КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 352461 томов
Объем библиотеки - 411 гигабайт
Всего представлено авторов - 141431
Пользователей - 79227

Впечатления

romann про Дроздов: Не плачь, орчанка! (Альтернативная история)

Написано не плохо,но как-то по детски что ли(очень уж наивно). Надо в аннотации подписать подростковая фантастика.( Хотя моменты связанные с СССР подростки не поймут)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Савин: Морской волк (трилогия 3) (Альтернативная история)

Под настроение перечитал. И, надо сказать, изменил свое мнение.

Нет, читать вполне можно, написано неплохо, но...

Кажется, Сталин о Мао говорил, что он как редиска - сверху красный, внутри белый? Так вот, после перечитывания должен сказать, что автор мне представляется таким же - только сверху он красный, а внутри - коричневый. Сверху - социалист, а внутри - национал-социалист.

Национал-социализм - это не обязательно Дойчланд юбер аллес, лагеря смерти и сжигание деревень с жителями...

Есть и более мягкие формы. Когда на вроде бы социалистические взгляды накладывается вот этот самый национализм - мы великие, а всякие шпроты, хохлы и грызуны - не более чем расходный материал, который в Сибирь. Ну, а кто уж в представлении автора китайцы - не более чем желтые обезьяны.

Национал-социализм бывает и русский. Увы, чаще без приставки "социализм" - просто национал-патриоты и иже с ними, но вот этот вот "социализм" - он очень опасен. Потому что маскирует "национал"...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
DXBCKT про Измеров: Ответ Империи (Альтернативная история)

Наконец-то по прошествии нескольких месяцев я смог «домучить данную книгу»... С чем меня можно в общем-то и поздравить... Нет, не то что бы данная книга была бесполезна (скучна, бездарна и тп), - просто для чтения данной СИ требуется наличие времени, нужного настроения, и бумажного варианта книги. По сюжету последней (третьей книги) ГГ оказывается в очередной «версии» параллельного мира где СССР и США схлестнулись в очередном витке противостояния. Читателям знакомым с первыми двумя частями решительно нечего ожидать чего-либо «неожиданного» и от третьей книги: все те же попытки инфильтрации, «разговор по душам» со всевидящим ГБ, работа в закрытом НИИ, шпионские интриги с агентами иностранных разведок, покушения и похищения, знакомства и лубоффь с очередными дамами и... размышления на тему «почему у них вышло, а у нас нет»... И если убрать всю динамику и экшен (примерно 30%) и простое жизнеописание окружающей действительности (20%), то оставшиеся 50% займут лишь размышления ГГ о сущности процессов «его родной больной реальности» и их мрачных перспективах. И опять же с одной стороны ГГ немного «обидно за своих» и он тут же принимется доказывать «плюсы и достижения» нового курса своей родной реальности (восстановление страны от времен Горбачевской разрухи и укрепление мощи обороноспособности). Однако вместе с тем ГГ все же признает что вот положение простого человека «у нас» фактически рабское, как и вся система ценностей навязанная нам извне, со времен 90-х годов. Таким образом ГГ осознавая «очередную АИ реальность», с каждым новым открытием «понимает» всю сущность процессов «запущенных у нас». Вывод к которому он приходит однозначен — пока «у него дома» будет царить философия «потреблядства», пока будут работать люди и схемы запущенные еще в 90-х, никакой замечательный президент или правительство не смогут добиться настоящего перелома от произошедшего (со времен краха СССР). А то что мы делаем и строим, (тенденция вроде «на рост») конечно замечательно — но может в любой момент быть «отключено» по команде извне... Так же довольно неплохо описаны способы «новой войны» когда при молчащих орудиях и так и не стартовавших пусковых, достигаются намеченные (врагом) цели и задачи на поражение страны в грядущей войне (применение высокоточного оружия, удар по энергосистеме страны, запуск «случайных событий», хаос и гражданская война и тд и тп.). P.S Данная книгу как я уже говорил, читал «в живую», т.к она была куплена "на бумаге" в коллекцию.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Любопытная про Плесовских: Моя вторая жизнь в новом мире (СИ) (Эротика)

Ха-ха.Пролистала. До наивности смешно!
63-ти летняя бабенка попала в тело молодой кобылки в мире , где не хватает женщин. У каждой там свой гарем из мужичков. Ну и отрывается по полной программе с гаремом из 20-ти мужей, которые имеют ее во все возможные дырки.
Причем в первую ночь по местному закону, каждому из 20-ти дала .. Н-да, как говориться такое можно выдержать только с магией..
Скучная, нудная порнушка практически без сюжета!!

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
чтун про Атаманов: Верховья Стикса (Боевая фантастика)

Подвыдохся Михаил Александрович. Но, все же, вытянул. Чувствуется, что сюжет продуман до коннца - не виляет, с "потолка" не "свисает". Дай, Муза, ему вдохновения и возможности закончить цикл!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Чукк про Иванович: Мертвое море (Альтернативная история)

Не осилил.

Помечено как Альтернативная история / Боевая фантастика , на самом деле ни того, ни другуго, а только маги.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
чтун про Михайлов: Кроу три (СИ) (Фэнтези)

Руслан Алексеевич порадовал, да, порадовал!!! Ничего скказать не могу, кроме: скорей бы продолжение, Мэтр... (ну, хоть чего-нибудь: хоть Кланы, хоть Кроу)!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Крестоносец (fb2)

- Крестоносец (пер. Анна Ефремова) (и.с. Исторический роман (Эксмо)) 1210K, 344с. (скачать fb2) - Майкл Александр Айснер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Майкл Айснер Крестоносец

Посвящается матери и отцу.

Последующие страницы содержат исповедь рыцаря Христова воинства Франциско де Монкада с дополнениями к ним смиренного слуги Господа нашего брата Лукаса из Санта-Крус, исповедника Франциско, записавшего его слова.

1275 год от Рождества Христова.

Глава 1 МУЧЕНИК

Июля десятого дня, года 1275 от Рождества Христова.

Дождь почти перестал. Подавшись вперед, я выглянул из крытой повозки. Розовые камни монастыря словно светились в темноте, от промерзшей земли поднимался серый туман. Было уже за полночь.

Этой встречи я ждал несколько часов. Вернее, несколько лет. А если быть точным — шесть. Но представлял я эту встречу совсем иначе.

К повозке вышел молодой привратник, недавно посвященный в духовный сан: на его голове была выбрита тонзура, лысая макушка поблескивала в лунном свете.

— Добро пожаловать в Поблет, — сказал он.

— Как тебя зовут, брат? — спросил я.

— Сильва, — ответил тот, — брат Сильва из Сердании.

Я тоже назвался и велел отвести меня в келью Франциско де Монкада. Мой собеседник молча опустил глаза.

После долгого пути я был раздражен и сгорал от нетерпения.

— Вы поняли, что я сказал, брат Сильва?

— Да, брат Лукас, — ответил он, — но отец Адельмо запретил кому-либо входить в келью крестоносца.

— У меня есть письмо с печатью архиепископа Санчо из Таррагоны, — объяснил я. — В письме говорится, что я имею право принять опеку над Франциско и изгнать из него нечистую силу.

— Попробую найти отца Адельмо, — сказал брат Сильва, — и вы обсудите это с ним.

— Нет, брат Сильва, — возразил я. — Я пройду к Франциско немедленно.

С явной неохотой брат Сильва повел меня в церковь.

Я ощутил знакомый запах ладана, сопровождавший утреню — первую утреннюю молитву. Когда я сделал глубокий вдох, этот сильный аромат пробудил столь же сильные чувства в моей душе. Для меня то был запах Господа, запах родного дома, единственного, какой я знал.

Монахи уже собрались и ждали настоятеля, чтобы начать чтение псалмов. Некоторые из них зевали, младшие протирали глаза, пытаясь прогнать сон. Когда я шел по центральному проходу, головы всех до единого людей повернулись ко мне, все провожали меня взглядами. Один из старших монахов начал литургию, пытаясь привлечь внимание остальных, но напрасно.

Приблизившись к каменному кресту у подножия помоста, я встал на колени и мысленно прочел молитву: «Святая Дева Мария, благослови меня и сохрани от зла. Дай мне сил выполнить мою миссию».

Затем я перекрестился, встал и последовал за братом Сильвой в боковую дверь, что вела на монастырский двор. Мы обогнули двор, миновав несколько письменных столов, стоявших между колоннами. Монахи перенесли свои рукописи на каменную скамью под аркадой, чтобы защитить их от дождя; краем глаза я уловил каллиграфический почерк, четкие линии, уверенные изгибы букв.

В одном из углов двора был вход в башню. Брат Сильва зажег факел, и мы стали подниматься по винтовой лестнице. Я старался не отставать, но юноша вскоре исчез; яркий свет его факела все больше тускнел, лишь мелькали частые дрожащие блики… Но потом и они угасли, сменившись темнотой.

Осторожно, на ощупь, я продолжал взбираться по лестнице. Мои сандалии скользили по холодному камню, я пытался удержать равновесие, хватаясь за шаткие перила. Шаг, другой, еще один…

Наконец я приноровился, мое сердце стучало уже не так неистово. Добравшись до конца лестницы, где ждал меня брат Сильва, я уже собирался отчитать слишком проворного юнца, но тут мое внимание привлекла запертая дверь всего в нескольких футах от меня.

— Вы готовы, брат Лукас? — спросил брат Сильва.

Пламя скупо освещало его лицо — безбородое, встревоженное, неуверенное. Я колебался всего одно мгновение, прежде чем утвердительно кивнуть.

Комната, в которой мы оказались, была совершенно голой, если не считать деревянного креста на дальней стене. Сквозь крошечное окошко пробивался лунный свет, придававший келье странный, жутковатый облик. В полоске лунного света лежал кусок черствого хлеба, по которому сновали тараканы. Потом в глубине кельи, в густой тени, кто-то зашевелился.

Сгорбившись, там сидел на соломе человек. Как только я переступил порог, в нос мне ударил нестерпимый запах экскрементов и пота; я вытащил из рясы платок и прикрыл им нос и рот. Потом подошел к сидевшему на соломенной подстилке, чтобы взглянуть на него вблизи. Одна его рука была прикована цепью к вбитому в стену железному кольцу. Грязные лохмотья едва прикрывали истощенное тело, темно-каштановые волосы свисали длинными спутанными прядями, точно так же была спутана борода.

На меня безучастно уставились голубые глаза.

Да, он сильно изменился, и все-таки я его узнал.

— Он не произнес ни слова с тех пор, как появился здесь, — сказал брат Сильва. — Иногда во сне он что-то бормочет, но что именно — невозможно разобрать. Многие монахи считают, что он говорит на тайном дьявольском наречии, и боятся злых чар.

Я тоже боялся чар. Боялся демонов, завладевших Франциско, боялся ужасающей силы дьявола, способной сломить даже такого человека, как он. Мне очень захотелось убежать. Тогда я сжал крест, висевший у меня на груди, и попытался унять панический страх, поднимавшийся из глубин моей души.

«Помни, кто ты. Помни о своей миссии. Помни, какое положение ты занимаешь».

Я сделал два шага в темноту и дотронулся до похожего на привидение человека. Положил руку на его висок, медленно провел пальцами по щеке, почти до подбородка. Отняв руку, я обнаружил, что пальцы мои вымазаны грязью и слизью.

В окошко ворвался обжигающий ветер, я сделал шаг назад и почувствовал, как брат Сильва положил руку мне на плечо.

— Это безнадежный случай, — проговорил он. — Отец Адельмо в течение многих недель пытался изгнать из него бесов. Он пускал ему кровь, жег его, колол, даже вновь окрестил. Все напрасно.

Я прикоснулся к цепи, которой был прикован Франциско, взглянул туда, где железное кольцо охватывало его запястье. На руке была запекшаяся кровь.

Брата Сильву явно смущало мое молчание. Возможно, он чувствовал себя неловко оттого, что Франциско содержат в таких плохих условиях.

— Отец Адельмо приказал приковать его к стене для его же собственного блага, брат Лукас.

Я не ответил. В моей голове проносились воспоминания о том времени, когда мы с Франциско жили в Санта-Крус: ржавые железные ворота монастыря, пурпурные цветы вокруг водоема, дубовый стол, где мы трапезничали в полной тишине.

Я выпустил цепь и откинул волосы со лба Франциско, чтобы лучше видеть его лицо. Он выглядел гораздо старше своих двадцати семи лет. Его голубые полупрозрачные глаза казались совершенно пустыми, от них разбегались морщинки, некоторые очень глубокие и длинные, доходившие до самых висков. Серые тонкие губы были слегка приоткрыты, словно беззвучно нашептывали мрачную тайну его скитаний. Щеки запали, кожа над бородой была очень бледной, длинные усы свисали до упрямого подбородка, торчавшего из бороды, словно незыблемая скала из бурного моря.

— Франциско, это я, Лукас.

Я произнес его имя несколько раз, но он не отозвался.

— Брат Лукас, запах просто нестерпимый, — сказал брат Сильва. — Отец Адельмо запрещает монахам входить сюда без его разрешения. Мы сделали все возможное, чтобы…

Я поднял руку, и юноша замолчал. Я не собирался судить ни этого юнца, ни других монахов, просто его болтовня мешала мне сосредоточиться: я всматривался в лицо Франциско, пытаясь уловить хоть малейший проблеск жизни, хоть какое-то воспоминание о нашем прошлом.

Ничего.

Брат Сильва чихнул. Я протянул ему свой платок. Когда я снова обернулся к Франциско, он смотрел на меня. Наши глаза на несколько мгновений встретились, потом он отвел взгляд.

— Вы хорошо его знали, брат Лукас?

— Он был моим другом, — ответил я.

Я сделал несколько глубоких вздохов. Отвратительный спертый воздух камеры не давал, как следует вдохнуть. У меня начали подкашиваться ноги, я задыхался.

Развернувшись, я вышел в коридор, и брат Сильва, последовав за мной, закрыл за нами дверь.

— С вами все в порядке, брат Лукас? — спросил он.

Я наклонился, опершись руками о колени, чтобы прийти в себя.

— Мир сошел с ума, брат Сильва.

Глава 2 САНТА-КРУС

С Франциско я познакомился одиннадцать лет назад — он прибыл в монастырь Санта-Крус в конце лета, в году 1265 от Рождества Христова. Ему тогда было шестнадцать, на год больше, чем мне. Аббат Педро сообщил нам, что приезжает сын великого барона Монкада, плоть от плоти его.

Знатные господа иногда отправляли старших сыновей в монастыри — обычно на три года, чтобы те получили образование, приличествующее главе семьи. В цистерцианских монастырях, как правило, не принимали таких послушников, временно «посвятивших себя» монашеской жизни. Путь очищения — путь Спасителя нашего — требует полного посвящения и вечной преданности. Однако аббаты порой делали исключения, именно таким исключением и стал Франциско.

Первые цистерцианские братья более ста лет назад со сбитыми в кровь пальцами создали в Иберии святилище Господа в Санта-Крус — островок незыблемой веры посреди полного неверия. Но одной веры обычно бывает недостаточно. Храмы, чье назначение — олицетворять и поддерживать духовное величие царства Христова, требуют постоянного ухода и, следовательно, материального «участия». Семья Монкада как раз и оказывала столь необходимую финансовую поддержку; и благодаря пожертвованиям многие члены этой семьи обеспечили себе место в раю и заслужили вечное упокоение в монастыре.

Чтобы монахи, не дай бог, не забыли своих благодетелей, они волей-неволей проходили мимо склепа Монкада по семь раз на дню. В склепе этом, высеченном в каменной стене справа от входных дверей, покоились останки Гарсенды де Прованс и Гийома де Монкада, прапрадедушек Франциско. При жизни Гийом был одним из самых могущественных вассалов короля и стоял во главе армии, вырвавшей остров Майорка из рук неверных в 1229 году от Рождества Христова.

Подробности мученической смерти Гийома хорошо известны каждому в королевстве Арагон, а по просьбе его семьи была создана поминальная песнь, прославляющая его подвиги. Я выучил эту песнь во время первого же года своего пребывания в монастыре, когда был всего лишь послушником, но и теперь могу прочесть все четверостишия наизусть. В песне говорилось о том, как один из сарацинов воткнул копье в бок Гийома, но, несмотря на страшную рану, Гийом остался на коне и продолжал командовать наступавшими. Он упал замертво только перед воротами города Ла Пальма.

Должно быть, Гийом увидел призрак Белого Рыцаря — святого Георга и понял, что победа близка, прежде чем душа его вознеслась к небесам. Белый Рыцарь скакал над вражескими укреплениями, сея ужас в сердцах неверных; он отвлек на себя внимание сарацин, и это позволило нашим воинам пробить брешь в городской стене.

Ворвавшись в город, воины Христовы обрушили божественную кару на его жителей. Говорят, большинство мусульман — мужчины, женщины и дети — были истреблены в первые же два часа после захвата города. Жестокость победителей была настолько безмерной, что, не будь у нее божественного оправдания, ее можно было бы принять за дьявольский промысел.

Нечего и говорить, что аббат Педро и прочие обитатели монастыря с нетерпением ожидали прибытия наследника Монкада. Аббат послал за художниками из Барселонской гильдии, чтобы те обновили фасад церкви и несколько помещений главного монастыря, в том числе склеп Монкада с их семейным гербом — красным щитом с семью золотыми византийскими монетами.

Как-то раз, проходя мимо монастыря и читая про себя молитву, я наткнулся на одного из художников: он подкрашивал золотой лист на склепе.

— Почему на щите Монкада семь золотых монет? — спросил я у мастера.

Я всегда восхищался рисунком, но не мог понять его значения.

— Потому что эта семья богата, — отозвался тот, не отрываясь от работы.

— Я знаю, — ответил я, — но почему они не выбрали три монеты в честь Святой Троицы?

— Они очень богаты, — ответил художник.

Франциско и вправду оказался не таким, как все.

Когда молодой наследник семьи Монкада прибыл наконец в монастырь, я сидел в покоях аббата, вписывая цифры в монастырскую бухгалтерскую книгу.

Видимо, здесь следует дать кое-какие пояснения. Раз в два года аббат Педро назначал одного из подающих надежды монахов на роль своего помощника, и занять такое ответственное положение считается великой честью. Я удостоился этой чести в тринадцать лет. Исполняя возложенные на меня обязанности помощника, я проводил дневные часы — между службами «последование шестого часа» и «последование девятого часа» — в покоях аббата. Я вел его переписку, составлял протоколы важных встреч, напоминал аббату о праздничных днях литургического календаря. Еще я считал и сортировал монеты в казне — они струились сквозь мои пальцы, как прохладная весенняя вода. Когда мне исполнилось пятнадцать, аббат Педро назначил меня своим помощником на следующие два года, признав тем самым мою преданность и благоразумие. Он часто делился со мной мыслями о других обитателях монастыря.

