минут одиннадцать, время московское.

«Приехал Геннадий, — досадливо подумал Станислав Гагарин, — и включил средства массовой информации на полную залупу…»

Честно признаться, я наслаждался одиночеством и был бы рад, если бы зять приехал в село только в субботу, всего за несколько часов до отхода поезда в Москву.

Приготовив приветствие на украинской мове, от которой харьковчане, да и другие русские в незалежной и самостийной, особливо в Крыму, Киеве и Донбассе, приходили в глухое бешенство, с ведрами в руках я поднялся по ступенькам на крыльцо, вошел в кухню, потом в горницу, но декана ХИИТа не обнаружил.

В некотором недоумении я позвал зятя по имени, потом мысленно стукнул по лбу и обматерил Станислава Гагарина, несообразившего, что никакого доцента Харьковского института инженеров транспорта здесь и быть не может, ибо жигуленок его во дворе отсутствует, и Геннадия Кустова в природе здешней не существует…

Но приёмник, старенькая вэфовская «Spidola», и черно-белый «Рассвет» работали, исправно транслируя Первый концерт, да еще в исполнении Вани Клиберна, я определил это по его характерному удару по клавишам в первых аккордах тех кусков, когда инициатива от оркестра переходила к фортепиано.

На экране менялись подмосковные пейзажи, я отметил виды Кускова, Архангельского, Абрамцева, потом возникла останкинская башня, и музыка стихла.

«Кто же включил технику? — недоумевал Одинокий Моряк. — Ведь не соседи же — Николаевна или левая Валентина — хозяйничали дома…»

Мысль о соседках была абсурдной, оставалось предположить, что Папа Стив сам это сделал, уходя вниз за водой, а пока шествовал мимо убранных картофельных грядок, плохо зреющих в этом году помидоров и высоченных подсолнухов, то попросту чиканулся, отрубился, физданулся о какую-нибудь амнезию, либо иную психическую мудёвину, в некий провал угодил…

«Что-то с памятью моей стало», — хотел я пропеть шутовским тоном, чтобы ёрничаньем ослабить шок от несвойственной мне забывчивости, и тут заметил, что «Спидола» и «Рассвет» отключены, никак не связаны с электрической сетью Старого Мерчика и работают хрен его знает на какой энергии.

— Слава тебе, Господи, — вслух, облегченно вздохнув, воскликнул Станислав Гагарин. — А мне, грешным делом, склероз померещился…

Надо ли объяснять читателю, что автор читаемого им романа, настолько привык к сверхъестественным явлениям в его повседневной жизни, что работающий, но отключенный телевизор, смущал его куда меньше, нежели собственная элементарная забывчивость, от которой не застрахован любой человек.

Тем временем, на экране возник циферблат, стрелки подобрались к одиннадцати, и появившийся диктор, союзный депутат Александр Крутов, сосланный на подмосковные передачи, доверительно поздоровавшись, но тут же посуровев лицом, сказал:

— Передаем фронтовые новости…

«Твою мать, в алидаду, в шпигат и лунный параллакс! — чертыхнулся Папа Стив. — Так где же, в каком мире я нахожусь? И был ли в Москве переворот двадцать первого августа…»

— Как нам только что сообщили из Екатеринбурга, — сказал Крутов, — сторонникам бывшего президента, находящегося где-то в Свердловской области, удалось захватить штаб Уральского военного округа и передающую ретрансляционную станцию, в центре города. Станция передала экстренное сообщение бывшего президента, записанное на пленку. В нем уральский затворник угрожает взорвать Белоярскую атомную электростанцию, если в Москве не будет выполнено его требование о немедленном роспуске Верховного Совета.

Ультиматум бывшего секретаря обкома опирается на милицейский батальон, командир которого, подполковник Морозенко, выражая преданность свергнутому Съездом народных депутатов гауляйтеру-вождю, заявил, что его орлы блокировали подходы и подъезды к Белоярке, установили вблизи атомных реакторов мощные фугасы.

«Вот это финт! — присвистнул Одинокий Моряк. — Они же с ума посходили…»

— Южно-Уральская республика, город Челябинск, — продолжал говорить диктор, — потребовала от северных соседей арестовать шантажистов и заявила, что если в течение двадцати четырех часов их бывшего хозяина не изолируют, республика будет считать себя в состоянии войны со Свердловской областью, без дополнительного объявления о начале боевых действий.