Согласно обычаю, привратник проводил Франциско в покои аббата.

— Входи, сын мой, — обратился аббат Педро к Франциско, который не очень-то спешил переступить через порог. — Добро пожаловать в Санта-Крус.

Сцена приветствия вновь прибывших повторялась здесь много раз. Бывали среди новичков и высокие, и низкорослые, и толстые, и худые. Но на лице каждого неизменно выражалось самодовольство и неприкрытое осознание своей исключительности — исключительности детей, рожденных в знатной семье. Иногда, если то были вторые или третьи по старшинству сыновья, вынужденные принять постриг, к этому выражению примешивалось легкое презрение — свидетельство горькой несправедливости их участи. Знатные фамилии отдавали младших сыновей в лоно церкви, чтобы избежать дележа наследства — в таком случае младшие дети не претендовали на землю, но вели жизнь, достойную их знатного происхождения, что способствовало духовному обогащению их родителей.

Когда Франциско все же вошел, я поднялся с места и тут же отметил про себя, насколько он отличается от остальных.

Он рассеянно улыбался. Точнее, то была полуулыбка — левый уголок его рта был приподнят, левый глаз слегка прищурен; вторая же половина лица Франциско оставалась мрачной. Правый его глаз словно сосредоточился на неких тайных переживаниях, и это придавало лицу юноши печальное, чуть насмешливое выражение, как будто его забавляли собственные страдания.

Казалось, подобная манера держаться привела аббата Педро в некоторое замешательство. Он целую минуту не сводил с Франциско глаз, прежде чем заговорить.

— Я благодарю Господа за то, что Он посчитал меня достойным принять над тобой опеку, — наконец произнес аббат.

Франциско не сводил мрачного взгляда с окна. Аббат подвинулся влево, пытаясь попасть в поле его зрения.

— Как тебе хорошо известно, Франциско, — продолжал аббат, — монастырь наш обязан своим существованием щедрости твоей семьи. Монкада всегда ценили священный труд цистерцианского ордена. Наши бенедиктинские братья и сестры, — таким вступлением аббат Педро неизменно приветствовал вновь прибывших, — слишком возлюбили злато и серебро, тогда как Христос был человеком «камня и дерева», Франциско. Цистерцианцы стараются возродить первоначальную чистоту взглядов святого Бенедикта. Наши бенедиктинские братья носят черные одежды, мы же носим небеленые — символ непорочности слова Христова и нашей миссии. Наши монастыри строги и просты: никаких излишних украшений на стенах — ведь украшения отвлекли бы внимание от молитв и созерцания. Мы избегаем новой моды — вставлять цветные стекла в окна церквей. Если свет Господа совершенен, зачем искажать его лучи?

Аббат Педро с надеждой посмотрел на новичка, но Франциско явно не собирался отвечать. Было даже непонятно, слушает ли он аббата, его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Аббат Педро оглянулся, чтобы проверить, что же так заинтересовало Франциско.

— У наших бенедиктинских братьев, — повысил голос аббат, пытаясь привлечь внимание юноши, — есть рабы, которые трудятся на полях. А братья Санта-Крус сами возделывают землю. Мы не боимся испачкать руки, как не боялся этого Христос, работая плотником в Галилее. Мы не намерены менять правила святого Бенедикта — они остаются нашим примером, нашей дорогой к Всемогущему. Мы просто пытаемся устранить некоторые излишества старого ордена. С помощью камня и дерева мы расширяем владения Христа, углубляясь в темные равнины Иберии… Франциско! — Аббат Педро перешел почти на крик. — Принимая во внимание исключительность и непродолжительность твоего пребывания здесь, я подготовил для тебя отдельную келью! Кроме того, ты будешь работать на полях через день. В трапезной ты будешь сидеть справа от меня — на этих местах блюда раздают в первую очередь. В праздничные дни ты сможешь насладиться самыми сочными кусками рыбы.

— А разве у Христа были привилегии? — впервые заговорил Франциско.

— Что-что? — переспросил аббат Педро.

— Разве с Христом обращались по-особенному, когда распинали Его? — спросил Франциско.

— Нет, — ответил аббат. — Наш Господь принял муки на кресте.

— Тогда я сомневаюсь, что Монкада заслуживают особого обхождения, — продолжал Франциско. — Я ценю вашу заботу, аббат Педро, но я бы предпочел занять место в общей спальне и выполнять работы, возложенные на всех остальных братьев.

Аббат Педро слегка улыбнулся. По крайней мере, теперь он знал, что Франциско слушал его.

Франциско взглянул на меня и спросил:

— Не будешь ли ты так добр проводить меня в спальню?

* * *

Несмотря на волнения, связанные с прибытием Франциско, он очень быстро влился в жизнь монастыря Санта-Крус.

Этот юноша оказался словно созданным для монастырской жизни. Молился он с невероятным усердием во время каждой из восьми ежедневных служб — Opus Dei. В то время как некоторые из монахов просто наскоро бормотали слова молитвы, особенно на службе в два часа ночи, Франциско всегда пел псалмы с особым усердием. Аббат Педро однажды сказал, что молитва Франциско близка к отчаянию — будто мальчик обращается с торжественной мольбой к Господу или же пытается узнать у Него нечто очень важное.

С восходом солнца Франциско занимал свое место на полях рядом с остальными монахами — четыре часа в день они работали лопатой и мотыгой, дабы посеянное на полях, как и добрые дела, принесло вознаграждение сторицей. Франциско трудился с неутомимой энергией и в то время как остальные прохлаждались в тени, не хотел даже сделать перерыв, чтобы утолить жажду. Иногда, в жаркие дни, он снимал белую рясу, и тогда капельки пота блестели на его голой спине, а гладкие мускулы играли на фоне желтых колосьев пшеницы.

Остальные наблюдали за ним с любопытством. Кто был этот знатный из знатных, работавший словно крестьянин и, казалось, получавший от этого удовольствие? Некоторые мальчики отпускали злые замечания. Однажды я услышал, как Филипп Гонзалес усомнился в знатном происхождении Франциско:

— Возможно, его отец работал на полях и забрел в покои баронессы во время отсутствия ее мужа.

Однако со временем Франциско заразил своей энергией остальных братьев. В конце концов, мы все последовали его примеру и после первого же лета, проведенного Франциско в монастыре, собрали рекордный урожай ячменя и пшеницы.

В отличие от большинства новичков, прибывавших в Санта-Крус, Франциско был грамотен и мог пользоваться замечательным собранием монастырских книг. После мессы он обычно часа два сидел в библиотеке, с головой уйдя в манускрипты какого-нибудь малоизвестного христианского святого. Большой палец, которым Франциско переворачивал страницы, был вечно перепачкан чернилами. Иногда юноша настолько уходил в чтение, что не слышал звона колоколов, возвещавших о «последовании шестого часа», и после того, как большинство мальчиков отправлялись на дневную службу, библиотекарю приходилось хлопать его по плечу.

Днем в ордене соблюдался запрет на пустые разговоры, ибо сказано в Библии: «В потоке слов нельзя избежать греха». Однако запрет этот ежедневно снимался на четверть часа, и тогда монахи и братья-миряне собирались в капитуле и беседовали о том, о сем. Они неизбежно разбивались на небольшие группы, и в этом делении прослеживалась определенная иерархия; каждый монах очень внимателен к социальному статусу семьи другого, поэтому представители высшей знати общались только между собой. Вокруг Филиппа Гонзалеса всегда собирались четыре монаха — сыновья наиболее богатых и могущественных семей Барселоны, называвшие себя «молодыми львами». Отец самого Филиппа был казначеем королевства. Им противостоял другой кружок под предводительством Альфредо Марти, члены которого были родом из северных провинций. Остальные, менее высокородные братья, тоже сбивались в группы.

В связи с особым положением семьи Франциско его прибытие неизбежно должно было повлиять на сложившееся соотношение этих групп. Нам всем не терпелось посмотреть, к кому он присоединится: к Филиппу или к Альфредо. Поскольку земли Монкада находились недалеко от Барселоны, большинство братьев считали, что Франциско выберет группу Филиппа.

Спустя две недели после приезда Франциско к нему подошел Филипп и сказал:

— Франциско де Монкада, мы приглашаем тебя присоединиться к «молодым львам».

Франциско поднял глаза и улыбнулся так же насмешливо, как и на приеме у аббата Педро. В общей комнате воцарилась тишина: каждый, затаив дыхание, ждал ответа Франциско.

— Спасибо, Филипп, — ответил тот, — твое приглашение — большая честь для меня, но я предпочитаю оставаться в этой части комнаты.

Филипп побледнел, челюсть его отвисла — у него был такой вид, словно ему только что заявили, будто он происходит из семьи рабов. Для него это было нешуточным унижением, и, когда он возвращался в свой конец комнаты, он даже начал прихрамывать, чего обычно за ним не наблюдалось.

Франциско же после этого случая стал предметом оживленных разговоров, причем о нем далеко не всегда говорили приятные вещи. Некоторые восприняли его отказ Филиппу как признак невероятной заносчивости.

— Возможно, юный Монкада считает себя выше нас, — заявил один из «молодых львов». — Посмотрим, как он почувствует себя, если останется один.

По правде говоря, Франциско чувствовал себя очень даже неплохо. Со временем мальчики прониклись к независимому новичку завистливым уважением, даже восхищением. И вовсе не только из-за его фамилии, хотя некоторые, несомненно, замечали лишь его происхождение. Все в этом юноше — и его молчаливая улыбка, и наклон головы, и сдерживаемая страстность голоса — говорило о его редких достоинствах. Некая царственность выделяла его и среди ровесников, и даже среди старших: каждый подсознательно чувствовал, что Франциско другой, не такой, как все, что судьба уведет его далеко за пределы интриг нашей общей комнаты, прочь от мелочных споров каталонской знати. Франциско не пытался заискивать перед аббатом или плести интриги, плодами которых обычно становились могущественные союзы с другими знатными семьями, союзы, существовавшие еще долгое время после того, как мальчики покидали монастырские стены и становились прелатами или баронами. Франциско был безразличен к заботам аббата и равнодушен к лести монахов-подхалимов, искавших расположения семьи Монкада. Он отвергал заманчивое будущее, которое все, словно сговорившись, пытались ему навязать. Другими словами, он был предназначен для великих свершений. Или для великих страданий.

Моя дружба с Франциско началась в капитуле. Не каждый послушник входил в одну из тамошних групп. То ли потому, что остальные братья завидовали моему особому положению помощника аббата, то ли из-за необычных обстоятельств, сопутствовавших моему рождению, но меня не принимали ни в один из кружков.

Видимо, я снова должен кое-что объяснить.

Прежде чем стать послушником, я был прислугой в монастыре. Дело в том, что среди нас жили несколько местных, наиболее усердные из которых получали звание братьев-мирян. Это часть мировоззрения цистерцианцев, мировоззрения, основанного на смирении и покорности: цистерцианцы считают своими братьями безграмотных, невежественных крестьян. Братьям-мирянам запрещено принимать участие в восьми службах, однако аббат Педро позволял им ходить к обедне вместе с монахами. Те, кто не подходил для духовных стремлений, включая женщин, становились слугами, выполняющими всю черную работу в монастыре.

Моя мать тоже была прислугой. Когда она меня родила, ей было тринадцать, и она не была замужем. Естественно, она скрывала свою беременность под шерстяной накидкой, а едва я родился, бросила меня на конюшне и сбежала. Больше в монастыре о ней никто ничего не слышал.

Считалось, что моим отцом был Лукас Сьерра де Манреса, молодой монах, неожиданно покинувший монастырь за несколько недель до моего появления на свет. Исходя из этого предположения, меня окрестили Лукасом де Санта-Крус. Но я всегда подозревал, что брат Сьерра был всего лишь козлом отпущения, что моим настоящим отцом был человек гораздо более высокого происхождения — например, заглянувший в монастырь важный сановник или даже епископ. Как иначе объяснить мои выдающиеся способности и покровительство аббата Педро?

Мне казалось даже, что аббат Педро знает имя моего истинного отца. Однажды он сказал, что у меня такие же черные глаза.

— У Лукаса Сьерры были черные глаза? — спросил я.

— У какого Лукаса? — переспросил он.

В связи с такими обстоятельствами моего рождения я вынужден был жить среди прислуги, пока мне не исполнилось девять лет. Думаю, следует отметить, что я никогда не чувствовал себя их ровней, да и они тоже, по-моему, не считали меня своим. Даже старшие слуги относились ко мне с почтением, причитающимся более высокородному человеку. Например, все слуги спали вповалку на каменном полу кухни, в то время как мне оставляли отдельное место под кухонным столом.

Иногда ночами на кухне бывало очень холодно. Я до сих пор помню, как просыпался в кромешной тьме, в самый разгар зимы, без одеяла и ждал восхода солнца, чтобы хоть немного согреться. Я дышал на окоченевшие пальцы и мечтал о хлебных крошках — остатках монашеской трапезы, — которые хоть слегка заглушат нестерпимый голод.

Но однажды случилось чудо. На мой девятый день рождения аббат Педро сделал меня вновь обращенным. Я стал полноправным служителем монастыря — первым и единственным из местных жителей.

Во время одного из монастырских собраний аббат Педро представил меня другим монахам. Я стоял на коленях рядом с теми самыми мальчиками, которым еще накануне подавал ужин, и коричневая шерсть моего нового одеяния казалась мне нежной, как шелк. Ряса была почти новой — прежде она принадлежала монаху, почившему от болезни месяц назад. Но монах прожил среди нас совсем недолго, поэтому одежда его осталась в прекрасном состоянии. Конечно, усопший был значительно старше меня, поэтому ряса была мне велика. Я очень осторожно подвернул рукава, чтобы они не собрались в некрасивые складки, какие я часто видел на одежде других монахов.

После ежедневного прочтения главы из устава святого Бенедикта аббат представил меня моим товарищам.

— Поприветствуем Лукаса, — сказал он, — как поприветствовал бы отец вернувшегося в отчий дом блудного сына.

Мое посвящение в монахи аббат объявил искуплением грехов прошлого и символом духа прощения, которым был славен наш монастырь. Я был благодарен судьбе, позволившей мне занять надлежащее место в божественной вселенной, и был исполнен решимости доказать аббату, что достоин его доверия.

Но, кажется, я отвлекся от главной цели моего повествования.

Моя рукопись призвана стать картой души Франциско, описанием его духовной борьбы, а вовсе не оценкой достижений таких смиренных служителей Господа, как я.

Итак, моя дружба с Франциско началась в капитуле. Думаю, Франциско почувствовал мое прирожденное благородство и оценил мой талант собеседника. Он первым вступил со мной в разговор, и я живо помню его первое замечание:

— Кажется, брат Лукас, твоя ряса тебе немного великовата, — с улыбкой произнес он.

Вскоре длинные нелегкие минуты в капитуле превратились для меня в нечто совершенно противоположное — я с нетерпением ждал каждой возможности поговорить с моим другом… Признаюсь, Франциско был моим единственным другом — если не считать аббата Педро, моего благодетеля.

В первый же год пребывания Франциско в монастыре наши с ним отношения переросли в глубокое взаимное уважение и тесную духовную связь. Единственное, что мешало нашему общению, — это склонность остальных послушников встревать в наши беседы. Иногда радушное поведение Франциско как бы приглашало тех монахов, что не примыкали ни к одной фракции, вступить с ним в разговор.

Временами Франциско бывал очень наивен. Он мог сделать случайное замечание насчет этих одиночек, и они воспринимали его слова как приглашение присоединиться к беседе; тогда наша компания становилась довольно разношерстной.

По случайному совпадению спальное место Франциско находилось рядом с моим. Мы так часто бывали рядом друг с другом, что постепенно привыкли к этому. Когда на первом году пребывания Франциско уехал на Пасху к своей семье, я с удивлением заметил, что мне его не хватает. Просыпаясь, чтобы отслужить утреню, я искоса взглядывал на его пустое ложе, и меня охватывало чувство одиночества в этом громадном монастыре.

* * *

Франциско была свойственна огромная сила духа, которая делала его лидером среди обитателей монастыря. Однако у него случались и темные дни: тогда он совсем не улыбался и, словно пребывал в каком-то другом мире. Тогда взгляд его как будто обращался внутрь его души, сосредоточиваясь на неких диковинных населяющих ее существах — возможно, демонах. Все юноши замечали, когда он начинал вести себя странно, мне же казалось тогда, будто само солнце перестает светить.

Не знаю, то ли Франциско предпочитал в такие времена пребывать в одиночестве, то ли его одиночество было вынужденным. Я безуспешно пытался завести с ним разговор в общей комнате, старался обменяться взглядом в монастыре. Иногда он вел себя холодно и отстраненно, иногда вовсе не обращал на меня внимания. Именно в те минуты, когда Франциско больше всего нуждался в моей дружбе, одиночество не отпускало его.

Поначалу я принимал такое поведение друга близко к сердцу. Его отчужденность больно ранила меня. Но со временем я понял, что в его замкнутости нет ничего личного — он пребывал во власти некоей высшей силы.

Что это была за сила? Кто, кроме самого Господа Бога, мог заглянуть в душу человека и все понять? С этой оговоркой я позволю себе скромно заметить, что, по моему мнению, Франциско изо всех сил пытался вырваться из темноты, поглотившей его душу в день смерти его брата. То была жестокая схватка, и иногда казалось, что Франциско проигрывает. Меня очень беспокоили эти его мрачные дни, которые могли длиться неделю, а порой и несколько недель. Видно было, что в такие периоды он очень страдает, и во время одного из затянувшихся приступов я решил поговорить о нем в часовне с братом Хуаном.

После аббата брат Хуан был самым старшим в монастыре. Он занимал свой пост более двадцати лет, но подняться выше уже не мог. Он был таким смуглым, что большинство подозревало: его мусульманская семья приняла христианство после того, как Толедо был отвоеван у неверных.

У брата Хуана сложились с Франциско особые, почти отеческие отношения. Франциско выбрал его в свои духовники и всегда отзывался о нем с глубоким уважением. Во время наиболее тяжелых «приступов» юноши брат Хуан делил с ним часы безмолвия, и аббат Педро называл их тогда «духовным союзом невысказанной скорби».

— Лукас, — проговорил брат Хуан, когда я изложил свои мучительные сомнения, — не волнуйся за Франциско. Когда зима уступит дорогу весне, демоны оставят его.

Я почувствовал огромное облегчение и поблагодарил брата Хуана за его проницательность.

Я уже повернулся, чтобы уйти, когда брат Хуан тихо заговорил:

— Лукас, ты не замечал, что аббат Педро стал проводить больше времени со слугами в последние дни? Особенно с девушками?

Этот вопрос привел меня в смятение, но не успел я ответить, как брат Хуан уже отвел глаза.

Он оказался прав насчет демонов, завладевших Франциско. Рано или поздно тьма изживала себя; облако грусти каждый раз рассеивалось, и друг возвращался ко мне. То есть занимал положенное ему место в жизни монастыря.

* * *

Во время трапезы мы всегда соблюдали устав — другими словами, ели молча, сосредоточившись на еде (щедрости Божьей) и на Его Слове, которое читал один из братьев. Каждый из пятидесяти монахов в Санта-Крус раз в год читал вслух Библию на протяжении целой недели. Я всегда чувствовал легкое волнение за несколько дней до того, как наступала моя очередь: довольно неприятно было ошибиться во время чтения, перепутать слова или неверно их произнести в присутствии аббата и других братьев. Если ошибок делалось несколько, провинившийся монах в тот же вечер получал крепкие удары розгами по голой спине.

Франциско поднялся по мраморным ступеням на кафедру в первое воскресенье рождественского поста и прочитал положенную молитву. Но прежде чем приступить к чтению назначенного отрывка из Библии, Франциско обратился ко всем на каталонском наречии:

— Я хочу выразить благодарность аббату Педро за его заботу о своей пастве и особенно о девушках-служанках.

Несколько монахов украдкой переглянулись. Когда Франциско начал читать Библию, я поднял глаза на аббата — тот не сводил взгляда с Франциско с выражением недоумения и сочувствия на лице.

Ходили слухи, что аббат Педро слишком тесно дружит с женской прислугой, но на самом деле аббат просто считал девушек членами своей паствы, имеющими право на его заботу. Поскольку орден запрещал женщинам входить в большинство помещений монастыря, аббату ничего другого не оставалось, кроме как изыскивать различные способы, чтобы обеспечить им свое духовное руководство.

Спустя несколько недель после того, как Франциско сделал свое бестактное замечание, я заметил, что он по вечерам занят вырезанием деревянного клина.

— Зачем ты делаешь этот клин? — спросил я, когда мы оба были в общей комнате.

— В подарок аббату, — ответил он.

Я очень удивился, поскольку Франциско явно не оказывал должного уважения человеку, занимавшему такой высокий пост, какой занимал аббат Педро. Я решил, что, возможно, Франциско понял всю ошибочность своего поведения; а может, его высказывание в трапезной вовсе не было сделано с тем зловещим намеком, который усмотрели в этих словах некоторые из моих товарищей.

В один из воскресных вечеров, прямо перед ужином, Франциско взял клин и подсунул его под дверные петли кладовой, тем самым заклинив дверь. Найдя меня в келье, где я молился, он сказал, что аббат Педро заперт в кладовой и что я должен немедленно позвать брата Хуана. Я отправился в келью брата Хуана и торопливо объяснил ему, что произошло.

Когда мы с братом Хуаном подоспели к кладовой, Франциско с несколькими мальчиками уже пытались открыть дверь с помощью металлического прута. Я помню, как Франциско несколько раз окликнул аббата по имени.

— Вы слышите нас, аббат Педро? — спрашивал он. — С вами все в порядке? Не бойтесь, аббат Педро. Да не покинет вас вера. Мы вызволим вас через минуту.

Аббат так ничего и не ответил. Когда же дверь, в конце концов, открыли, наша радость длилась недолго.

Я увидел, что на пол упал деревянный клин, который смастерил Франциско, и сразу догадался, почему заело дверь. Но прежде чем я успел обратиться к нему с расспросами, я увидел прямо перед собой аббата Педро: тот стоял в дверном проеме неподвижно, с окаменевшим лицом. Аббат заявил, что давал советы одной из девушек-служанок, Ноэль, по поводу тяжелого положения ее семьи. Затем он удалился в свои покои.

Мы все были озадачены таким поведением аббата. Однако загадка разрешилась, когда брат Хуан вошел в кладовую и поднял Ноэль: она тихонько всхлипывала, стоя на коленях на мокром каменном полу позади двух бочек со свежей дождевой водой. Мы все молча последовали за братом Хуаном, который принес девушку на руках, словно ребенка, во внутренний двор. Он усадил ее на каменную скамью и велел Франциско найти влажную тряпку, чтобы приложить ко лбу бедняжки; юноша тут же оторвал кусок ткани от собственной рясы и окунул его в водоем. Сев на скамью рядом с Ноэль, он крепко прижал тряпицу к ее голове, а девушка покачнулась и прижалась к его плечу. Франциско обнял ее за талию и принялся нежно покачивать, пока брат Хуан бормотал молитву.

Ноэль была дочерью Альваро — крестьянина, арендовавшего землю в поместье. Постоянно растущий долг Альваро монастырю служил источником шуток среди монахов. Каждый месяц крестьянин приходил к аббату со шляпой в руке и объяснял, почему на сей раз не смог предоставить обители столько зерна, сколько требовал обычай. Будучи помощником аббата, я частенько присутствовал при этих сценах. Засуха, плохой урожай, охотничий отряд, истоптавший посевы, демоны, вышедшие из-под земли, чтобы украсть зерно, — объяснения Альваро с каждым разом становились все фантастичнее. Мы все прекрасно знали истинную причину его неудач — он был безнадежным пьяницей и полным неумехой в ведении сельского хозяйства.

Когда мы открыли дверь в кладовую, аббат Педро и Ноэль были полностью одеты, но, тем не менее, вся эта история породила неизбежные сомнения и догадки… Тем более что все знали о плохом денежном положении Альваро, да и аббат выбрал необычное место для того, чтобы давать советы дочери крестьянина. Несмотря на злобные пересуды некоторых моих братьев, я верил, что аббат, мой наставник и покровитель, просто давал указания Ноэль и был верен своим клятвам как истинный христианин. Я ничуть в этом не сомневался.

Кроме того, ни мое мнение, ни мнение кого бы то ни было в монастыре не имело значения. Аббат Педро глаголет устами Христа, а никому не дозволено судить Христа. Как писал святой Бенедикт: «Первый шаг к смирению — безоговорочное послушание». Верующий должен вынести все: и мнимые противоречия, и несправедливость, если это угодно Господу.

* * *

Спустя несколько дней после этого инцидента аббат Педро сообщил мне, что то был «духовный бунт» Франциско. Я как раз приводил в порядок одежду аббата.

— Аббат Педро, — обратился я к нему, — а Франциско бунтует против Господа или против вас?

Кажется, мой вопрос был воспринят как вызов, тогда как в действительности то была лишь попытка лучше понять моего наставника. К щекам аббата, пересеченным многими шрамами — следами его бурной юности, — прилила кровь. Он грубо схватил меня за шею и пребольно ущипнул.

— Лукас, — сказал он, — иногда ты испытываешь мое терпение. Скала, на которой святой Петр построил церковь, олицетворяет Христа на земле. Я — всего лишь слуга Петра, но тот, кто восстает против меня, восстает против Господа. Будет лучше, если Франциско возвратится в Монкаду, а в монастырь вернутся прежние безмятежные времена.

— Но, аббат Педро, — возразил я, — многие юноши уважают Франциско. Я мог бы с ним поговорить, он мой друг.

— Друг? — Аббат Педро рассмеялся. — Он просто жалеет тебя, Лукас. Неужели ты думаешь, что наследник состояния семьи Монкада может водить с тобой дружбу?

Несмотря на свою ученость, аббат Педро кое-чего не понимал.

Затем последовала его переписка с семьей Монкада — аббат Педро объяснил, что Франциско переживает «определенные трудности» в Санта-Крус, поэтому было бы лучше забрать его домой. Сенешаль семьи Монкада ответил, что родители Франциско не желают сокращать пребывание их сына в лоне церкви.

«В конце концов, — писал сенешаль, — Франциско уже отбыл две трети своего трехгодичного срока».

Однако сенешаль предлагал возможный выход из сложившейся ситуации. Он мог прислать в монастырь кузена Франциско — Андре де Жирона.

«Андре, — писал сенешаль, — всегда оказывал положительное влияние на своего кузена. Несомненно, он поможет Франциско справиться с трудностями, с которыми тот столкнулся в монастыре».

Вот при каких обстоятельствах аббат Педро принял Андре Корреа в Санта-Крус в качестве брата-мирянина. Андре было восемнадцать, столько же, сколько и Франциско. Цирюльник остриг длинные светлые волосы этого юноши, прежде чем впустить его в святилище: золотистые локоны были безжалостно срезаны и разбросаны по пыльному внутреннему двору церкви. Андре был широкоплечим и очень высоким — почти на голову выше остальных монахов. Он всегда стоял, выпрямившись во весь рост, ему и в голову не приходило хоть чуть-чуть пригнуться, чтобы не привлекать внимание к своей невиданной стати. Он напоминал один из каменных блоков, из которых состоял фундамент монастыря. Короче, Андре занимал слишком много места. Более того, массивная челюсть и сросшиеся на переносице брови придавали ему далеко не ученый вид. Многие мальчики называли его Воином. Это прозвище возникло не только благодаря его внешности, но и благодаря его вспыльчивому нраву, который дал о себе знать уже спустя неделю после его появления в монастыре.

Мы как раз легли спать после повечерия, и тут в тишине коридора раздался пронзительный голос Филиппа Гонзалеса:

— Тело твоего брата так и не нашли, Франциско?

Филипп и несколько «молодых львов» захихикали. Франциско смотрел в потолок, на деревянные планки, словно не слышал вопроса.

Думаю, Филипп так и не простил Франциско его отказ присоединиться к группе «львов» тогда, в капитуле. И напрасно.

Андре поднялся и прошел мимо меня так небрежно, словно собирался выйти по нужде. Когда он приблизился к Филиппу, смех смолк. Андре наклонился и поднял Филиппа в воздух, как мешок муки, одной рукой ухватив его за веревку, служившую ему поясом, другой — за рясу. А в следующий миг он выбросил Филиппа из окна второго этажа… И медленно вернулся на свое место.

Трудно поверить, но Филипп упал в телегу с навозом и не получил серьезных ранений — лишь несколько порезов и синяков. Разумеется, выходка Андре была абсолютно несовместима с принципами монашеской жизни, и аббат Педро принял против нарушителя самые серьезные меры. На следующее утро в главном зале он провозгласил приговор Андре: двадцать пять ударов плетью и неделя заключения в монастырской тюрьме. Наказание было суровым, но аббат Педро руководствовался жалостью к виновнику. Как писал святой Бенедикт: «Да будет укрощена плоть человека, дабы его дух был спасен в Воскресенье Господне».

В тот же день, после «часа шестого», я, как обычно, отправился в покои аббата Педро, чтобы помочь ему в делах. Аббат внимательно изучал недавно полученный манускрипт, а я тем временем брил его макушку. Вдруг из темного угла комнаты раздался голос Франциско:

— Когда я прибыл в монастырь, вы упомянули о богатстве моей семьи.

Его появление так удивило меня, что бритва в моей руке дрогнула, и я порезал лоб аббата. Тот дал мне за это увесистую пощечину, мне даже пришлось запрокинуть голову, чтобы кровь не потекла из носа.

— Однажды, — продолжал Франциско, — я стану бароном Монкада и буду распоряжаться денежными пожертвованиями семьи.

Франциско подошел к письменному столу аббата Педро, взял золотую монету, подбросил в воздух и поймал на ладонь.

— Мой кузен Андре очень мне дорог. Если его накажут, я могу изменить свое мнение относительно истинности пути, избранного цистерцианцами.

На следующий день, когда мы собрались в главном зале, аббат Педро объявил, что Андре выразил искреннее раскаяние в своем проступке и поэтому телесное наказание будет излишним. Более того, тюремное заключение Андре сокращается до трех дней. В стане «молодых львов» раздались неодобрительные возгласы. Больше всего был расстроен Филипп — тем, что его обидчик слишком легко отделается.

Меня этот случай тоже огорчил, но совсем по другой причине. Прежде Франциско никогда не упоминал о богатстве его семьи. Он никогда не использовал свое имя для достижения личных целей или для получения выгоды, но из-за Андре изменил своим правилам. Что бы там ни думал сенешаль Монкада, кузен оказывал не благотворное, а, наоборот, вредное влияние на Франциско. Мне и вправду трудно было понять, на чем, помимо родства, зиждется их дружба. Мне казалось, Андре недостает духовной глубины и умственных способностей, необходимых для того, чтобы быть достойным товарищем Франциско. Он был почти безграмотен. Тем не менее, особенно в общей комнате, Франциско нередко сосредоточивал все внимание на кузене, забывая о своих истинных друзьях.

В то время я часто задавался вопросом: «А сделал ли бы Франциско то же самое ради меня? Пошел бы он наперекор своим принципам, чтобы спасти меня от порки?»

Мне до сих пор хочется это узнать.

* * *

Один из братьев-мирян, возвращаясь с полей, обнаружил тело Ноэль. Зрелище было просто ужасным: голая, вся в синяках, с кровью, все еще сочащейся между ног, она плавала в водоеме. Невидящие глаза жалобно смотрели вверх.

В тот день в капитуле никто не разговаривал. Не было произнесено ни одного слова. Ни одного.

Во время собрания в главной зале аббат Педро, сдерживая рыдания, прочитал нам устав.

— Посмотрите на дело рук дьявола, — говорил он. — Посмотрите, что он сотворил с одним из моих чад.

Во время чтения брат Хуан бормотал что-то себе под нос.

— Брат Хуан, если у вас есть слова утешения, — обратился к нему аббат, — пожалуйста, произнесите их.

— Вы… вы… — заговорил брат Хуан, запинаясь.

— Говорите яснее, брат Хуан, — сказал аббат, — никто не понимает вашего бормотания.

— Я должен был что-то сделать, — выговорил наконец брат Хуан. — Я мог бы это предотвратить.

Спустя три дня после того, как нашли тело Ноэль, брат Хуан повесился в трапезной. Аббат Педро сказал, что самоубийца будет вечно гореть в аду, поэтому его нельзя похоронить на монастырском кладбище за лазаретом вместе с остальными монахами. Аббат дал мне несколько монет, чтобы кто-нибудь из крестьян увез тело.

В тот вечер перед ужином аббат Педро заявил, что поступок брата Хуана равноценен признанию в убийстве. Что тот почти сознался в содеянном в главной зале в день убийства Ноэль, но в последний момент передумал.

— Таково возмездие за грех! — воскликнул аббат, воздев руки к небу и сверкая глазами. — Таково правосудие нашего Спасителя. Такова участь проклятых.

В Санта-Крус наступили жуткие времена. Даже хлеб попахивал кровью.

Только аббат, казалось, оставался безучастным к случившейся трагедии… Нет, то, что случилось, как будто даже ободрило его: он молился с неослабевающим пылом и читал свои проповеди со страстной убежденностью. Мне в ту пору приходилось записывать под диктовку многочисленные послания представителям верховной власти и духовенства — аббат испрашивал средства для постройки второго яруса монашеских келий над монастырем. Эти пожертвования, писал аббат, убедят паству, что даже дьявольские козни не могут охладить пыла верующих.

На четвертый день Великого поста я точил бритву, готовясь к еженедельному туалету аббата Педро. Лезвие мягко ходило вдоль шероховатого куска кожи. Неожиданно в дверь постучали, и я уже хотел открыть ее, но не успел приблизиться к двери, как она распахнулась сама. В комнату вошли Франциско и Андре.

— Франциско, Андре, — обратился к ним аббат Педро, — вы должны быть в часовне. Советую побыстрее туда пойти. Лукас, дурак ты этакий, поскорей начинай меня брить. У меня сегодня очень много дел.

Я встал за стулом аббата и повязал вокруг его шеи хлопковую салфетку, чтобы не испачкать одежду. Аббат закрыл глаза, и я начал осторожно сбривать тоненькие волоски с его макушки.

Франциско и Андре не двинулись с места — они так и стояли посреди комнаты, не сводя спокойных взглядов с аббата.

— Я не слышал шагов, говорящих о том, что вы покинули комнату, — произнес аббат, не открывая глаз. — Андре, ты однажды уже едва избежал порки. На твоем месте я бы не стал вновь испытывать мое терпение.

— Мы пришли, — начал Франциско, — чтобы поговорить о смерти служанки Ноэль.

— Дело улажено, — ответил аббат. — Брат Хуан признал свою вину. У вас есть новые сведения о связях брата Хуана с темными силами? Или, может, вам известно имя его сообщника?

— Да, аббат Педро, — сказал Франциско, — у меня есть очень важные сведения. Я уверен, что брат Хуан не причинял девушке зла.

— Ты уверен? — переспросил аббат, выпрямляясь. — Умоляю, скажи, откуда тебе это известно?

— Дело в том, — проговорил Франциско, — что я знал брата Хуана.

— На твоем месте, Франциско, — отвечал аббат, — я бы как можно быстрее забыл об инциденте, пока подозрения не пали на тебя самого. Я не сомневаюсь, что у брата Хуана были сообщники. Может случиться так, что друзья покойного превратятся в его обвинителей, и тогда даже Монкада может сгореть на костре. Или его кузен.

— Брат Хуан не убивал девушку, — повторил Франциско.

— Весьма примечательно, что тебе так хорошо известны обстоятельства этого дела, — заметил аббат.

— Аббат Педро, — заговорил Андре, — Франциско рассказал мне о происшествии со служанкой Ноэль. О том случае, когда дверь в кладовую оказалась заклинена.

— Не могли бы вы объясниться, аббат Педро? — проговорил Франциско.

Аббат медленно поднялся. Шея его покраснела от прилившей крови, бугристая кожа на щеках покрылась красными пятнами. Он сорвал с себя хлопковую повязку и швырнул на пол, потрясая кулаком.

— На протяжении двух лет я был вынужден терпеть твое высокомерие, Франциско. Думаешь, раньше мне не приходилось справляться с такими дерзкими мальчишками, как ты? Я всегда ставлю их на место. Сурово. С помощью железного прута. И мне наплевать на твое знатное имя.

— Мы всего лишь хотим узнать правду, — ответил Франциско.

— Правду?! — воскликнул аббат. — Правда в том, что девчонка, о которой идет речь, была шлюхой. Я понял это, едва ее увидел. Она околдовала меня. Ко мне вернулись плотские желания — черная, адская похоть. Я не потерплю присутствия подобных демонов в святилище. Вы слышите? Я уничтожу дьявола, какое бы обличье тот ни принял.

Осмелюсь заметить, что аббат Педро буквально дрожал от гнева. Он вытер забрызганные слюной губы и оперся о край стола, чтобы не упасть.

— А теперь, — сказал он, — вон отсюда.

Однако Франциско и Андре не двинулись с места. Я так и стоял за стулом аббата, затаив дыхание, с лезвием в руках. Франциско ласково взглянул на меня, затем перевел взгляд на мою руку, в которой я держал бритву. Он смотрел на поблескивающий металл так, что я охнул и выронил лезвие, зазвеневшее на каменном полу.