Я вспомнил, что от столицы Среднего Урала до Челябинска чуть побольше двухсот километров, часто доводилось ездить туда, поскольку издавался в Южно-Уральском издательстве, и прикинул, сколько часов понадобится танкам с Тракторного завода через бажовскую Сысерть домчать до южных рубежей Екатеринбурга.

«О чем ты думаешь, Папа Стив? — спросил я с ужасом самого себя. — Ведь это же чистой воды абсурд… Какая война между двумя уральскими областями, которые исконно дружили между собой, какие танки?!»

Но угроза взорвать Белоярскую была нешуточной… Еще и этот козел по фамилии Морозенко возник! Откуда он взялся в центре России с такой кличкой?

Преданный, видите ли, законно избранному президенту… Так его и сместили с поста на вполне законных основаниях, легитимно, как модно сейчас выражаться. Раньше матерно выражались, а нынче на иностранный манер: брифинг — фуифинг, консенсус тебе в задницу, саммит твою налево, еще и через плюрализм сношаются, есть такой способ, легитимный, одним словом…

Да, Белоярская атомная — это серьезно.

А ведь я там бывал-перебывал, роман хотел написать про атомщиков-энергетиков, материал уже собирал, да начальству не понравилось, что много вопросов про безопасность станции задаю. Вскоре дали понять: роман про ихнюю жизнь руководство не интересует.

— Чукотская республика поддержала ультиматум президента, — на полном серьезе сообщил Александр Крутов и даже не ухмыльнулся при этом, выдержанный, собака, молодец, крутой профессионал этот парень. — В Верховный Совет Российской Федерации из Анадыря поступила телеграмма за подписью чукотского президента Красногора-Энурмина. В телеграмме говорилось: «Если ультиматум всенародно любимого президента России не будет принят, Чукотка отделяется от России и становится частью территории американского штата Аляска».

На эту нешуточную угрозу я даже не прореагировал, восприняв как неумный анекдот про бедного чукчу, который не читатель, а писатель… Откуда мне было знать, что два десантных корабля с сотней морских пехотинцев в сопровождении эскадренного миноносца уже подошли к бухте Провидения и готовятся к высадке в тамошнем порту, а еще два фрегата идут полным ходом в устье Анадырского лимана, чтобы занять по просьбе местных властей, ощутивших вдруг духовную близость с соседней Аляской, столицу национального округа, пардон, именуемого теперь республикой.

«Видит ли Вера этот кошмар? — подумал я о жене, оставленной на Власихе, вспоминая ее страхи, нежелание ехать на отдых в Сочи, куда отправлялась вместо нас мой бухгалтер Лина Яновна, и вдруг пронзила мысль: ведь Белоярка всего в полусотне верст от Екатеринбурга! Если эти ублюдки рванут станцию… Двухмиллионный город под смертельной угрозой! А в нем живут мои и Верины близкие, да и вообще русские люди.

— Республики Поволжья, Русского Севера, Центральной России серьезно обеспокоены заявлением бывшего президента и призывают его к благоразумию, — продолжал докладывать с экрана телевизора диктор. — Исполняющий обязанности министра обороны, генерал Лебедь заявил, что отдал необходимые распоряжения командиру десантных подразделений, которые уже на подлете к месту предполагаемого конфликта.

Совет Безопасности, срочно собравшийся на экстренное заседание в Нью-Йорке, вынес решение предложить Верховному Совету России созвать Съезд народных депутатов и отменить импичмент президенту России, вернуть его в Кремль, обеспечив все гарантии на получение чрезвычайных полномочий.

Войска Северо-Атлантического союза находятся в состоянии готовности номер один. В конгрессе Соединенных Штатов положительно отнеслись к предложению американского президента о возможной частичной мобилизации резервистов.

Министерство обороны Японии не опровергло сообщение информационного агентства Цусида о высадке воинских подразделений в сахалинских портах Холмска, Невельска и Корсакова, а также о повторном десанте на Курильские острова — Кунашир, Шикотан и Итуруп.

Президент Приморской республики заявил, что Тихоокеанский флот сумеет дать потомкам хищников-самураев достойный отпор.

На острове Окинава сосредоточены американские самолеты, готовые в случае конфликта Приморья с союзником Соединенных Штатов — Японией бомбить Владивосток, Находку, Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре, Советскую Гавань и город Уссурийск, где сосредоточены внушительные людские контингенты российской армии.

— Таковы последние новости вкратце, — сказал Крутов. — А теперь посмотрите документальный фильм-репортаж, снятый нашими корреспондентами в различных районах Российской Державы.

Когда я оказывался в рациональном, что ли, нашем мире, который еще не взорвался — пока! — полнокровной и кровавой Гражданской войной, меня охватывал страх и смятение.

Появились они, когда забастовали вдруг шахтеры Донбасса, а я увидел, что про эти события мною написано три недели назад. Потом события на Черноморском флоте, про которые я сочинил за две недели до того, как они развернулись в натуре.

Были и другие, крупные и мелкие совпадения, вроде наёмников-авиаторов, деталей первомайской демонстрации, на которой я не был, но неким образом знал подробности, о них мне стало известно уже после того, как я изобразил наше со Стасом Гагариным и Гитлером участие в походе по Ленинскому проспекту.

Тогда и пришло ко мне опасение: как бы не повредить Отечеству, русскому народу собственным сочинительством. Ведь задумывавшийся как предупреждение роман «Страшный Суд» мог материализоваться, увы, и стать провозвестником вселенской катастрофы.

И когда я в одиночестве Старого Мерчика с нарастающим беспокойством слушал бесстрастно передаваемую Крутовым информацию о развернувшихся в России событиях, меня вдруг охватил нервный озноб. Я вспомнил, как во время работы над романом «Вторжение» товарищ Сталин говорил мне, что Зодчие Мира имеют право вмешиваться в земные дела напрямую. Но боги добра в состоянии сделать явью любой вымысел художника. И если Станислав Гагарин сочинит повесть или сценарий фильма «Парни из морской пехоты» о захвате бандитами теплохода «Великая Русь» со счастливым концом, Зодчие Мира сделают так, чтобы конец этой истории был на самом деле благополучным.

«А как же иначе? — с усиливающейся тревогой подумал Одинокий Моряк. — Действует ли сейчас сей этический принцип? Ведь сначала я придумываю, а затем события происходят… Но счастливых концов все меньше, по сути дела они вообще перестали присутствовать в нашей безумной жизни…

Но всё происходит так, как я сочиняю! Может быть, начать придумывать по-иному? Мол, общий порядок, единение добрых сил, победа национальной идеи, возрождение России, а умиленные всеобщим миром Хасбулатов и Шумейко, Руцкой и Глеб Якунин плачут светлыми слезами радости на плечах друг у друга… Но так у меня не получится, черт возьми! Рука моя выводит вовсе иные сюжеты… И некая сила превращает писательские байки в реально свершающиеся кровавые эпизоды!»

И тут меня будто по голове пыльным мешком ударили, образно выражаясь… А как ежели не с ведома Зодчих Мира, предоставивших мне цензурный imprematur, пишу я провидческий роман? Что, если рукой моею водят Конструкторы Зла, умеющие, мне думается, с таким же успехом, как и боги добра, материализовать писательские идеи… Не могло ли случиться так, что я давно превратился в ломехузу и выполняю недобрую волю тех, кто заменил у меня сознание, превратил в орудие распада, средство грядущего разрушения и катастрофы?

Станислава Гагарина бросило в жар от вполне очевидной возможности, он в отчаянии заметался по комнате, выскочил на крыльцо, по тропинке сбежал вниз, к колодцу, постоял там, охлаждаясь под противно моросящим дождем, затем медленно пошел к дому, в котором невключенный в сеть телевизор передавал репортажи о всероссийском несчастье.

VII

Старый писатель давно не держал в руках охотничьего ружья.

Мастер исключал для себя убийство живого и лет десять еще назад, до проклятой и ненавидимой им перестройки, спрятал лихой пятизарядный карабин с нарезным стволом в чулан, куда складывал рукописи и архивные материалы.