— Лукас, — произнес Андре, — не мог бы ты нас оставить? У нас с кузеном есть личное дело к аббату.

— Лукас, — заговорил аббат Педро, — оставайся на месте и закончи мой туалет. Лукас, сейчас же вернись!

Андре запер за мной дверь.

Я направился в часовню, но, честно говоря, даже не помню, как туда добрался. С меня градом лил холодный пот, меня била дрожь. Должно быть, я прочел «Аве Мария» не менее сотни раз, прежде чем услышал крик одного из слуг, обнаружившего истекающее кровью тело аббата.

Говорили, что аббат кастрировал себя, чтобы не поддаться искушениям плоти. Архиепископ Таррагоны признал смерть аббата не самоубийством, а актом мученичества. Согласно официальному отчету, аббат Педро применил лезвие не против себя, а против приспешников дьявола.

Архиепископ подал петицию Папе с просьбой канонизировать аббата Педро. Спустя четыре месяца в Санта-Крус прибыли папские представители, чтобы расспросить меня о других чудесах, сотворенных аббатом. Они обещали вернуться. Я ни словом не упомянул о визите Франциско и Андре к аббату в тот день. Я вообще никогда никому об этом не рассказывал. Никогда.

«И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее»[1]. Эти слова Спасителя нашего украшают склеп аббата Педро. Могила расположена на пороге трапезной. Как объяснил монахам новый аббат, Альфонсо де Барбера, величайшее смирение аббата Педро, присущее ему при жизни, сопровождает его и в смерти, и по дороге в трапезную по нескольку раз на дню монахи перешагивают через его могилу.

На каменном полу можно увидеть изображение аббата, высеченное из слоновой кости. Облаченный в свои лучшие одежды, аббат Педро держит скипетр — атрибут главы монастыря; его лицо повернуто вбок; кажется, будто он морщится. Его сжимающие скипетр руки предусмотрительно прикрывают гениталии, словно в знак уважения к священному акту, а может, просто для того, чтобы защититься от тяжелой поступи особенно энергичных новичков.

Глава 3 БРАТ ВИАЛ

Я не видел Франциско семь лет. Я остался в Санта-Крус и мало-помалу поднялся до должности приора — второго человека после аббата. Я — самый молодой приор, когда-либо назначавшийся в Санта-Крус, и у меня есть большие шансы подняться еще выше. Аббат Альфонсо часто называет меня своим преемником.

Время от времени до меня доходили вести о Франциско: церковь следит за судьбой своих покровителей и их наследников. Я знал, что шесть лет назад он отправился в королевский крестовый поход. После того как испанские короли изгнали неверных почти со всего Иберийского полуострова, король Хайме решил продемонстрировать свою военную доблесть в Святой земле. Он задумал проплыть по Средиземному морю до Леванта и изгнать неверных из Иерусалима. Рыцари-госпитальеры, рыцари-тамплиеры, рыцари ордена Калатравы — все вступили в христианскую армаду. Иногда я плачу, думая о храбрых рыцарях, отправившихся в крестовый поход, пожертвовавших всем, чтобы положить конец осквернению Святой земли и уничтожить дьявольские отродья, поганящие землю, по которой Христос нес свой крест.

После выступления в поход войск короля Хайме я каждый день молился о Франциско — вплоть до того дня, когда аббат Альфонсо сделал объявление в зале для собраний.

— Я получил известие о том, что ваши бывшие братья — Франциско де Монкада и Андре де Жирона — были убиты во время осады мусульманами Крак-де-Шевалье. Они погибли, служа Господу нашему Иисусу. Аллилуйя. Пожалуйста, не забудьте их в своих молитвах. Прежде чем приступить к чтению устава, нам необходимо сделать несколько административных сообщений. Брат Лукас, объясните, пожалуйста, нашу новую процедуру приема посетителей.

Он упомянул об этом так запросто, будто сообщал об урожае за истекший месяц. Страшная весть обрушилась словно гром среди ясного неба.

Я не мог говорить. Силы оставили меня. Пришлось даже задержать начало собрания на несколько минут, пока я не пришел в себя.

* * *

И вот год назад до аббата дошли слухи, что Франциско жив.

— Франциско не был убит, — сказал аббат Альфонсо, — неверные захватили его в плен и держали в заточении два года. Он вернулся на корабле несколько месяцев назад. К сожалению, у семьи Монкада нет причин радоваться: Франциско овладели демоны. Разве я не предостерегаю вас от демонов каждый день? Нам всем грозит такая опасность, каждый из нас может подвергнуться искушению. Темные силы все время что-то замышляют, строят хитроумные планы, они готовы вступить в борьбу за душу каждого из вас. Семья отправила Франциско в монастырь Поблет, где известный священник из Италии, отец Адельмо, должен заняться изгнанием дьявола из его души. Сегодня мы начнем чтение с шестьдесят восьмой главы устава святого Бенедикта.

Аббат Альфонсо, который провел в Поблете пятнадцать лет, рассказывал об отце Адельмо как о человеке, без колебания прибегающем в борьбе за человеческую душу к таким же жестоким мерам, к каким прибегает и его противник.

— Отец Адельмо, — говорил аббат Альфонсо, — понимает, что иногда нужно беседовать с дьяволом на его же собственном языке.

Говорят, отец Адельмо избавил от злых духов около тысячи человек. Правда, большинство из них не выжили, однако обрели спасение в последние минуты своего земного бытия. Однажды он излечил двадцать пять человек около Сабаделя — предал их огню Господню на городской площади.

Относясь с должным уважением, даже почтением, к отцу Адельмо и его достижениям, я твердо верил, что к Франциско необходим другой, не столь суровый подход. За последнюю пару лет я многое узнал о технике изгнания нечистой силы. Мой учитель, брат Виал, был не совсем обычным монахом: он провел восемь лет в крестовом походе, сражаясь с неверными, затем вернулся в свое поместье в северной провинции Арагоны, но спустя год принял духовный сан и передал всю собственность церкви. Его кузен и друг — архиепископ Таррагоны, имевший репутацию одного из наиболее преданных служителей Господа, предложил брату Виалу сан епископа в Сан-Викториан. Брат Виал отклонил это предложение; тогда архиепископ предложил ему место аббата в монастыре Монтсеррат. Тот снова отказался. Врат Виал хотел быть простым монахом и прожить свои годы в бедности и смирении, как Христос.

Он появился в Санта-Крус два года назад.

Вскоре после его прибытия одна из крестьянских девушек навела порчу на свою беременную соседку, в результате чего у той случился выкидыш. Члены семьи пострадавшей засвидетельствовали перед судом аббата, что видели, как обвиняемая положила руку на живот беременной как раз за несколько часов до трагического происшествия. Аббат Альфонсо установил, что девушка была посланцем сатаны и несет ответственность за внезапный всплеск смертей среди деревенских новорожденных. Поскольку никто из монахов в Санта-Крус не обладал опытом изгнания демонов, аббат Альфонсо решил отослать девушку к отцу Адельмо в Поблет.

Девушка, привязанная к передку повозки, которую тащили мулы, стояла на коленях, а ее бывшие соседи швыряли в нее камнями и били ее палками.

В это время из церкви вышел брат Виал. Он решительно приблизился к телеге и крикнул крестьянам, чтобы они перестали бросать в девушку камнями. По голосу брата Виала было ясно, что человек этот привык отдавать распоряжения и привык, чтобы его слушались. Несколько крестьян, уже державшие камни в руках, так и не бросили их. Повозка остановилась, возничий и остальные жители деревни с любопытством стали рассматривать монаха — лысого и дородного.

Брат Виал взобрался на телегу, отшвырнул в сторону сено, отвязал девушку и вытер ее окровавленное лицо подолом своей рясы. Затем поднял ее на руки и понес в церковь.

Я следил за всем этим со ступеней крыльца.

Брат Виал прошел в дверь мимо меня; девушка прятала лицо в толстых складках его одеяния. Вид женщины, оскверняющей святилище, заставил меня пуститься вдогонку за монахом.

— Простите, брат! — окликнул я.

Когда-то нас представили друг другу, но в смятении я позабыл его имя.

— Чтобы попасть в церковь, девушкам требуется особое разрешение аббата. Брат, простите, вы не ведаете, что творите.

На самом деле брат Виал прекрасно сознавал, что делает. Если он и расслышал мое предостережение, оно не возымело на него никакого действия. Он шел все дальше и дальше — во внутренний двор, потом вверх по лестнице на второй этаж, оттуда — во флигель (строительство второго этажа было временно приостановлено из-за нехватки средств). Брат Виал внес девушку в одну из пустых келий и опустил на пол. Она уселась в углу и замерла, закрыв лицо руками, словно в ожидании нового града камней.

— Брат Лукас, — обратился ко мне брат Виал, тяжело дыша, — принесите мне стул, Священное Писание, двадцать чистых листов пергамента, перо, шесть ломтей свежего хлеба и два кувшина вина.

Будучи приором монастыря, я был выше по должности брата Виала, но мне и в голову не пришло ослушаться. Я собрал все, что он просил, и вернулся в келью.

Усевшись на стуле, монах отдал хлеб девушке, вино оставил себе и принялся читать Священное Писание.

Он читал и читал, пока девушка не успокоилась. Она съела два куска хлеба и сделала глоток вина из чашки брата Виала. К вечеру она уснула.

Я покидал эту келью лишь затем, чтобы выполнить очередные распоряжения брата Виала. Когда он встал, собираясь уходить, я спросил, что он собирается делать дальше, но монах поднес палец к губам, указав на спящую девушку. Я замолчал. Мы вместе вышли из кельи, спустились по лестнице и пересекли внутренний двор.

В монастырском дворе собралась кучка монахов. Они перешептывались между собой, явно обсуждая скандальное поведение брата Виала, и при нашем приближении замолчали, пристально глядя на предмет своих пересудов.

Когда мы вошли в комнату аббата, тот ходил из угла в угол; увидев нас, он остановился и взглянул сначала на брата Виала, потом на меня. Я неуверенно пожал плечами.

— Брат Виал, — начал аббат Альфонсо, — мне известно, что у вас имеется много важных покровителей среди знати и духовенства. Я знаю, вы участвовали во многих сражениях во имя Господа. Но, боюсь, вы не до конца понимаете правила, принятые в монастыре Санта-Крус. Аббат — это пастырь, отец для всех, живущих в монастыре. Он ведет их к Господу нашему, и ни один монах, какими бы выдающимися ни были его достоинства, не может ослушаться его приказа. Я решил отправить девушку в Поблет ради спасения ее заблудшей души и ради безопасности моей паствы. Она одержима демоном. Будьте уверены, отец Адельмо знает, как с такими обращаться, — этот итальянский священник изгоняет беса в своих краях уже тридцать лет.

— Аббат Альфонсо, — отвечал брат Виал. — Я знаю отца Адельмо и однажды, в молодости, присутствовал при изгнании им злых духов в поместье моего отца. Очищение огнем — жуткое зрелище даже для закаленного в боях воина. Мне тоже пришлось вынести тяжелую схватку с дьяволом, я знаю его уловки, знаю, какие он принимает личины. Я прошу всего неделю, аббат Альфонсо, — одну неделю на то, чтобы излечить девушку. Если мне это не удастся, мы отошлем ее к отцу Адельмо в Поблет.

Брату Виалу понадобилось всего четыре дня. Следуя указаниям аббата Альфонсо, я практически не оставлял брата Виала наедине с девушкой, за исключением тех минут, когда по его просьбе ходил за едой и питьем. Брату Виалу нравилось вино из монастырского виноградника.

— Битва с дьяволом, — говорил он, — порой бывает весьма скучной, брат Лукас.

И вправду, большую часть времени брат Виал или читал вслух Священное Писание, или спал.

— Нельзя недооценивать, — говорил он, — важность хорошего дневного сна в жару, брат Лукас.

Когда брат Виал не был занят чтением или сном, он беседовал с девушкой — о ее повседневном труде, о семье, о ее соседях. Оказалось, что у ее отца был давний спор с соседями из-за владения одним полем. С теми самыми соседями, чья беременная дочь пострадала.

На четвертый день брат Виал позвал отца обвиняемой и отца жертвы: мы встретились с этими людьми в передней, предназначенной для приема мирян. Представившись, брат Виал сказал мужчинам, что они должны разделить спорный участок земли пополам.

— Если возникнут какие-либо недоразумения или разногласия по поводу раздела, — предупредил брат Виал, — монастырь конфискует вашу собственность. Вопросы есть?

После этого брат Виал вернулся в келью, где спала девушка, разбудил ее и спросил, готова ли она отречься от сатаны и вернуться в объятия Господа нашего Иисуса Христа. Казалось, ее испугал суровый тон брата Виала, она ничего не ответила.

— Лукас, — сказал тогда брат Виал, — ты готов отречься от сатаны и принять Господа нашего Иисуса Христа?

— Да, — не задумываясь, согласился я.

Монах повторил вопрос, обращаясь к девушке, и на этот раз та ответила утвердительно.

В тот же вечер я доложил аббату Альфонсо об изгнании дьявола. Возможно, я опустил несколько незначительных деталей, в том числе встречу с отцами двух семейств, но я подтвердил заверения брата Виала, что девушка избавилась от демонов. С тех пор она действительно больше никого не околдовывала.

Были и другие похожие случаи, и брат Виал вскоре приобрел репутацию отличного борца с дьяволом. Некоторые даже считали его лучше отца Адельмо из Поблета. Когда брат Виал изгонял нечистую силу, никто из одержимых не погибал, и это не могло не тревожить аббата Альфонсо.

— Меня беспокоит, брат Лукас, что Таррагона не одобрит антиортодоксальные методы брата Виала, — говорил аббат. — Подданные должны бояться церкви. Во время напряженной духовной борьбы некоторые из одержимых непременно должны умирать или хотя бы получать серьезные увечья. Не могли бы вы поговорить с братом Виалом?

Но я так и не заговорил об этом с братом Виалом. А беспокойство аббата рассеялось после того, как монастырь получил сундук с золотом от архиепископа Санчо: эти деньги были выделены на постройку нового спального флигеля, чтобы там могло разместиться множество паломников, непрерывным потоком текущих в Санта-Крус за благословением брата Виала.

Тем не менее, аббат все еще относился с недоверием к действиям брата Виала и попросил меня присматривать за ним. Поэтому я стал присутствовать на всех сеансах изгнания нечистой силы, пропуская из-за этого большую часть дневных служб, чтобы предоставить аббату Альфонсо полный отчет о деятельности брата Виала. При этом я ни разу не пытался что-то советовать брату Виалу — напротив, это он обучал меня, показывая различные приемы изгнания демонов, порой сопротивлявшихся весьма упорно.

— Слово, — часто повторял монах, — наше самое главное оружие против дьявола.

Ежедневно брат Виал проводил несколько часов, читая вслух Библию своим прихожанам. А еще он беседовал с ними на самые разные темы — скажем, о погоде. Иногда он исповедовал их, иногда менял подход и напрямую спрашивал своих подопечных, как и почему они пришли к дьяволу. В наиболее сложных случаях брат Виал всегда делал многочисленные записи, часто посылая меня за новыми листами пергамента, когда его запасы приходили к концу.

— Что вы пишете? — спросил я как-то вечером, после того как брат Виал закончил изнурительный сеанс изгнания беса из женщины, которая задушила двух своих детей, но так и не раскаялась.

— Я записываю ее признания, — ответил он. — Позже, перечитывая записи, я вычерчу карту души.

— Карту души, брат Виал? — переспросил я.

— Нам нужен проводник, брат Лукас, — объяснил он, — карта, которая поможет не заблудиться в темном лесу человеческих слабостей — тщеславия, жадности, гордыни и предубеждения.

— А можно ли с помощью карты понять причину одержимости человека? — спросил я.

— Да, брат Лукас, а еще с ее помощью возможно отыскать светлую тропинку к спасению.

— И вы нашли такую тропинку в душе этой убийцы? — поинтересовался я.

— В данном случае, брат Лукас, боюсь, мы опоздали. Думаю, наша подопечная вступила в союз с сатаной. В таких случаях для людей уже нет спасения.

Неделю спустя брат Виал распорядился перевести эту женщину в Поблет, на попечение отца Адельмо.

— Иногда мои усилия не дают результатов, брат Лукас, — объяснил он. — Порой приходится признать ограниченность своих сил и принять соответствующие меры.

Упомянутый выше случай был исключением. Брат Виал достиг больших успехов в сражении с сатаной. Он сумел добиться полного излечения в тридцати двух случаях из тридцати семи. Двух человек он перевел в Поблет, над тремя оставшимися еще собирался трудиться. Подопечные отказывались отречься от дьявола, но брат Виал не терял надежды, и эти люди все еще жили в отдельных кельях на втором этаже монастыря. Пока брат Виал не отправлял их к отцу Адельмо, однако упомянул двум из этих троих о такой возможности. Брат Виал подробно описал одному из одержимых процесс очищения огнем — жуткие вопли жертвы, запах горящей плоти, крики толпы. После того как мы покинули келью, брат Виал выразил надежду, что одержимый очень скоро вернется к Господу. Оставалось только ждать.

Короче говоря, я долгое время тесно сотрудничал с братом Виалом и многое узнал об искусстве изгнания дьявола.

Я считал брата Виала своим другом и наставником и подозревал, что тоже стал ему дорог. Он часто обращался ко мне без всякой формальности и, несмотря на монастырский запрет на свободное изъявление чувств, нередко улыбался при встрече со мной.

Сообщение о том, что отцу Адельмо из Поблета поручено изгнать из Франциско злых духов, очень встревожило меня. Брат Виал говорил, что каждый случай одержимости дьяволом уникален и требует особого подхода. Я считал, что методы брата Виала больше подойдут для чувствительной натуры Франциско, и упомянул о своих тревогах самому брату. Того очень заинтересовали мои воспоминания об отпрыске семьи Монкада, и мы с монахом обсудили сложившуюся ситуацию.

— Брат Лукас, судьбой Франциско распоряжается архиепископ Санчо из Таррагоны, — сказал брат Виал. — Только он может перевести Франциско в Санта-Крус, а для этого необходим официальный запрос аббата Альфонсо. Ступайте к аббату, расскажите ему о своем друге и спросите, может ли перевод Франциско в Санта-Крус повлиять на распределение денежных средств среди всех цистерцианских монастырей.

Виал заставил меня повторить, что именно я должен спросить, прежде чем отпустить к аббату, и я пересказал вопрос слово в слово. Аббат Альфонсо выслушал меня, задумчиво потирая подбородок.

— Хотел бы я видеть лицо этого ублюдка, — произнес он, — когда наследник Монкада улизнет у него из-под носа.

— Чье лицо? — спросил я.