Карабин подарил ему первый секретарь Вологодского обкома партии, подарил в тот день, когда писателя ввиду больших его заслуг перед земляками — он прославил родную деревню на весь Великий Союз — избрали членом областного комитета КПСС.

После конференции они в узком кругу отправились охотиться на косулю, по известным правилам, с лицензией на убийство. Эту сцену признанный «деревенщик» собирался освоить в новом романе, задуманным им из партийной жизни.

Охота была удачной. Сочинитель снял косулю за двести метров. Пуля угодила в сердце, и когда на лесном кордоне егери разделывали бедолагу, мужики цокали языком и восхищенно говорили именитому земляку: «Королевский выстрел!»

Но старый писатель — хотя какой он к ляху был тогда старый, едва за пятьдесят перевалило! — лишь слабо улыбался и казался удрученным. Его и шумное застолье в окружении первых лиц области, и искренние их поздравления и вкусное — язык проглотишь! — жаркое из нежного мяса косули не расшевелили. Он помнил ее глаза, как укоризненно смотрела мёртвая косуля на удалого стрелка, когда возвращались компанией в уютном домике на полозьях, прицепленном к трактору-вездеходу.

Тогда и дал себе крепкий зарок не стрелять больше дичину, не губить живую душу — летает ли эта душа, бродит ли по лесу, шумно ломая валежник, скачет ли сторожко по осеннему жнивью.

Карабин, предварительно смазав щедрее — он любил в деле порядок — спрятал в чулан, потом и забыл о нем. Ходил на рыбалку, как бы допуская, в языческом отношении к природе, что душа у хладнокровных рыб отсутствует вовсе.

Так бы и пролежал карабин в укромном местечке, а затем достался бы племяшам, а может быть, и оказался в мемориальном музее писателя, вологжане уж точно бы земляку его соорудили, только наступили после явления народу Меченого Антихриста и вовсе для России черные времена.

Народный избранник в Великом Союзе, он отошел после беловежской измены от политических дел, пытался написать новый роман. Только роман не пошел. Выгорела душа старого писателя, не могла родить она свежее слово, а затертыми, слепыми словами сочинитель не пользовался никогда, да и не сумел бы написать проходную вещь, потому как был художником милостью Божьей.

Мастер перестал ездить в Москву, по доносящимся слухам зная о рыночном бардаке и беспределе, который воцарился в Союзе писателей и Литературном фонде, не писал статей против тех, кого первым в России окрестил ломехузами, вёл затворнический образ жизни, да, впрочем, интервьюеры и не ломились к нему толпами, как прежде. По привычке читал газеты, не продавшиеся Мамоне и не предавшиеся люциферовым соблазнам, хотя в Вологду они приходили с большим опозданием, а после скандального съезда, отстранившего его от власти предводителя ВОРа — временного оккупационного режима, и вслед за отделением Вологодской республики от московского центра, столичные газеты напрочь исчезли из его жизни.

Он пытался образумить земляков-сепаратистов, трижды ходил толковать в областные присутствия — теперь республиканский Дворец власти — но тщетно.

Тогда старый писатель покинул городскую квартиру и поселился в родной деревне, благо загодя оформил на собственное имя домишко. Теперь, по нынешним временам, ему бы никаких шишей на подобное действо не достало.

Здоровья писатель был крестьянского, крепким родился мужиком, хотя и небольшого росточка. В деревне он с головой ушел в работу по хозяйству, копал огород, что-то сеял, полол сорняки, убирал урожай, готовил соления на зиму, косил траву, а затем сушил ее на сено для соседской коровы, чтоб без затей пользоваться молоком от буренки.

Уединившийся от суетного и безумного мира, Мастер намеренно изнурял себя физической работой, чтобы перед сном прочитав пару-тройку страниц философской книги — художественную литературу сочинитель-отшельник не жаловал больше — забыться до утра, а затем снова бродить по двору, подыскивая работу или переделывая ту, что закончил намедни.

Деревню он покинул и вернулся в город, когда узнал от бывшего председателя сельсовета, ставшего старостой деревни, что в Вологду прибыли «голубые каски».

Ничего путного староста объяснить не мог, и по словам его выходило, что их собственные правители пригласили войска Соединенных Наций для охраны «демократии и во имя личной безопасности законного правительства Вологодской республики» от покушений со стороны красно-коричневых смутьянов.

— А как же Москва? — спросил ошарашенно писатель, не в силах поверить в бредовую новость.

— А что нам Москва?! — бесшабашно ответил глава деревенской власти, подозрительно блестя глазами, запах сивухи, исходящий от него, писатель давно уж покончивший с жидким дьяволом, учуял в начале разговора. — У нас теперь, Иваныч, суверенитет…

Последнее слово выговорить староста так и не сумел, пытался сказать еще нечто, но знаменитый земляк его отмахнулся, как от надоедливой мухи, заспешил прочь.


…Достав карабин из чулана, он внимательно осмотрел его и одобрительно хмыкнул: карабин выглядел будто с оружейного завода.

Патронов хватало, но писатель взял с собой только четыре обоймы, заложив пятую в магазин.

«И эти-то расстрелять не сумею», — мысленно усмехнулся Мастер, но изменить крестьянской привычке быть запасливым на случай не мог.

Перед Дворцом республики, как пышно именовали теперь административное здание в вологодском центре, стоял трехэтажный памятник старины. Не то чтобы шедевр архитектуры, но построен был в прошлом веке, и уже потому охранялся законом.

Старый сочинитель хорошо знал этот дом, поскольку в нем размещались культурные учреждения, в которых ему приходилось бывать, известно было и как подняться по черной лестнице на крышу, под которой скрывался серьезный добротный чердак со слуховыми окнами, выходящими на площадь.

А на площади менялся караул.

Солдаты в голубых касках охраняли теперь вологодских сепаратистов, отделившихся от России и трепетавших сейчас за собственные шкуры.

Сейчас отделенцы спешным порядком оформляли вступление в Лигу Соединенных Наций, уже наметили представителя от Вологды в Нью-Йорк, в Совет Европы вознамерились вступить, в Атлантический оборонительный — от России? — союз подали заявку и затвердили закон о продаже недр, лесов и земель богатеньким буратинам из-за кордона.

А пока их охраняли иноземные солдаты.

В ограниченный контингент первого отряда мирных оккупантов входили представители штатовской морской пехоты.


Разводящий караула, сержант Майкл Джексон привел двух парней к парадному подъезду республиканского Дворца и готовился увести с поста рядового Стива Донелли, из штата Арканзас, и Джима Картера, рослого негра из Луизианы.

— Не соскучились еще, мальчики? — приветливо спросил — он умел ладить с парнями — славный, разменявший уже третий пятилетний контракт, Майкл Джексон. — Ничего, отдохнете немного, и двигайте в валютный бар «Форчун» на улице Красной Гвардии. Там такие белокурые аборигенки! Только глянешь — сразу из штанов рвётся…

Улицу Красной Гвардии то ли позабыли, то ли не успели переименовать, и теперь там, как грибы, вырастали веселые заведения-вертепы для иностранцев и тех вологодских, у кого шелестели баксы.

В России — пардон, в Вологодской республике! — Майклу Джексону нравилось. За пять-десять долларов снимал любую девицу, до них сержант был великий охотник, содержавший в коллекции не только белых женщин, но и всех тонов и оттенков радуги, от высоких и статных, фиолетовых нигериек до миниатюрных, карманных лаотянок и пугливых, но забавных в любовных утехах жительниц Крокодильего архипелага.

В этой стране Майклу Джексону жилось спокойно и безмятежно. Да и платили через Лигу Соединенных Наций довольно, хватит на шикарный отпуск в каком-нибудь Акапулько, где сержант намеревался пополнить коллекцию потомками инков или ацтеков, словом, отведать индейской перчинки.

Меж тем, старый писатель безошибочно выглядел в нем старшего наряда и потому решил открыть счет с Джексона-бедняги. Мастер понимал, что без сержанта иноземные солдаты по первости замельтешат и тем облегчат задачу.

Сочинитель выцелил Джексона в голову, но почувствовал неловкость от того, что, всегда воспевая человеческий разум, он в сотую долю секунды разрушит сейчас изобретение Божье…

Старый писатель вздохнул и передвинул мушку, видимую в прорези прицела, с голубой каски Джексона на его широкую грудь.