Аббат Альфонсо ничего не ответил, но, думаю, он имел в виду аббата Родриго из Поблета. Они встречались раз в году на конференции цистерцианских аббатов и поддерживали тесную дружбу, обмениваясь письменными поздравлениями по всем большим церковным праздникам.

Аббат Альфонсо немедленно начал диктовать письмо архиепископу Санчо с просьбой о переводе Франциско в Санта-Крус. Он подчеркнул, что до своего путешествия в Левант Франциско провел в этом монастыре целых три года.

«Не сомневаюсь, Франциско будет чувствовать себя гораздо лучше в привычной атмосфере, в том месте, где он провел, возможно, самые счастливые и спокойные годы своей жизни», — говорилось в письме.

Следующие несколько недель я трижды в день взбирался на колокольню и всматривался в даль: не едет ли посланец из Таррагоны. Но шли недели, ответа все не было, и мне стало казаться, что ночи становятся все длиннее.

По прошествии девяти недель в Санта-Крус прибыли два солдата из личной охраны архиепископа. Они привезли короткое послание — всего два предложения:

«Почтенному аббату Альфонсо.

Касательно вашего письма: вам и брату Виалу следует немедленно прибыть в Таррагону. Я предоставляю вам крытую повозку для переезда и двух воинов для охраны.

Архиепископ Санчо из Таррагоны.
июня двенадцатого дня, 1275 год от Рождества Христова».

Зачитывая письмо аббату, я ощущал невероятное блаженство. Вскоре я увижу Франциско. Услышу его голос. Аббат Альфонсо тоже выглядел весьма довольным и широко улыбался. Он велел мне передать новость брату Виалу и сообщить, что они отправятся в Таррагону на следующий же день.

Я нашел брата Виала в монастыре и изложил ему содержание письма, но, как ни странно, он помрачнел и, положив руку мне на плечо, сказал:

— Ты должен поехать в Таррагону вместо меня, Лукас.

— Не понимаю.

— Именно ты должен заняться очищением души Франциско.

— Но у меня нет вашего опыта.

— Разве ты не присутствовал более чем на тридцати моих сеансах?

— Да, — ответил я, — но случай Франциско невероятно сложен. Кроме того, он Монкада. Аббат Альфонсо и архиепископ Санчо никогда не позволят мне самому совершить над ним обряд изгнания злых духов.

— Я поговорю с аббатом Альфонсо и дам тебе рекомендательное письмо для архиепископа.

— Боюсь, брат Виал, ваше письмо не сможет подготовить меня к такому трудному делу.

— Ты уже готов к нему, брат Лукас. Ты провел с Франциско целых три года в Санта-Крус.

— Не понимаю, брат Виал.

— Много лет назад, — неспешно начал он свой рассказ, — во время кампании в Сирии в одну из дождливых ночей из лагеря исчез мой помощник, Симон. Под моим командованием находилось две сотни воинов, и никто из них не видел, как это произошло. Утром я выслал поисковый отряд, но через пару часов отряд вернулся, не обнаружив никаких следов. В тот же день в лагере появился старик в арабском головном уборе. Старик сказал, что у него есть дело к командиру, касающееся их общего друга. Незнакомца провели ко мне — я в то время сидел около своей палатки. Подойдя, старик положил на землю сверток из белого шелка; я поднял его и развернул… На шелковой ткани лежал палец, совсем недавно отрезанный, еще теплый. Сперва я решил, что передо мной торговец, предлагающий мощи какого-нибудь живого святого. Но старик заявил, что это палец Симона и что в следующем свертке будет голова моего помощника, если мы не привезем пятьдесят золотых динаров в пещеру, расположенную неподалеку. Он дал нам три дня. Посоветовавшись со своими офицерами, я снарядил несколько человек в Акру за золотыми монетами.

Прошло три дня, но люди мои не вернулись. Я послал одного из моих воинов в пещеру, о которой говорил старик, чтобы попросить день отсрочки и заверить, что золото будет доставлено, если Симону не причинят вреда.

В пещере моего посланца встретили двенадцать неверных. Старик, приходивший в наш лагерь, перевел просьбу, и начались обсуждения и споры. Мой человек ждал. Наконец переводчик сказал, что они согласны.

Наступила ночь, а из Акры по-прежнему не было вестей. Я задумался, как же спасти Симона, и решил, что двенадцать мусульман, встретившие моего посланца в пещере, возможно, были единственными врагами в округе — просто мелкая шайка воров и убийц. Мы должны были использовать наше численное преимущество: сперва выманить их из укрытия, а потом попытаться освободить Симона. Составив этот план, я снова отправил гонца к неверным — сообщить, что мы собрали выкуп. Кроме того, посланец должен был договориться о том, чтобы деньги обменяли на пленника на открытом месте, ближе чем в полумиле от нашего лагеря. Я велел сказать, что мы передадим золото лишь в тот миг, когда неверные отдадут нам Симона.

Мусульмане согласились на мои условия, но добавили три своих: нас должно быть только пятеро, мы должны быть пешими и без оружия. Их условия полностью разрушили мой план, но мне ничего другого не оставалось, кроме как согласиться.

Ситуация была невероятно сложной, Лукас. Я знал: когда неверные поймут, что мы не принесли выкупа, они попытаются убить и Симона, и нас — а их было двенадцать против нас пятерых. Шансы неравные, как ни посмотри.

И я придумал другой план: раз мы больше не можем полагаться на наше численное преимущество, значит, остается действовать тихо и внезапно. Я велел плотникам смастерить два деревянных ящика, и в каждый из ящиков положили по шесть арбалетов. Мои инженеры зарядили оружие, чтобы в нужное время арбалеты были готовы к стрельбе: двенадцать болтов для двенадцати неверных.

После этого я отобрал четырех человек, которые должны были меня сопровождать. Четырех человек, которые будут стоять со мной бок о бок на поле битвы. Четырех человек, которые не дрогнут и не отступят даже перед лицом такой опасности. Знаешь, кого я выбрал?

— Самых надежных метких стрелков?

— Нет, брат Лукас. Я выбрал не их и не моих храбрейших рыцарей. Я позвал ближайших друзей Симона — тех, кто прошел с ним весь долгий путь от провинции Конфлент в северо-западной части Каталонии. Этих людей связывала с Симоном та невидимая нить, что возникает между солдатами за несколько лет обучения военному делу и совместного участия в боях. Они бы не оставили своего друга на растерзание неверным даже перед лицом собственной неизбежной гибели.

И вот мы прибыли на место встречи с врагами. Солнце светило у нас за спиной, слепя глаза нашим противникам. Мы готовы были не упустить любой благоприятный шанс.

Первым появился старик и обыскал каждого из нас, чтобы убедиться, что мы безоружны. Затем он попросил открыть ящики и показать золото. Я сказал, что он увидит золото только тогда, когда мы увидим Симона. Старик поднял руку, и его подлая шайка подъехала к нам верхом. Симон шел с завязанными глазами. Когда неверные встали перед нами, я подал знак моим людям открыть ящики. Под пристальными взглядами разбойников двое моих товарищей начали поднимать крышки сундуков. Они должны были действовать одновременно, ведь как только наши враги увидят оружие, они убьют Симона и перестреляют нас всех. Моим воинам не потребовалось давать сигнал к атаке. Я еще только опускал руку в ящик за двумя арбалетами, когда раздался свист проносящихся мимо болтов и отчаянные крики неверных. Я схватил оба арбалета, по одному в каждую руку, и выстрелил в двух мусульман, стоявших напротив меня. Оба упали.

— Симон, наверное, был вам очень благодарен, брат Виал, — сказал я. — Благодарен и удивлен.

— Нет, брат Лукас, — ответил тот.

— Значит, он ожидал, что вы его спасете? — спросил я.

— Симон погиб, брат Лукас.

— Ваш помощник был убит, брат Виал?

— В суматохе трудно отличить друга от врага. Один из товарищей Симона из провинции Конфлент попал ему в грудь. Арбалет очень мощное оружие, брат Лукас. Стрела прошла насквозь, из спины Симона торчал железный наконечник.

Брат Виал вздохнул и покачал головой. Затем он встал, чтобы уйти.

Быстро поднявшись, я схватил его за руку.

— Значит, у них ничего не вышло, брат Виал? — сказал я. — Люди, которых вы выбрали, не сумели спасти Симона.

— Да, брат Лукас, не сумели.

— Но какую же тогда силу имеет эта особенная связь? — недоумевал я. — Я думал, что вы рассказали мне эту историю, чтобы…

— Никто не знает будущего, брат Лукас, — резко ответил монах. — Намерения Господа для нас непостижимы.

— Брат Виал, я не очень хорошо понимаю, какое отношение имеет ваша история к излечению Франциско.

— Разве вы не любите своего друга, брат Лукас? — спросил брат Виал.

— Я люблю всех моих братьев в Санта-Крус, брат Виал.

— Я говорю не о них, брат Лукас.

— Я не видел Франциско более шести лет, брат Виал.

— Время не властно над любовью, брат Лукас. Вы говорили со мной о Франциско так, словно видели его вчера.

— Я хорошо помню его печальную улыбку, брат Виал.

— Вы бы рискнули своей жизнью ради Франциско?

— Признаться, брат Виал, я смущен. По-моему, ваши вопросы неуместны. Я просто не гожусь для того, чтобы заниматься излечением Франциско.

— Брат Лукас, вы подходите лучше, чем кто бы то ни было, чтобы избавить Франциско от злых духов.

Лучше, чем кто бы то ни было, чтобы избавить Франциско от злых духов. Таков был его ответ — слово в слово.

Брат Виал закрыл глаза, склонил голову и крепко взял меня за руки.

— Господи, — проговорил он, — дай твоему слуге Лукасу храбрости для исполнения его миссии. Господи, дай ему мудрости разглядеть твой путь даже в самом темном лесу. Господи, дай ему смелости противостоять искушению дьявола.

Брат Виал поднял глаза, но не выпустил моих рук. Его ногти впились в мою кожу.

— Искушению дьявола, Лукас, — повторил он.

— Да, брат Виал, я понял.

В тот же вечер брат Виал поговорил с аббатом Альфонсо.

Не знаю, о чем именно они беседовали, но на следующее утро аббат подозрительно наблюдал за тем, как я, придерживая рясу, забираюсь в крытую повозку, но ничего не сказал. Более того, большую часть нашего двухдневного путешествия в Таррагону он вообще избегал говорить со мной.

Впервые в жизни я покидал Санта-Крус.

Пока повозка тряслась по грязным ухабистым дорогам, я все оглядывался назад в поисках дьявольского искушения, о котором говорил брат Виал. Но ничего такого я не видел. Я видел бурую землю, изумрудно-зеленый лес, крестьян, которые с опаской смотрели вслед повозке архиепископа. Я видел поля подсолнухов, тянувшихся к повозке, как прихожане тянутся к своему священнику. Я видел древнеримский акведук — дурацкое хитроумное приспособление, построенное язычниками. Как говорил аббат Педро, если бы Господь хотел, чтобы реки бежали по акведукам, разве он не создал бы их сам?

Когда мы подъезжали к Таррагоне, аббат Альфонсо велел мне занавесить окошки фургона. Он притворился спящим, но было ясно, что его слегка напугали шум и суматоха на улицах. Пока мы ехали по городу, мимо нас прошли не менее тысячи человек.

Мы прибыли в церковь как раз к вечерне. Никогда я не видел такого священного места — строгого, со множеством ниш, похожего на громадную пещеру. Я ощущал присутствие Господа в каждой трещинке камня, видел печать его души на скульптурах ангелов, ласково глядевших вниз со своих пьедесталов, чувствовал тепло его дыхания в звучании псалмов, наполнявшем монастырь.

Этот вечер мы провели в спальне для гостей с пилигримами и другими монахами — гостями монастыря. Утром, сразу после службы, аббат Альфонсо отправился в покои архиепископа. Я остался в спальне, и через несколько часов ко мне подошел монах.

— Брат Лукас?

— Да, это я.

— Архиепископ зовет тебя к себе.

Мы прошли через сокровищницу и поднялись по лестнице. Я слышал учащенное биение своего сердца и боялся, как бы этот звук не услышал и мой проводник. Мне никогда еще не приходилось встречаться с архиепископами или даже с епископами. Мы вошли в переднюю, а оттуда — в личный кабинет архиепископа.

Какая там царила изысканная красота! Пол был вымощен желтыми и синими плитами, в центре комнаты стоял большой дубовый письменный стол, заваленный манускриптами, каждый из которых скреплялся серебряной застежкой. На одну из бумажных стопок была водружена золотая чаша для причастия, доверху наполненная вином: фигурки змей обвивали ее ножку, их блестящие головы нависали над краями, как будто змеи потягивали сладкую жидкость. В этой комнате я увидел больше золота и серебра, чем видел за всю свою жизнь.

Архиепископ Санчо сосредоточенно читал письмо брата Виала. У архиепископа был длинный, тонкий, изящный нос; кожа желтоватая, покрытая там и сям крупными красными пятнами. На нем был белый наряд, на голове — круглая шапочка, на груди висел рубиновый крест на серебряной цепочке.

Стоя в этой комнате, я почувствовал, как по моему телу разливается тепло, а пальцы рук и ног начинает приятно пощипывать. Я ощущал себя дома, словно всегда находился в этой комнате, в этих покоях, среди этих возвышенных священных предметов.

«Верь, Лукас, — сказал я себе, — однажды Господь наградит тебя за твою преданность. Однажды Он расставит все по местам».

Архиепископ мельком взглянул на меня и снова перевел глаза на письмо.

Закончив чтение, он знаком велел мне занять кресло у стола, так что мы оказались лицом друг к другу.

— Мой кузен брат Виал, — проговорил архиепископ, — сообщает, что вы были другом Франциско.

— Да, ваше преосвященство, я находился в монастыре Санта-Крус во время его трехгодичного пребывания там.

Архиепископ вперил в меня пристальный взгляд. Мне стало немного не по себе, и я едва сдержался, чтобы не захрустеть суставами пальцев — вредная привычка, приобретенная за время служения помощником у аббата Педро.

— Ваше преосвященство, могу ли я спросить, где аббат Альфонсо? — осведомился я.

— Я отослал его в церковь, чтобы встретиться с вами наедине. Вы ведь не боитесь меня, брат Лукас, верно?

— Конечно нет, ваше преосвященство, — ответил я. — Просто я чувствую себя недостойным частной аудиенции такого выдающегося и праведного человека, как вы.

— Мой кузен пишет также о том, что вы подходите для изгнания демонов из души Франциско лучше, чем кто бы то ни было в целом королевстве, — продолжал архиепископ. — Вы тоже так считаете?

— Ваше преосвященство, — ответил я, — я не настолько слеп или самонадеян, чтобы согласиться с подобным утверждением. С другой стороны, я не хочу возражать брату Виалу.

На губах архиепископа мелькнула легкая улыбка.

— Отец Адельмо, — продолжал он, — кажется, зашел в тупик, пытаясь излечить Франциско. В качестве последнего средства он предложил перерезать горло Франциско от уха до уха, чтобы выпустить из него демонов. Что вы думаете об этом способе?

— Я думаю, можно попробовать что-нибудь другое, прежде чем прибегнуть к столь ужасной крайней мере, — ответил я.

— Да, брат Лукас, я склонен с вами согласиться. Наши юристы подчеркнули, что излечение Франциско, сопряженное с летальным исходом, вряд ли будет соответствовать условиям договора о денежном пожертвовании, заключенного с бароном Монкада. Мы, конечно, будем спорить об этом с бароном, но получение вознаграждения вовсе не гарантировано.

— Вознаграждения, ваше преосвященство? — переспросил я.

— А вы разве не слышали? Барон Монкада пообещал треть своего состояния тому, кто спасет его сына. Однако спасение должно включать «физическое и духовное исцеление» Франциско. Именно слово «физическое» заставляет меня повременить с воплощением в жизнь радикального плана отца Адельмо. Я склонен попытаться воздействовать на Франциско другим способом — испытать, не напрасно ли так верит в вас брат Виал.

— Меня смущает эта ситуация, ваше преосвященство.

— Не сомневаюсь, брат Лукас, — ответил архиепископ. — Земельные владения и громадные богатства семьи Монкада могут поспорить с королевскими. Многие заинтересованные лица хотят добиться спасения Франциско… Включая и вас, брат Лукас.

— Меня, ваше преосвященство?

Архиепископ Санчо положил ладонь на мою руку. Ладонь его оказалась холодной и потной.

— Я не забуду подобной услуги, — сказал он.

Многие заинтересованные лица хотят добиться спасения Франциско, включая и вас, брат Лукас.

Да уж, включая меня.

Я представил, что сижу на месте архиепископа. За его письменным столом. Моим столом. Я глажу рукой прочный дуб, и гладкое лаковое покрытие касается моей ладони, как капли воды. На одном конце стола я хранил бы перья и пергамент для переписки с другими архиепископами или даже со святым Папой Римским. На другом — золотую раку с пальцем, несколькими прядями волос и, возможно, даже с ухом какого-нибудь почитаемого святого.

Архиепископ ничего не сказал по поводу того, хочет ли сам Франциско быть спасенным. Не думаю, что под «заинтересованными лицами» он имел в виду и его тоже.

* * *

Аббат Альфонсо вернулся в Санта-Крус на следующий же день, а меня отправили в Поблет, чтобы забрать Франциско. При мне было письмо, скрепленное печатью архиепископа Санчо и адресованное аббату Родриго. Я уже рассказывал о своем прибытии в Поблет и о первых впечатлениях от встречи с Франциско, а также об условиях, в которых его там содержали. Честно говоря, я был слегка не в себе после встречи с другом. Я не ожидал, не мог себе даже представить, до какой степени демоны сгубили его душу и тело.

Утром в день моего приезда в Поблет, после посещения Франциско, я передал письмо аббату Родриго и отцу Адельмо. Оба внимательно и довольно долго изучали документ, словно искали какую-нибудь лазейку или неточность, которая позволила бы им продержать Франциско у себя неделю-другую, пока не поступили бы разъяснения из Таррагоны.

Мои глаза то и дело останавливались на руках отца Адельмо, покрытых шрамами. Его пальцы больше напоминали когти — искореженные, обожженные во время работы с раскаленным докрасна углем, который применялся, дабы добиться раскаяния от его подопечных.

Пока отец Адельмо читал письмо, я терпеливо ждал, понимая, что у него нет возможности ослушаться недвусмысленных указаний архиепископа.

К полудню мы с Франциско двинулись в путь. Он сидел в кандалах внутри повозки, а я ехал верхом, так же как наша охрана.

Отец Адельмо наблюдал за отъездом с крыши монастыря. Черный капюшон скрывал его лицо, но я видел, что глаза его пылают гневом Господним.

* * *

Прошло четыре месяца с тех пор, как Франциско привезли в Санта-Крус.