Выстрелил сочинитель удачно. Пуля пробила Джексону сердце и, натолкнувшись на позвоночник, осталась в теле сержанта.

Охотник передернул затвор, освобождая патронник, дослал новый заряд и удовлетворенно хмыкнул. Он понял, что попал в цель, еще до того, как первая его жертва без стона и суетливых жестов рухнула на гранитные ступени Дворца республики.

Второй пулей старый писатель — он опять целил в сердце, но завысил прицел и попал в шею, разорвав сонную артерию — второй пулей он убил так и не сменившегося с поста Стива Донелли, рыжего здоровяка из Арканзаса, которому теперь никогда не удастся снять русскую девочку за пятерку «зеленых».

Его напарник, вертлявый полукровка, в коем смешалась кровь пуэрториканки и прибывшего из Сицилии мафиози, звали его Саймоном Вазачо, быстрее других сообразил неладное и метнулся внутрь здания, которое прислали его охранять с других берегов Атлантического океана.

Старый писатель послал ему вслед третью пулю, но Саймон оказался резвее, успел прошмыгнуть за дубовую дверь, и пуля расщепила ее, деревянной занозой повредив полукровке щёку.

Чертыхнувшись, Мастер примерился к одному из тех оставшихся двоих, которые метались на открытом месте, размахивая пистолетами и безумно вопя от понятного страха, ничего не умея объяснить толком прибежавшим в тревоге местным милиционерам.

Но слово «террорист» уже возникло в сознании тех и других, оно прозвучало в воздухе, разнеслось по телефонам и воплотилось в приказ, который получил молодой лейтенант, недавний выпускник Ленинградской школы милиции, прибывший на отработку в родной город…

— Давай на чердак, Дима, — сказал ему начальник охраны правительства, куда лейтенанта определили на службу. — Ты у нас шустрый… Начни с дома напротив!

А террорист меж тем пытался поймать в прицел оставшихся в живых американцев, но сделать это было трудно, их то и дело закрывали мечущиеся по ступеням Дворца милиционеры, санитары удивительно быстро подоспевшей «скорой», выскочившие из здания чиновники и просто зеваки.


Барри Шеридан он достал-таки пулей в бедро, а Джиму Картеру продырявил череп вместе с голубой каской, отбросив былое стремление стрелять захватчиков только в сердце.

Других иноземцев на площади не было видно, и старый писатель отложил пустой карабин.

Проделанная работа была трудной, но только физически трудной. Ни угрызений совести, ни раскаянья в собственном сердце Мастер не находил.

«А вот косулю было жалко», — подивился старый писатель.


Когда Дима-лейтенант с макаровым в руке тыкался в перекрытия чердака, старый писатель спиной почувствовал, как подбираются к нему с тыла, и потому сменил позицию, не забыв вложить в магазин вторую обойму.

Из-за кирпичного прямоугольника трубы он увидел молоденького милиционера с пистолетом, смешно вытягивающего шею в попытках разглядеть что-либо в хаосе балок и чердачных креплений.

Дима не видел разыскиваемого террориста.

Зато бывший охотник, пусть глаза его и ослабели с возрастом, хорошо различал еще мальчишескую, угловатую фигуру милиционера, он уверенно и прочно держал Диму на мушке и готов был выстрелить, и промахнуться не было никакой возможности, но старый писатель, убивший иноземных солдат, не мог выстрелить в этого, пусть и вооруженного, пусть и явившегося убить знаменитого земляка желторотого вороненка.

Его палец лежал на спусковом крючке карабина, но Мастер даже не попытался ни разу ласково потянуть за него…

А Дима неожиданно исчез.

Лейтенант шестым, звериным чувством он ощутил, как целятся в него из карабина, хотя и не видел охотника.

Дима, крадучись, где сгибаясь в три погибели, где попросту на карачках, снова зашел сочинителю в тыл, и едва рассмотрев его приземистую фигуру, застывшую с карабином, выстрелил в спину недоумевавшего писателя два раза.

Когда Дима-лейтенант перевернул труп к себе лицом, и осветил фонариком, он сразу узнал, кого поразили пули.

— Как же так, — громко воскликнул плачущим голосом Дима. — Мне ведь про террориста говорили… Кого же я убил!? Террорист, мне сказали, прячется на чердаке… Террорист!

Но старый писатель был еще жив. Мастер услышал последнее слово, пожалел, что не сочинит уже рассказ с ёмким таким заголовком, улыбнулся праздной неисполнимой теперь идее.

И умер.

VIII

Город Хмельницкий в прежней Державе назывался Проскуров.

Это был уездный городишко Подольской губернии почти на двадцать три тысячи аборигенов, причем слабого полу, в Проскурове находилось на четыре тысячи шестьсот пятьдесят одну даму меньше, нежели представителей не лучшей части населения земного шара.

В семнадцатом веке здесь, на низменной долине реки Плоской, впадающей в Буг, на окружающих городок возвышенных холмах, потому заинтересовавший нас географический пункт и назывался поначалу Плоскуров, в этих плодородных местах прокатилась казацкая смута, и край был значительно опустошён и разрушен.

Но в 1795 году, в том же году, когда в далеком отсюда Кенигсберге философ Кант сочинил трактат «К вечному миру», Проскуров, заменивший в имени букву, присоединился к России.

Спустя сто лет на сорок процентов проскуровцы были евреями, а остальная часть состояла примерно поровну из католиков и православных.

Один костел, две церкви, восемь синагог и еврейских молитвенных домов, двухклассное городское училище — вот и все духовные университеты.

Сахароваренный завод, пара мукомольных предприятий, три завода растительного масла, три кирпичных завода и четыре заведения минеральных вод при двух городских типографиях да еще кое-какая мелочь — вот и вся промышленность города.

Потом случилась революция, с нею пришли игры в суверенитеты вплоть до отделения, и богатая черноземом и подземными ключами Подольская земля перешла от интернационалиста Ленина к националисту Пилсудскому, увы…

В тридцать девятом году Подолию справедливо вернули России, а после войны город стал областным центром и называли его теперь уже именем славного Богдана, который лихо порезвился в этих краях, спасая собственный народ от местных ломехузов, создателей Антисистемы — по Гумилеву! — для геноцида украинцев.

История не сохранила версии, почему пал выбор на Хмельницкий, были, верно, были некие астрономические расчеты, но именно здесь, в окрестностях города, на холмах, окружавших Плоскую речку, разместили дивизию баллистических изделий.

Состояла дивизия в Винницкой армии и после беловежской измены автоматически оказалась для России за кордоном.

Присягу на верность «самостийной и незалежной» офицеры-ракетчики РВСН не принимали, они однажды уже поклялись в верности Великому Союзу, приказы и получку по-прежнему получали от подмосковной деревни Власиха, где размещался Главный ракетный штаб, но заложниками дуроломной политики «першего гетьмана», а в прошлом секретаря ЦК, сидевшего на крючке ущирых отделенцев, хмельницкие и другие повелители грозных изделий, размещенных на южно-русских землях, заложниками они стали, это точно…

Сведущие люди знали, что ни Киеву, ни Жмеринке с Бердичевым, ни, тем более, Одессе, ни одну ракету со штатного места не запустить. Ракеты управлялись из России, а «самостийники» элементарно блефовали, хотя ракеты им, конечно же, полагалось передать, так ведь оно и было оговорено в дни предательского развода.

Но кто из обывателей Великого Союза, а ныне пошлого конгломерата непонятного сорта ублюдочных государств, понимал-разбирался в системе управления Ракетными войсками стратегического назначения?

А дуремары с висячими усами и оселедцами на макушке, разодетые в расшитые крестиком дюже патриотичные рубахи нагнетали и нагнетали страхи, морочили головы мировому сообществу и собственной избирательской массе, щекотали днепровской амбицией таких же, как они сами, кремлевских охлократов, сравнявшихся количеством извилин с бабулею Тортиллой.

Жизнь проскуровских, волынских и донецких, ныне не залежных вильных граждан становилась все беднее, а шантаж вокруг боеголовок с урановой начинкой разгорался жарче.