Я честно пытался следовать методам брата Виала в борьбе с демонами. Просыпаясь к заутрене, я пел псалмы, а потом отправлялся в келью Франциско, находившуюся на втором этаже монастыря. Каждый день по нескольку часов я читал ему Священное Писание; закончив чтение Библии, я начал снова с книги Бытие.

Каждый вечер я уделял немного времени тому, чтобы записать исповедь Франциско, а когда записывать было нечего, писал свои воспоминания о нем — как сказал бы брат Виал, я составлял карту его души, в надежде, что однажды карта эта укажет дорогу к спасению одержимого.

Физическое состояние Франциско быстро улучшалось. Когда он прибыл в монастырь, на его спине были открытые гноящиеся раны, но благодаря травам из Леванта, которыми снабдил меня брат Виал, следы «лечения» отца Адельмо затянулись.

По приезде в Санта-Крус Франциско почти не ел и не пил и все время молчал.

Неделю спустя он начал понемногу притрагиваться к еде. По совету брата Виала я предлагал ему разные блюда, и оказалось, что Франциско предпочитает курицу. Через пару месяцев он уже съедал полные порции и стал набирать вес.

Он привел себя в порядок, и к нему в келью начал еженедельно являться цирюльник, чтобы подстричь его волосы, рыжеватую бороду и ногти. Иногда Франциско даже кажется похожим на того человека, каким был прежде.

Два месяца назад Франциско заговорил. Он попросил меня читать потише, потому что я мешаю ему заснуть. Никогда еще несколько слов не приводили меня в такой восторг.

С тех пор Франциско стал говорить все больше и больше. Сперва он как будто не очень хорошо помнил, как это делается, и не мог произнести подряд больше двух фраз. Но он делал значительные успехи, и уже через несколько недель мы могли вести беседы.

Его память почти не пострадала. Удивительно, но поначалу Франциско не мог вспомнить мое имя, хотя помнил, что мы когда-то спали рядом. Он знал, где именно находится, он даже спрашивал о здоровье некоторых наших бывших братьев, большинство из которых осталось в Санта-Крус. Об Андре он не упоминал ни разу. О крестовом походе тоже. И я долго не затрагивал этой темы. Впервые я коснулся ее две недели назад.

Меня всегда интересовало, почему Франциско отправился в поход. Хотя он был по-своему набожным, он никогда не стремился следовать чьему-либо призыву, в том числе призыву присоединиться к армии. И он ни разу не проявлял интереса к военному аспекту владычества Христа. Более того, поскольку он был наследником одного из самых могущественных вассалов короля, ему была обеспечена прекрасная жизнь в Барселоне. Осмелюсь предположить, что любой человек королевства, кроме самого короля, с радостью поменялся бы с Франциско местами. Однако Франциско избрал другой путь — и пустился в опасное и непредсказуемое путешествие.

Я закончил читать второй раз книгу Исход и тогда, наконец решился задать ему этот вопрос:

— Почему ты отправился в крестовый поход, Франциско?

Он не ответил. Он уставился прямо перед собой и до конца дня словно не замечал моего присутствия.

Прошло уже две недели, как я задал этот вопрос, но Франциско так и не произнес ни слова. Он также перестал есть и, кажется, потерял весь вес, что успел набрать за предыдущие месяцы.

С момента приезда Франциско каждый вечер перед уходом я зажигал свечу на его подоконнике. Свечу надежды, свечу мужества.

Но в последние две недели, заходя по утрам в его келью, я находил свечу погашенной, с нетронутым фитилем. Как будто Франциско больше не мог выносить Божьего света. Словно он предпочитал тьму, отражавшую состояние его души.

Два дня назад я увидел, что из его сжатого кулака сочится кровь. Я попытался уговорить Франциско разжать кулак, но безуспешно. Тогда мне пришлось применить силу, и я увидел, что в его ладони зажат нож, который я принес ему, чтобы резать мясо. Рана оказалась глубокой, до кости; я отобрал у него окровавленный нож и выбежал из кельи.

Сердце мое бешено колотилось. Я боялся самого худшего: что из-за моих преждевременных расспросов о крестовом походе Франциско безвозвратно замкнулся в себе. Я думал, что он может умереть прежде, чем я сумею изгнать из него демонов, и тогда его душа будет вечно гореть в адском огне.

Я бросился на поиски брата Виала и нашел его на кухне — тот помогал слугам и братьям-мирянам готовить ужин.

Брат Виал взял меня за руку и повел в капитул.

Мы присели на скамейку, и — стыдно признаться — я заплакал. Сказалось напряжение предыдущих месяцев.

Придя в себя, я рассказал брату Виалу о своих разочарованиях, о том, что боюсь за судьбу Франциско.

— Помните женщину, которая задушила своих детей? — спросил я. — Вы сказали, что она вступила в сговор с дьяволом, и что у нее нет шанса на спасение. Возможно, Франциско заключил такой же страшный договор? Может, он никогда не излечится? Может, он и не хочет жить? Он ведь мог запросто разрезать себе горло, а не руку.

— Случай с Франциско отличается от случая с той убийцей, — ответил брат Виал. — Он причинил зло себе, а не другим. Он морит голодом, истязает, обрекает на одиночество только себя самого. За что он наказывает себя? Возможно, он винит себя в каком-то злодеянии, которое повлекло за собой ужасные последствия.

Вот тогда я и рассказал брату Виалу о том, что Франциско и Андре находились в покоях аббата Педро в день самоубийства аббата. Я чувствовал, что у меня нет другого выхода, — понимаете, я думал, что Франциско казнит себя именно за смерть аббата Педро.

Брат Виал не стал меня спрашивать, считаю ли я Франциско виновным в этом. Если бы он задал такой вопрос, я бы рассказал, как глаза Франциско, словно очарованные некоей темной силой, следили тогда за лезвием, послужившим причиной смерти аббата.

— Как вы думаете, брат Лукас, — спросил брат Виал, — был ли аббат Педро виновен в убийстве Ноэль?

Высказывание по столь щекотливому вопросу могло повлечь за собой серьезные последствия. Поэтому я взвешивал каждое слово своего ответа:

— Разве не написал святой Бенедикт, что верующий должен вынести все, даже несправедливость, ради Господа нашего? Разве не таковы были его слова?

— Да, Лукас, — ответил брат Виал, — но есть несправедливость, вынести которую невозможно. Франциско тревожит вовсе не судьба аббата Педро. Причина его одержимости кроется в чем-то другом. Выясни, что с ним случилось после того, как он покинул Санта-Крус. Что произошло во время крестового похода. Это поможет размотать нить его души.

— Но как? — промолвил я. — Я уже спросил его о крестовом походе. Видите, как он отреагировал?

— Вера, Лукас, — сказал брат Виал. — Вера и терпение.

— Брат Виал, я не могу. Помните, вы говорили, что порой приходится признать ограниченность своих сил? Я не знаю, как помочь Франциско. Я не знаю, чего хочет от меня Господь.

— Господь не требует многого, Лукас, — ответил брат Виал. — Он требует всего. Крови и души.

* * *

Вчера, первого ноября, я вошел в келью Франциско. Еда была нетронута, свеча погашена. Я читал несколько часов, а потом задремал. Тихий голос Франциско разбудил меня.

— Со мной в цитадели был Андре.

Я не шелохнулся, пытаясь разогнать сон. Впервые Франциско заговорил об Андре и о крестовом походе.

— Андре был в цитадели, — повторил он, безучастно глядя перед собой.

Затем перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

В тот вечер я не мог заснуть. Я ненадолго погружался в сон, но тут же просыпался. Мне снился Франциско: на голове его была корона из шипов, на ладонях — следы ран. Во время страданий Христос, наверное, был похож на Франциско в тот день, когда я впервые увидел своего друга в Поблете: истощенного, нечесаного, грязного и беззащитного.

Я бродил по своим покоям, ступая босиком по холодному каменному полу, перебирая четки. Всю ночь я дрожал, сам не зная отчего, то ли от страха, то ли от нетерпения.

Когда зазвонили колокола, я машинально оделся и отправился в церковь к утренней службе. Затем пошел в келью Франциско, так же, как делал предыдущие четыре месяца. Я едва дышал, шагая туда.

В глубине души я ожидал найти его мертвым или увидеть, что он исчез, — словно Господь наконец принял его обратно. Но я ошибся. Когда я вошел, он взглянул мне прямо в глаза и заговорил так, будто мы только что расстались.

Глава 4 ТЯЖКИЙ КРЕСТ

— Я не собирался давать обет и отправляться в крестовый поход.

Франциско говорил, не глядя на меня. Он сидел на тюфяке, обхватив руками колени, и смотрел в окно — при этом потихоньку раскачиваясь взад-вперед, то быстрее, то медленнее.

Я же стоял, сложив руки на груди.

— Меня не привлекали ни меч, ни сутана. Мученичество казалось мне сродни одиночеству, а духовенство представлялось довольно скучным. Однако брат мой так не считал. Серхио было восемнадцать, когда он объявил о своем намерении постричься в монахи — уйти в цистерцианский монастырь в Поблете в качестве новообращенного. Мой отец ужасно расстроился: его первенец, наследник Монкада, собирается покинуть светское общество. Он попытался отговорить Серхио, указывая на важность его обязательств перед этим миром. Он ничего не смог поделать с пылкой страстью моего брата к Христу, однако смог направить его рвение на другую стезю — убедил Серхио принять обет воина, а не монаха. Серхио должен был отправиться в крестовый поход, чтобы отвоевать Иерусалим у неверных. Мой отец вовсе не собирался навечно отдавать Серхио в услужение Господу: предполагалось, что через пару лет брат вернется и займет место, принадлежавшее ему по праву как сыну одного из самых могущественных вассалов короля. Я хотел отправиться с Серхио, но отец запретил, ведь мне было тогда всего пятнадцать лет.

Вся Барселона присутствовала при торжественном отплытии корабля. Празднество возглавлял король Хайме. На реях красовались знамена, окрашенные в цвета знатнейших фамилий — Беренгер, Диас, Морера, Муньос — и военных орденов — тамплиеров, госпитальеров, Калатравы. Менестрели играли на лютнях за пару золотых монет для почтенных жителей великого города. Одетые в черное священники, прибывшие из самого Валь-д'Арана, выкрикивали благословения вслед отправляющимся в далекий путь рыцарям. Монахи нищенствующего ордена собрались на ступенях пристани, пели псалмы и курили фимиам. Несколько духовных лиц из-за волнения и жаркого июльского солнца упали в обморок, став легкой добычей шнырявших в толпе карманников.

Пятьсот рыцарей, собравшихся из всех концов Испании, в полном боевом вооружении гордо расхаживали по пристани, а миряне из всех слоев общества рукоплескали им, священники их благословляли. Воины казались неуязвимыми гигантами. Епископ Барселоны Арно Дегурб поднял два пальца, благословляя поход, и желтые рубины, украшавшие его облачение, поблескивали в лучах солнца, когда он осенял крестным знамением корабль «Мария де ла Крус».

Перед тем как взойти на корабль, Серхио взял меня за руку и безмятежно улыбнулся. Я так гордился своим братом!

В детстве мы спали в одной спальне, пили из одной чашки, молились бок о бок. Я не помню, чтобы с момента моего рождения мы с Серхио разлучались дольше чем на один день.

Холодными руками он вытер слезы с моих щек — теми руками, что учили меня ездить на лошади и стрелять из лука.

— Бог любит тебя, Франциско, — сказал он.

Вскоре после отплытия корабль затонул. Он был новым, неиспытанным, построенным на верфи в Драссане, всего в миле от того места, где пошел ко дну. Я держал раковину, приложив ее к уху, слушая шум океана, когда корабль, освещенный ярким утренним светом, внезапно исчез. Моряки прыгнули в рыбачьи лодки и стали грести туда, где еще недавно виднелся корабль, — но напрасно. Рыцари в тяжелых доспехах не могли плавать. Все пять сотен утонули. Тело Серхио так и не нашли. Любовь Господа иногда бывает суровой.

* * *

Франциско рассмеялся. Смех был коротким, но все же, то был смех. Наверное, я шевельнулся, потому что Франциско вдруг поднял голову. Он не улыбался, но выражение его лица было веселым, почти снисходительным.

— Прости меня, Лукас, но даже ты можешь представить, насколько все это было забавно. Пять сотен рыцарей, барахтающихся в открытом море. Нелепое зрелище.

Я перекрестился. Мне стало страшно. Боже, дай мне силы служить тебе. Неужели передо мной дьявол? Голос принадлежал Франциско, но слова…

Помни о своем положении. Помни о своей миссии. Помни, кто ты.

Я крепко зажмурился и попытался представить темный деревянный крест в своей келье.

— На пристани поднялся безумный плач. Повсюду царили страх и боль. Как будто Господь вынес приговор всему нашему королевству, отказавшись от самого дорогого подношения — наших сыновей и наших братьев. Монахи, моля о помощи святого Михаила, защитника моряков, в ужасе бросились искать убежище в своих монастырях. Матери плакали. Отцы стискивали зубы. Я стоял один, вдалеке от толпы, и с упреком смотрел на море. Несколько ленивых волн лизнули мои ноги, а потом все стихло. Воцарился штиль.

Меня всегда мучил вопрос, о чем думал Серхио, погружаясь на дно. Закрыл ли он глаза, когда стало темно?

Святой Папа Римский объявил, что всем тем, кто пал в крестовом походе, уготовано место в раю. Но поскольку корабль Серхио едва успел отойти от берега, в городе поползли слухи, что души утопленников попали в преддверие ада — чистилище — на неопределенный срок и что приговор этот может быть отменен лишь благодаря вмешательству святой Эулальи, святой покровительницы Барселоны. Епископ Арно сказал, что святая Эулалья будет бороться за самые достойные души, чтобы вернуть их Господу нашему Иисусу Христу. То есть за души тех, чьи семьи будут достаточно щедры, чтобы обеспечить постройку новой церкви в монастыре Монтсеррата.

Моя мать верила, что столько молитв, вознесшихся к небу, должно поразить нашего святого покровителя. Она молилась святой Текле, которая получила Евангелие прямо от святого Петра, хранителя ключей от рая.

В те часы, когда мать не молилась на коленях в часовне, она бродила по саду, бормоча «Аве Мария» снова и снова, не поднимая головы. Поскольку она заподозрила, что Серхио могли тайно сглазить, она распустила всю домашнюю прислугу.

А еще мама обрушила свое горе на моего отца. Хотя она никогда об этом не говорила, все знали, что в гибели Серхио она винит именно его. На то были свои причины: ведь если бы не уговоры отца, Серхио остался бы в Поблете и был бы в безопасности.

Мать завела себе отдельную спальню, в комнате на первом этаже, поближе к часовне. Она заявила, что не разделит ложе с мужем, пока проклятый союз, стоивший жизни Серхио в его неполных девятнадцать лет, не понесет достойной кары.

Меня ей тоже тяжело было видеть. Возможно, из-за моего сходства с братом, постоянно напоминавшего маме о нем. Та же бледная кожа, те же голубые глаза. Я изучал себя в зеркале, пытаясь понять причину материнского отчуждения и найти источник обрушившихся на меня бед.

Наше поместье в Монкаде превратилось в царство печали. Все тосковали по безвозвратно ушедшим временам.

Потом моя мать уехала. Слуги собрали ее вещи в двадцать четыре ларя и отправили их вслед за повозкой, увозившей маму в нашу резиденцию за старыми римскими стенами Барселоны. То был дворец, построенный моим дедушкой и стоявший на улице Монкада, названной так в память о заслугах моей семьи в завоевании острова Балеарес. Все место именовалось Каррер де Монкада.

Отец, угрюмый, скорбящий, бродил по коридорам замка. Когда я встречался с ним в холле, мне нередко казалось, что он меня не узнает. Обычно отец с растерянной улыбкой трепал меня по голове, а потом отводил взгляд. Я думал, что рано или поздно он непременно задохнется если не от печали и чувства вины, то от синего дыма, которым заклинатели нечистой силы окутали весь дом.

Однако мой отец нашел спасение, собрав своих вассалов и отправившись на север, где проходили рыцарские турниры, — в Луару, Марсель, Бургундию, Колонь.

Я же остался в Монкаде с нашим дворецким, лордом Ферраном, и целым штатом слуг и репетиторов. Комната, которую мы делили с Серхио, превратилась в святыню. Белые траурные розы издавали тошнотворно сладкий аромат. Священное Писание было открыто на той странице, которую мы читали на рассвете в день отъезда Серхио…

«Знайте, что Бог ниспроверг меня и обложил меня Своею сетью. Вот, я кричу „обида!“ и никто не слышит…»[2]

Моя спальня стала склепом моего брата, а я — выдернутым из земли деревом, чьи корни подрезали со всех сторон.

* * *

Франциско подмигнул мне, его глаза горели неестественным темно-синим светом. Он широко улыбался, лицо приняло бессмысленное, насмешливое, дьявольское выражение. Он был похож на сумасшедшего. Я мысленно прикинул расстояние до двери на тот случай, если мне понадобится быстрое отступление.

— Несколько недель я не покидал своей спальни — лежал в кровати и смотрел в окно на высокую желтую траву, колышущуюся на ветру. Снова и снова я перечитывал ту страницу Священного Писания, будто между золотым листом книги и черными чернилами прятался какой-то скрытый смысл.

В отсутствие отца делами семьи занимался лорд Ферран. Он всегда отвечал за здоровье и обучение детей, а со смертью Серхио сосредоточил внимание на мне одном. Он решил, что я заболел, и велел доктору дону Мендосе выяснить причину моего недуга. Тот собирал и изучал мои фекалии в течение десяти дней и поставил следующий диагноз: раздражительность — разновидность меланхолии. Прописал холодные ванны и постельный режим. А еще запретил появляться на солнце и есть острую пищу. Лорд Ферран приставил одного из своих помощников к моим дверям, чтобы тот следил за моим состоянием и пресекал любые мои попытки покинуть комнату.

Андре Корреа де Жирона появился на пороге моей спальни в четвертое воскресенье октября, на девяносто третий день после смерти моего брата. До этого я встречался с кузеном лишь однажды — восемь лет назад, на похоронах нашего деда. Я узнал Андре по длинным светлым волосам: они доходили ему до плеч, придавая его облику некоторую женственность. Однако в свои пятнадцать лет он уже мог похвастать мускулистыми руками и широкими плечами, которые резко контрастировали с его соломенными локонами.

— Все такой же худой, братец? — спросил он. — Я привез тебе подарок от нашей семьи.

С этими словами Андре исчез.

Я сидел на постели, обрывая лепестки увядших роз Серхио, и не оторвался от своего занятия, рассчитывая, что кузен вернется, раз я не последовал за ним. Однако в коридорах не раздавалось ни звука, только тихонько потрескивало пламя свечей, расставленных там в память о Серхио.

Примерно через полчаса я поднялся с кровати и выглянул в коридор. Сразу за дверью моей комнаты, на стуле, прикорнул слуга, больше никого не было видно. Я вернулся в кровать, но ненадолго. Бесцеремонность моего кузена раздражала меня: вот так взять да войти в мою комнату без положенных церемоний, а в придачу еще и оскорбить меня — несмотря на то, что я так слаб. Я решил поговорить с ним, даже если для этого придется ослушаться распоряжений дона Мендосы.

Выйдя из спальни, я осторожно двинулся по коридору, но нигде не видел кузена. Тогда я спустился по лестнице и открыл дверь во внутренний двор.

Андре сидел верхом на лошади, держа под уздцы вторую.

— Ее зовут Панчо, — сказал он.

Глаза у животного были черные, бездонные, сияющие.

— Я сказал своему отцу, что тебе не сладить с этой лошадью, — продолжал Андре. — А он ответил, что ты к ней привыкнешь.

Мы скакали весь день. На кукурузных полях Лекароса мошкара до крови искусала мне лицо и губы. Мы неслись все быстрей и быстрей — по вспаханным полям Гарсиаса, где изумленные крестьяне отрывались от плугов и как зачарованные смотрели на нас, словно мы были посланниками Божьими; затем через темный королевский лес за городом. Соленый пот лошади смешивался с моим потом. Мы скакали все дальше — по скользкому склону горы, мимо утесов, нависших над морем.

Вернулись мы, когда уже совсем стемнело. Лорд Ферран встретил нас во внутреннем дворе — очевидно, слуга доложил ему о нашем отъезде.

— Добро пожаловать, Андре Корреа де Жирона, — сказал дворецкий. — Спасибо, что откликнулся на мое приглашение. Надеюсь, впредь твое общество не заставит твоего кузена распугивать местных крепостных, а меня — приносить официальные извинения соседям.

В течение следующих месяцев Андре гостил в замке, разделив со мной спальню. Он чувствовал себя там совсем как дома и занял три четверти кровати, оттеснив меня к самому краю.

Спустя три дня после своего приезда Андре подошел к раскрытой Библии и взял ее в руки.

— Красивый отрывок, — сказал он.

Я не ответил. Он перевернул несколько страниц. Затем, ни о чем у меня не спросив, закрыл книгу с нарочито громким хлопком, отчего по комнате разлетелось облако пыли, застегнул пряжку и положил книгу в ящик, рядом с нашими зимними одеялами.

У меня все внутри сжалось как от удара. Я сам услышал скрежет своих зубов.

Какая самонадеянность! Какая неслыханная бесцеремонность! Как будто он может отогнать сгустившиеся тучи подобным бездумным, дурацким поступком! Как будто может закрыть черную страницу тьмы, оттолкнуть темноту прочь и продолжать жить, не замечая страданий, вызванных смертью Серхио.

Я оскалил зубы в ухмылке, глядя на кузена. Андре ответил широкой добродушной улыбкой. Я решил, что, возможно, как большинство моих знатных собратьев, он не умеет читать и просто не ведает, что творит.

— Очень неразумно, кузен, вмешиваться в дела, которые тебя не касаются, и которых ты не понимаешь, — сказал я, пытаясь сохранять хладнокровие. — Не забывай, Андре, что ты здесь гость.

— Разве не говорится в Божьей книге, Франциско, что всему свое время? — ответил он. — Мне кажется, время, отведенное этому отрывку, закончилось несколько дней назад.

Оказывается, я недооценил кузена.

Двумя днями позже Андре выбросил засохшие цветы, украшавшие спальню.

— Запах этих цветов уже надоел, Франциско, — сказал он. — Не избавиться ли нам от них?

И, не дожидаясь моего ответа, он аккуратно собрал их и вынес в коридор.

На этот раз я не стал возражать, а промолчал. Просто отвернулся, задержал дыхание и принялся сосредоточенно созерцать крест над кроватью.

Несмотря на бесцеремонные манеры Андре, лорд Ферран одобрял его присутствие, ведь нельзя было не заметить, что я стал чувствовать себя гораздо лучше. Каждое утро мы с Андре совершали прогулку верхом, а днем, после обеда, частенько упражнялись в стрельбе из лука.

Спустя три недели после приезда Андре дон Мендоса констатировал значительное улучшение цвета и консистенции моего стула.

В тот вечер за ужином лорд Ферран сказал:

— Франциско, теперь, когда ты поправился, мы должны обратить внимание на дела семьи. Делегации от короля, знати и духовенства испросили разрешения посетить Монкаду, чтобы отдать дань уважения твоему блаженному брату Серхио. Поскольку твой отец все еще во Франции, участвует в рыцарских турнирах, в его отсутствие принимать посетителей придется тебе. Они будут внимательно приглядываться к тебе: оценивать твой характер, заискивать перед тобой, высматривать любые слабости, которыми можно будет воспользоваться, когда ты станешь главой семьи. Во время этих встреч Андре составит тебе компанию — его присутствие продемонстрирует родственную преданность и будущую силу семейного клана.

Лорд Ферран с надеждой посмотрел на меня, и я ответил кивком.

Андре зевнул.

* * *

Эти визиты начались через два дня.

Делегация знати под предводительством барона Кальвеля де Палау прибыла в полдень, и лорд Ферран провел их в главную залу, где их ожидали мы с Андре. Дворецкий официально представил нам гостей и удалился.

Лорд Ферран говорил, что для Барселоны очень важно убедиться в том, что молодые наследники способны самостоятельно совещаться с главами других знатных фамилий.

Мы с Андре не собирались жульничать, но лорд Ферран сам предоставил нам такую возможность, забыв указать гостям, кто из нас Франциско. Некоторое время барон Кальвель говорил о трагическом происшествии и выражал соболезнования по поводу гибели моего брата. При этом он переводил взгляд с Андре на меня и обратно. В конце концов, он решил сосредоточить внимание на моем кузене и с этого момента обращался только к нему одному.

Когда барон завершил свой пространный монолог, воцарилась длинная пауза. Баронская свита выжидательно смотрела на Андре, который поглаживал подбородок.

— Сколько цыплят вы держите в своем поместье? — многозначительно поинтересовался Андре.

— Простите, дон Франциско? — переспросил барон.

Андре повторил вопрос с предельно серьезным выражением лица.

Барон шепотом посоветовался со своей свитой.

— Приблизительно сто одного цыпленка, дон Франциско, — ответил он.

Андре важно кивнул мне, будто бы его подозрения подтвердились. Сопровождающие барона Кальвеля с беспокойством переглянулись.

— Да, — наконец произнес Андре. — Так и есть.

Вскоре барон и его свита удалились. Покидая залу, они не сводили взгляда с Андре, словно боялись повернуться к нему спиной. Сам барон по пути к выходу поклонился, наверное, раз десять.

Мы проводили по одной такой встрече в день. На протяжении двух, трех, а то и четырех часов мы выслушивали длинные разглагольствования наших гостей, терпели всякие никчемные подробности и избитую ложь. Перечислялось число гектаров и количество крепостных, которыми владеет семейство; шла болтовня о здоровье короля Хайме во время последнего посещения семьей дворца; перечислялись имена епископов и членов королевского дома, которых наши гости считали своими близкими друзьями; выражалась глубочайшая скорбь по поводу смерти моего брата и называлось множество молитв, прочитанных в его честь, в честь «блаженного Серхио».

Нам с Андре с трудом удавалось не заснуть во время приема гостей, и спустя несколько дней мы разработали спасительный план. В конце нашей верховой прогулки мы скакали наперегонки до замка, и проигравший должен был изображать Франциско во время дневной встречи. Несмотря на хвастовство Андре, мы примерно одинаково владели искусством верховой езды, так что тяжкая роль наследника доставалась то одному, то другому из нас.

Словно стервятники, кружившие над телом моего брата, слетались делегации в Монкаду. Мы вели себя так, как от нас того ожидали: молчаливый кивок головы, понимающая улыбка. Это нравилось нашим гостям не меньше, чем любая речь, которую мы могли бы произнести. Когда посетители заканчивали говорить и поднимали головы, мы знали, что от нас ждут какого-либо замечания или вопроса. И мы не обманывали ожидания.

И все же мы с Андре прекрасно понимали, что лорд Ферран не одобрит нашей проделки, если узнает, что мы менялись друг с другом именами. Когда один из слуг после утренней прогулки передал, что дворецкий хочет встретиться с нами, мы заподозрили, что Ферран прознал о нашем тайном соглашении.

— Вы ничего не хотите мне сказать? — спросил лорд Ферран, когда мы перед ним предстали.

— Лорд Ферран, — обратился к нему Андре, — прежде всего, позвольте заметить, что наши городские друзья склонны к сильным преувеличениям.

— Я так не думаю, Андре, — ответил лорд Ферран. — Вы слишком скромны. Барселона только и говорит что о вас двоих — кузенах, чья прекрасная внешность может поспорить лишь с их проницательностью. Ходят слухи, что близнецы — да, так они вас называют — говорят стихами и загадками. Превосходная пара, что ни говори. Возможно, знать и склонна к преувеличениям, но она всегда может распознать чужое превосходство. Все вассалы Монкада разделяют славу нового наследника. Наши судьбы неотделимы от судеб нашего господина. Я уверен, что, если бы барон Монкада был здесь, он преисполнился бы гордости за то, как вы вели себя в последний месяц.

Лорд Ферран широко и радостно улыбался. Он выжидательно смотрел на нас, словно, как и наши гости, ждал от нас замечания или вопроса. Я неловко заерзал.

— Да, именно так, — ответил Андре.

Он смотрел на свои башмаки.

Лорд Ферран так и не узнал о нашем заговоре. Мы с Андре продолжали устраивать скачки наперегонки еще несколько месяцев. Мы могли бы проделывать это несколько лет, если бы не вмешалась моя мать и не убедила отца отправить меня в монастырь Санта-Крус. Она сказала, что вернется из Барселоны, когда ее младший сын выполнит былые обеты старшего. Вместо Серхио я должен был прослужить в монастыре три года — чтобы смягчить гнев Господень, а может, и материнский гнев.

Там мы с тобой и познакомились, Лукас. Когда это было? Десять лет назад? Вижу, ты так и остался в Санта-Крус. Судя по твоим драгоценностям, ты явно преуспел на духовном поприще. Скажи, Лукас, носил ли Иисус Христос кольца?

Кажется, я отвлекся. После трех лет, проведенных в монастыре, я вернулся в родовое поместье, в прежнюю темноту. Родителей там не было. Отец продолжал участвовать в турнирах во Фландрии, мать жила в нашей городской резиденции. Хотя я был дома, я ощущал непреодолимую тоску. Боль была непрестанной. Во сне меня преследовал брат — вот он на корабле, тихо и безмятежно улыбается; вот Серхио манит меня в неподвижные воды. Не только во сне, но и наяву меня по ночам преследовали такие видения.

Прошел месяц после моего возвращения из монастыря, когда Серхио позвал меня из своей ледяной могилы.

Мне снилось, что я служу в кавалерийском полку, что мы скачем к священному городу. Мы ехали без отдыха несколько дней, и мои страхи утонули в ритме мощного и уверенного галопа Панчо и в грохоте тысяч копыт, сотрясавших землю. Я был воином громадной, могущественной армии, составлявшей единое целое. Мои доспехи казались легкими как перышко, мое тело под ними — железным и неуязвимым.

Я приложил руку к груди — плащ промок, и я решил, что это кровоточит мое сердце. Знакомое ощущение. Я опустил глаза, но крови не увидел, однако моя одежда вымокла до нитки. Я подумал, что мы скачем под проливным дождем.

Я сложил ладони ковшиком, чтобы смочить пересохшие губы, но не поймал воды. Дождя не было.

И тут я понял. Мы находились на дне океана: готовый к бою полк в полном вооружении. Я попытался заговорить с ближайшим рыцарем, расспросить его, но он не слышал меня сквозь мутную воду.

Я огляделся по сторонам. Лошади и рыцари медленно двигались вперед, с усилием рассекая водную толщу. Напрасно я пытался разглядеть лица рыцарей, но вот один из ехавших неподалеку сделал мне знак приблизиться. Верхом на Панчо я подскакал к нему.

Это был Серхио.

— Я потерян, — произнес он совершенно бесстрастно.

«Он не узнает меня», — подумал я и закричал, пытаясь заглушить грохот копыт скачущих лошадей:

— Серхио, это я, Франциско, твой брат!

Он невозмутимо посмотрел на меня, затем стремительно бросился ко мне, и его ногти оцарапали мою грудь. Мне удалось отстраниться, и Серхио исчез в водовороте несущейся кавалерии.

Мы скакали вперед еще несколько часов, как вдруг я почувствовал, как кто-то крепко схватил меня за руку. Я обернулся, чтобы посмотреть на этого рыцаря. Его сияющие доспехи освещали путь на восток, к Иерусалиму. Я не мог различить его лица, а когда попытался заглянуть под забрало шлема, не увидел там ничего, кроме громадного черного океана, необозримого и бесконечного.

Когда я проснулся, мне не нужен был священник, чтобы истолковать послание брата. Серхио разговаривал со мной из чистилища. Душа моего брата находилась в преддверии ада, и он просил меня о помощи. Я должен был принести себя в жертву, чтобы вызволить его из преисподней.

Тот рыцарь без лица — это был я, один из безвестных воинов Христа. Мое лицо, как и мое будущее, представлялось неясным и смутным. Мне придется отплыть в Иерусалим в поисках спасения для брата и для себя самого.

Я не собирался отправляться в крестовый поход — но я услышал зов. Зов из бездны.

* * *

И впрямь из бездны.

Франциско следовало бы посоветоваться со священником по поводу «послания брата». Уловки дьявола бесконечно сложны и запутанны. Полагаю, именно лукавый притворился его братом Серхио, чтобы заманить Франциско в Левант. Несомненно, сатана считал наследника Монкада отличной добычей и был готов на все, лишь бы увлечь его в пропасть. Лукавый понимал, что вдали от дома Франциско будет больше подвержен сомнениям и соблазнам. В этом-то и заключалась противоречивость решения Франциско отправиться в крестовый поход, и это противоречие приводит меня в ужас, когда я думаю о коварных, низких уловках дьявола: мой друг вступил в армию Господа и пошел в Святую землю по повелению сатаны.

Возможно, тут я должен сделать еще одно пояснение. Пытаясь отвлечь внимание от собственных духовных переживаний, Франциско упомянул мои драгоценности. Я действительно ношу два золотых кольца — на средних пальцах обеих рук. Я заявляю об этом открыто. Я горжусь своими кольцами и ношу их в качестве символа моей преданности Господу.

Первое кольцо я получил в подарок от епископа Биссона из Лериды в знак благодарности за переговоры с бароном Энрике де Пенедес по поводу расплаты за отпущение его грехов. Можно сказать, что старший брат барона Энрике — дон Хауме — принес в свой дом смерть. На протяжении пяти лет дон Хауме постоянно отказывался выполнить обещание, данное епископу Биссону, — отправиться в крестовый поход, и после последнего безуспешного призыва епископ Биссон отлучил его от церкви. Подобное заявление епископа лишало дона Хауме отцовского поместья, которое должно было перейти к нему по наследству, и освобождало вассалов дона от всех обязательств перед ним. Дон Хауме отказался признать справедливость этого наказания и дошел до того, что взял в заложники трех священников из Лериды.

Во время этих ужасных событий его младший брат, барон Энрике, подослал какого-то француза убить дона Хауме. Убийца переоделся монахом-доминиканцем и заколол дона Хауме, когда тот причащался в кафедральном соборе Пенедес. Говорили, что во время причастия упала серебряная чаша с кровью Христа и кровь дона Хауме смешалась с кровью Спасителя на полу собора.

Я не хочу сказать, что оправдываю страшную меру, к которой прибег барон Энрике. Она, безусловно, противоречит учению Господа, несмотря на то, что барон явился в какой-то мере инструментом божественного возмездия.

Когда дона Хауме не стало, его брат, барон Энрике, сделался наследником отцовского поместья и направил в епархию Лериды сундук драгоценностей. Среди них было и то кольцо, что я ношу на среднем пальце правой руки. На нем изображен герб семьи Пенедес. Епископ Биссон дал мне его в знак признательности за мое участие в переговорах, определивших условия освобождения барона Энрике от былых обязательств. Не думаю, что погрешу против истины, если скажу, что я успешно провел трудную сделку — одно отпущение грехов в обмен на семьдесят фунтов золота и серебра. Другими словами, я добился для Господа наилучшего решения проблемы и к тому же значительно увеличил, если не обеспечил полностью, шансы на то, что сам барон попадет после смерти в рай.

Второе кольцо я получил от архиепископа Санчо из Таррагоны. Оно пришло в Санта-Крус на прошлой неделе вместе с письмом.

«Я ничуть не удивился, — писал он, — узнав о том, что благодаря вашим усилиям состояние Франциско улучшилось. Я питаю большие надежды, брат Лукас, на ваше продвижение на духовном поприще. Раньше я этого не говорил, брат Лукас, но ваше самообладание в моих покоях в Таррагоне произвело на меня большое впечатление». Именно так он и написал: «самообладание».

«К сожалению, епископ Мартин из Тортосы тяжело болен, — говорилось также в письме. — Я составляю предварительный список его потенциальных преемников. Если ваша работа с Франциско завершится до смерти епископа, я, безусловно, буду считать вас главным кандидатом на этот пост. Прилагаю сие кольцо в знак благодарности за вашу попытку излечить Франциско и как символ его духовного и физического спасения».

Я всегда верил, что во мне скрыты особые качества. Я никогда не терял веры в то, что Господь или один из его прославленных слуг распознает эти качества и наградит меня за верность. Даже до получения письма архиепископа я часто представлял себя членом высшего духовенства. Иногда, когда аббат Альфонсо не видел меня, я примерял его фетровую шляпу и делал вид, что читаю проповедь верующим.

Кажется невозможным и в то же время неизбежным, что мои надежды, мои величайшие ожидания осуществятся. Как говорил брат Виал? «Вера и терпение»?

Его преосвященство, епископ Лукас из Тортосы.

Как приятно это звучит! Мое воображение уже рисовало нашу случайную встречу с Франциско во время моего визита в Барселону. Мы немного поболтаем об общих знакомых, возможно о членах королевской семьи. Весело посмеемся над одним из наших бывших братьев из Санта-Крус. В конце беседы Франциско улыбнется и пригласит меня провести недельку в Монкаде. Я же буду настоятельно предлагать ему отдохнуть летом в моем поместье в Тортосе.