Кто сказал, что и незаряженное ружье раз в год обязательно стреляет? А когда патроны в стволах, а за курок то и дело лапают обалдевшие от безнаказанности пальцы, то рано или поздно неумолимый Рок врежет седовласым шалунам по пальцам, ну и по башкам их безмозглым, разумеется, тоже…


Когда я узнал, что в Хмельницком украли боеголовку, то ни единому слову неумной сей байки ни капельки не поверил.

Немедленно позвонил Геннадию Ивановичу, день был субботним, заместителю моему и директору «Ратника» по идее полагалось находиться дома, но Дурандин уклончиво послал меня в баню: это означало, что через полчаса я должен ждать его у гарнизонного помывочного учреждения.

Обменявшись рукопожатиями, мы прошли между двумя общежитиями к домику, который делили между собой сберегательная касса и новый главный мент на Власихе Владимир Жуков, затем спустились к победной стеле, с которой неизвестные подонки сорвали для неизвестных целей цифры «1941–1945», и пошли далее к Музею истории РВСН и выставке тяжелой военной техники подле него.

Дурандин знал немногое, но кое-что ему было известно, в конце концов служил прежде на Центральном командном пункте. И хотя ракеты Винницкой армии, в которую входила дивизия в бывшем Проскурове, а ныне Хмельницком, находились не в его направлении, подавленный случившимся Геннадий Иванович подтвердил разнесшийся по городку слух: ракету украли…

— Андрею предлагали туда поехать, в Хмельницкий, — сказал Дурандин о младшем сыне, закончившем в Харькове курс ракетных наук. — Присягу, мол, украинскую прими — и служить тебе в раю Подолии… Какое счастье, что теперь парень на Волге!

Мой заместитель был отменным семьянином, заботился о сыновьях постоянно, хотя старшему из них уже перевалило за тридцать.

Но воспитал он их, человек долга и чести, в правильном ключе: вот и младший не стал присягать по второму разу, в отличие от мороженых генералов, изменивших первой присяге.

К сожалению, был среди них и генерал Толубко, начальник харьковской ракетной бурсы, племянник Владимира Федоровича оказался завзятым шовинистом. Бедный маршал в гробу, небось, от ярости вертится…

Так вот, украли в Хмельницком, разумеется, не ракету. Во время расстыковки, ответственной операции, которую Станислав Гагарин детально описал в романе «Пожнешь бурю», похищена была ядерная боеголовка.

IX

Длинный караван автобусов с зашторенными окнами, зеленых армейских фургонов и двинувших следом через получасовой интервал бронетранспортеров за десяток километров до Нарвы расчленился на три потока.

Центральному подлежало ворваться в обреченный город в лоб, а левый и правый охватывали бывшую крепость, основанную в Тринадцатом веке датчанами, с северного и южного флангов.

В составе каждого из трех потоков находилось не только боевое снаряжение, но и большое количество водки, назначенной поддерживать национальный дух и демократическую решительность тех, кто избран был для проведения карательной экспедиции.

Милицейский усиленный пост, выставленный городским советом Нарвы в западном направлении, был накануне вторжения зверски уничтожен боевиками эстонской контрразведки и тайной военной организации масонского типа, именующей себя «болотные волки».

Поскольку стражи города были мертвы уже к полуночи, сообщить о надвигающейся смертельной опасности жителям Нарвы было некому.

И началась вселенская бойня…

На стенах домов, подлежащих пуритизации, то есть, «чистке», от латинского пурус, сей термин изобрели каннибалы-националисты из Талина, бывшей резиденции древнерусских князей Колывани, и псевдоученые хуторяне из университета в Тарту, основанного в 1030 году Ярославом Мудрым и названного им городом Юрьевым, на стенах домов, где жили русские, преступно пожелавшие хотя бы равных прав с эстонцами, и которых проживало в этих местах в пропорции десять к одному, на этих домах не было условных знаков как во времена Варфоломеевской ночи.


Примечание автора от 9 октября 1993 года.

Папа Стив никогда не признавал новой орфографии в написании привычных названий на русском языке. Почему мы вдруг стали коверкать родную речь и говорить Башкортостан вместо Башкирия, Кыргызстан вместо Киргизия, откуда взялись Молдова, в нашем родном говоре, неведомая прежде Марий Эл и загадочн