К сожалению, одержимый демонами Франциско не в состоянии оценить ни значимости этих колец, ни тех жертв, что я приношу последние четыре месяца. Он не в состоянии понять, что кольца эти символизируют мою верность одной из важнейших заповедей Господних — прощения и спасения грешника церковью. Разве наш труд не заключается в том, чтобы указать грешнику истинный путь? Чтобы спасать сбившихся с пути?

А еще подарок архиепископа символизировал мою преданность самому Франциско и задаче его исцеления.

Глава 5 ИЗАБЕЛЬ

Вчера я отдал одно из моих колец семье нищих — они явились в монастырь во время празднества в честь святых мучеников. Когда я шел к часовне, к утренней мессе, ко мне приблизился отец семейства. В лохмотьях, вонючий, этот человек назвал бы господином любого, кто не ходил босиком.

Он упал на колени, преградив мне путь к лестнице и оторвав меня от мучительных внутренних споров с самим с собой — споров о Франциско. Человек этот рассказал мне о своих умирающих с голоду двух малютках и просил, чтобы Господь сжалился над ним и его семьей. Меня тронули его слова, и я знал, что Бог одобрит мое решение отдать кольцо — оно наверняка сможет прокормить семью в течение целого года. Когда я даровал ему кольцо, нищий обвил руками мои ноги и принялся целовать ступни. Остальные члены семьи вели себя почти безучастно: мать прижимала к себе детей, и все трое смотрели на меня недоверчиво, не в силах уразуметь всего значения моей щедрости.

Мой поступок наделал шуму в монастыре. Я видел, что молодые монахи смотрят на меня с почтением, которое было вполне уместно при сложившихся обстоятельствах. Если Франциско и заметил исчезновение кольца, он ничего не сказал.

Наши дискуссии продолжались. В первые месяцы своего пребывания в монастыре Франциско казался совершенно безразличным к моему присутствию — теперь же он с нетерпением ожидал моего прихода, чтобы продолжить свой рассказ с того места, на котором остановился накануне. Во время своих излияний Франциско часто мерил келью шагами, и иногда казалось, будто он вновь переживает те события, о которых говорил. Обычно он рассказывал по нескольку часов, не останавливаясь, словно кто-то пришпоривал его. Зачастую он начинал говорить еще до того, как я садился на стул и клал на колени деревянную доску, вырезанную специально для меня одним из послушников: на этом миниатюрном письменном столе я держал Библию, чернильницу, перо и пергамент, чтобы делать на нем заметки. По этим заметкам я записывал вечером исповедь Франциско.

Иногда по пути в его келью после заутрени я поддавался дурным предчувствиям. Возможно, я боялся услышать от Франциско то, что изменит мою жизнь. Боялся встретиться лицом к лицу с непреодолимым ужасом, который толкнул Франциско в объятия дьявола. Я молился, чтобы у меня хватило мужества не дрогнуть перед подобным искушением.

«Вера, Лукас. Вера и храбрость».

— Не прошло и недели после сна, в котором мне явился Серхио, как пришло письмо от Андре. Он писал, что в будущем году король Хайме отправляется в крестовый поход, и предлагал мне присоединиться к рыцарям Калатравы — те должны были сопровождать короля. У меня появилось ощущение, что истинным автором этого письма был мой брат Серхио: оно звучало скорее как приказ, чем как предложение.

На следующий день я встретился с матерью в нашей резиденции в Барселоне. Я нашел ее в тускло освещенной приемной: она молилась, стоя на коленях перед деревянной статуей Девы Марии, на которой было вырезано «Mater Dei» — Богоматерь. В правой руке Мария держала яблоко, как Ева, а в левой — золотую чашу причастия, символ торжества церкви на земле, церкви, воплотившей в себе тело и кровь Спасителя.

Когда я взял руки матери в свои, они показались мне очень маленькими и хрупкими. Три тяжелых года, прошедшие со смерти Серхио, давали о себе знать. Она все еще носила траур. Мне пришлось помочь ей подняться с колен и дойти до стула — ее спина была сгорблена, глаза устремлены в пол.

Я рассказал ей, что мне приснился Серхио, рассказал все об этом сне и о своем намерении отправиться в крестовый поход. Она слушала, не произнося ни слова, будто знала заранее, что я скажу. Когда я замолчал, она коснулась сухими губами моего лба и вышла из комнаты.

Обмениваясь письмами, мы с Андре решили, что поедем в Калатраву — военный центр ордена — из семейного поместья Андре в Жироне. Я никогда не бывал в замке кузена, хотя несколько раз встречался с его отцом, братом моей матери; отправляясь в Барселону для участия в заседаниях королевского совета, дядя часто останавливался у нас в Монкаде. Когда я был ребенком, он сажал меня на плечи и бегал по саду. Одной рукой я крепко держался за его белокурые волосы, а другой отгонял палкой воображаемых врагов, срубая головы неверным. Мама всегда прекращала эти наши игры, отчитывая брата за то, что тот истоптал цветы. Дядя называл меня «сэр Франциско, странствующий рыцарь».

Однако барон Корреа не бывал в Монкаде уже очень давно, он со все большей неохотой оставлял детей и даже ко двору короля вместо себя отправлял сенешаля.

Дядя послал одного из своих вассалов, Пере де Жирона, чтобы тот проводил меня в поместье Корреа.

Путешествие до Жироны заняло два дня, и в последнюю ночь перед прибытием, когда до поместья осталось всего полдня пути, мы с Пере сделали привал в сосновой роще. Мы сидели и грелись у потрескивающего костра. Мы так устали после дневного переезда, что у нас не было даже сил отвязать котомки, где лежало взятое в дорогу копченое мясо. Так мы и улеглись спать, голодные и замерзшие, завернувшись в шерстяные одеяла и мечтая о теплом приеме, ожидающем нас в поместье.

Помню, как захрустел снег под мягкими шагами, когда олениха с двумя оленятами подошла и посмотрела на нас и на костер. Наверное, мы с Пере были похожи на странных пилигримов, дрожащих, брошенных в этом белом лесу. Одним выстрелом я мог бы оставить оленят сиротами, но у меня не было на это ни сил, ни желания. Я натянул одеяло на голову, а когда через некоторое время высунулся из-под него, наши гости уже ушли, растворились в темноте леса. Я лежал, глядя на огонь, и слушал скрип замерзших ветвей. Если пламя и предсказывало мою судьбу в Сирии, я не сумел разгадать предсказание. То было путешествие в неведомое, Лукас, в неведомое и непознанное.

К рассвету свежевыпавший снег скрыл остывшие угли. Мы сели на лошадей и двинулись к Жироне; скакали мы без отдыха и уже к полудню добрались до поместья Корреа.

Когда мы подъезжали к замку, ветер наконец-то стих. Мы остановились перед рвом, окружавшим поместье, — он больше походил на канаву, и я верхом на Панчо вполне мог бы через него перепрыгнуть. У моего дяди не было ни такого богатства, ни таких врагов, какие были у нас, Монкада.

Пере поднялся в стременах и кричал до тех пор, пока шаркающими шагами не появился седовласый слуга, задремавший на конюшне, и не опустил подъемный мост.

К поместью примыкал небольшой внутренний двор, а сам замок представлял собой потемневшее от времени бревенчатое строение с двумя рядами окон с цветными стеклами. На крыше, на одинаковом расстоянии друг от друга, высились четыре каменные башенки; одна из них наклонилась вперед, будто вглядываясь в прибывших.

Старый слуга придержал Панчо и помог мне слезть.

— Добро пожаловать, дон Франциско, — сказал он. — Мы ожидали вас только к вечеру. Барон Корреа и Андре еще охотятся, но скоро вернутся. Молодой хозяин с нетерпением ожидал вашего приезда.

Пере повел мою лошадь на конюшню, а слуга помог мне стряхнуть снег с одежды и пригласил в замок. Я забрал у старика свой дорожный сундук и не без усилий взвалил на правое плечо. Старый слуга проводил меня по лестнице на второй этаж, потом повернул направо и прошел по коридору к открытой двери, где посторонился, пропуская меня внутрь.

Несколько секунд я стоял на пороге. Комната была большой и светлой, с двойными окнами, выходившими в сад; справа от двери стояла большая деревянная кровать с двумя зелеными одеялами, сложенными в ногах.

Я приблизился к тлеющему камину, вдыхая сладкий дым, и стоял так, пока лицо мое не защипало от жара.

Дуя на сложенные руки, чтобы согреть замерзшие пальцы, я стал осматривать вторую половину комнаты. В углу, над маленькой молитвенной скамеечкой, висел белый мраморный крест, на котором в агонии застыл Иисус. Лицо Христа была горестно запрокинуто, глаза широко раскрыты, словно Он удивлялся, что Его приколотили к кресту. Возможно, человеческий сын думал, что в последний момент Отец сжалится над ним, что роковое пророчество не сбудется. «Боже мой, Боже, почему ты покинул меня?»

Я подошел к окну. Сквозь затуманенное стекло ничего не было видно, поэтому я открыл одну створку и выглянул наружу.

Землю запорошил ровный белый снег. В нескольких милях от поместья виднелась горная гряда, а прямо под окном раскинулся ухоженный сад — кусты, которые, должно быть, доходили мне до пояса, росли в несколько рядов вокруг фонтана со статуей Девы Марии. Глаза Богоматери были закрыты, руки покорно сложены.

Я подошел к висящему в углу комнаты зеркалу и стал изучать свое отражение. Я не очень-то изменился, однако меня насторожили строгое выражение лица, резко выдающиеся скулы, нечеткие вертикальные линии обветренных губ, темные круги под глазами и плещущая в глазах океанская зелень. Я завесил зеркало зимним плащом.

Дверь медленно отворилась: на пороге стоял Андре с широкой озорной улыбкой. Во время охоты его плащ испачкался в грязи, волосы спутались на ветру.

В последний раз мы виделись всего три месяца назад, но я заметил в нем кое-какие перемены. Его стать, его широкие плечи и сильные руки уже не казались слегка неуместными для юнца-переростка — они стали сложением истинного воина. Подобно тому как прекрасная девушка перестает смущаться своего расцвета и учится с радостью принимать знаки внимания взрослых, так и Андре в девятнадцать лет наслаждался своей грубой силой.

Он уверенно зашагал ко мне, как бы демонстрируя свою власть над собственными конечностями. Я не заметил, как он взрослел, — и это говорило о нашей близости, о том, что нам было хорошо друг с другом. Андре закинул руку мне на шею и принялся внимательно рассматривать мое лицо.

— Франциско, друг мой, тебя опять посещали призраки. В доме Корреа это непозволительно! — Андре с упреком покачал головой. — Отец, — продолжал он, — иди поздоровайся с племянником, доном Франциско де Монкада.

Стоявший в дверях барон Корреа был очень похож на сына: такого же крепкого сложения, с такими же светлыми волосами, правда немного подернутыми сединой. Я узнал его добрую искреннюю улыбку, оставившую глубокие морщины на его щеках.

— Добро пожаловать, Франциско, — сказал барон Корреа. — Мы так давно не виделись, очень давно! Тебе должно быть стыдно, что ты так долго не приезжал навестить дядю и кузенов.

Тут я увидел, что в дверном проеме появилась молодая женщина в темно-зеленом бархатном платье с закрытым воротом, рукава и подол которого украшала цветастая парча. Однако, несмотря на тяжелое одеяние, я заметил очертания ее фигуры — высокую линию груди, тонкую талию, хрупкие плечи, нежный контур ключиц, вырисовывающийся сквозь ткань, гибкую шею… Ее соломенные волосы были сплетены на затылке.

— Франциско, — произнес Андре, — познакомься с моей сестрой Изабель.

Лицо ее не было изысканным: слишком острый нос, покрытая веснушками кожа, слишком тонкие губы. Но все же ее черты были весьма приятными и даже приводили в смущение.

Может, все дело было в ее глазах — синевато-серых, как могила моего брата. Один слой камня на другом. В глубине глаз Изабель, которой было всего шестнадцать, скрывалось нечто, не свойственное остальным членам семьи Корреа, — понимание другой, темной стороны человеческой жизни. Когда я встретился с девушкой взглядом, мне почудилось, будто я смотрюсь в зеркало, прямо в сумеречные тени, затаившиеся в глубине моей собственной души.

Полагаю, подобное утверждение может показаться смешным. Так или иначе, теперь это больше не имеет значения, верно? Однако в то время некая часть моего сознания приняла цвет глаз сестры Андреа за некий обнадеживающий знак.

Возможно, Изабель тоже была знакома чернота, поселившаяся в моей душе.

— Франциско, — ворвался в мои мысли голос Андреа, — это моя младшая сестра.

Барон Корреа и кузен в недоумении смотрели на меня, ожидая ответа.

— Простите, кузина, — сказал я наконец. — Андре не говорил мне, как вы изящны.

Губы ее приоткрылись, щеки вспыхнули румянцем, серые глаза блеснули: она улыбнулась.

— Зато, Франциско, мой брат только о тебе и говорит! — ответила она. — Теперь, когда ты здесь, возможно, Андре сумеет сосредоточиться на каком-нибудь другом предмете.

Барон Корреа взял дочь за руку.

— Изабель, предоставим нашим воинам возможность обсудить военную стратегию и переодеться к обеду.

И барон с дочерью вышли из комнаты, причем старший Корреа изобразил низкий театральный поклон.

Я старательно избегал пристального взгляда Андре, нырнув в недра дорожного сундука и занявшись выкладыванием своих вещей на кровать.

— Франциско, у меня новости, — сказал кузен. — Два дня назад мы получили письма из Калатравы. Король Хайме собирается отправить орден Калатравы в Левант вместе со своей свитой. Двое незаконнорожденных сыновей короля тоже последуют с войском. Королевские ублюдки.

— Лучшие из своего рода, — ответил я.

— К осени мы точно выступим.

— Слава богу, — отозвался я.

Я вряд ли выдержал бы еще одну зиму в Монкаде. Мне не терпелось откликнуться на печальный зов Серхио, который чудился мне почти каждую ночь.

Андре засмеялся и бросился ко мне с распростертыми объятиями. Он подхватил меня и поднял вверх как перышко.

Задыхаясь, я увидел миниатюру Христа, глядящего на меня в упор: казалось, он звал меня навстречу неизвестной, непознанной судьбе.

— Ну что ж, подождем ублюдков, — сказал Андре.

* * *

Зазвучал горн, призывая к обеду. Мы с Андре спустились на первый этаж и вошли в гостиную, где нас ждали слуги с чашами свежей воды и полотенцами, чтобы мы могли вымыть руки. За два дня пути грязь прочно въелась в мою кожу и отмывалась весьма неохотно.

Наша компания устроилась за дальним концом длинного дубового стола: во главе сидел барон, по одну сторону от него — мы с Андре, по другую, прямо напротив нас, — Изабель. Два камина, высеченные в стенах, прекрасно обогревали комнату.

Две противоположные стены были задрапированы гигантскими гобеленами. Передо мной развернулись страдания Иоанна Крестителя в восьми частях: начиная с пленения и кончая смертью. На первом гобелене был изображен связанный Иоанн, брошенный в тюрьму Иродом. На втором племянница Ирода — красавица Саломея — танцевала перед своим дядей; царь с наслаждением следил за ее грациозными движениями. В результате он поклялся, что даст ей все, чего она ни пожелает, даже если это будет половина его царства. На пятом гобелене Саломея просила у него голову Иоанна Крестителя. На шестом можно было увидеть опечаленного царя Ирода: он выглядел так, словно Иоанн был его другом. Но клятва есть клятва, и он приказал исполнить просьбу Саломеи. На последнем, восьмом гобелене Саломея улыбалась, подняв вверх блюдо с головой святого.

Мы ждали, склонив головы, пока барон Корреа прочтет молитву, и только после этого слуги вынесли из примыкавшей к залу кухни хлеб и масло, за которыми вскоре последовало теплое пряное вино. Затем подали два мясных блюда. На большой деревянной тарелке лежал крупный кабан — Андре подстрелил его накануне на охоте, в мою честь. Пасть кабана была набита апельсинами, глаза презрительно смотрели на обедающих. Старший слуга придерживал голову дичи, пока барон Корреа разрезал сочное мясо. Еще было особое блюдо из тушеной баранины с рисом, приготовленное в миндальном молоке. В пути я ужасно проголодался, и мне приходилось сдерживать аппетит, чтобы не показаться невежливым. После мяса принесли более легкую пищу — горох и бобы с репчатым луком и шафраном, но это блюдо я никогда особенно не любил.

Мы с бароном Корреа обсуждали общих знакомых в Барселоне. Он знал Гарсиа, моих соседей. Барон Корреа и дон Гарсиа заседали вместе в королевском совете, когда там решалось, сколько будет взиматься ежегодной подати с мусульман на новых территориях Каталонии. Несколькими годами раньше один из сыновей Гарсиа отправился в крестовый поход, и барон Корреа спросил меня, получала ли семья от него какие-нибудь весточки. Я сказал, что не получала, но объяснил, что они продолжают надеяться на возвращение сына.

— А ты в это веришь, Франциско? — спросила Изабель.

«Конечно верю», — должен был ответить я. Именно такого ответа от меня и ожидали.

— Нет, Изабель, — сказал я. — Время от времени я бываю в их доме, и там пахнет смертью.

Разговор резко оборвался.

Это было весьма неосторожное замечание с моей стороны. Я высказал свои мрачные размышления на первом же обеде в Жироне. Идиот! Но я просто не смог удержаться.

Однако Изабель не испугалась.

— А как пахнет смерть? — спросила она.

Ужасный вопрос, однако я сам спровоцировал его.

— Изабель, дай нашему гостю спокойно поесть, — вмешался барон Корреа.

Он улыбнулся мне настороженной отеческой полуулыбкой, призывая хранить молчание.

Однако мне задали вопрос, и я собирался на него ответить. Я вспомнил запах, наполнивший нашу с Серхио спальню после его смерти.

— Так пахнет в комнате, заполненной фимиамом и цветами, — сказал я, — сладко.

— Какими именно цветами? — спросила Изабель.

— Белыми розами, — ответил я. — Так они пахнут перед самым увяданием.

Наши глаза на мгновение встретились; казалось, Изабель серьезно размышляла над моими словами. Андре нервно играл ножом, барон Корреа подливал вина в полные стаканы.

Неловкое молчание прервал неожиданный взрыв смеха Изабель. Неудержимый, необузданный, неуемный. Никогда раньше я не слышал, чтобы кто-нибудь так смеялся. Она пыталась приглушить смех, закрыв рот рукой, но напрасно.

Я в недоумении уставился на нее. Неужели это та самая девушка, в чьих серых глазах читалось невыразимое страдание? Как она могла, видя эту темноту, зная ее, смеяться на ее пороге?

Только смех Изабель нарушал теперь тишину комнаты: казалось, все остальные перестали дышать. Барон Корреа настороженно смотрел на меня, ожидая моей реакции. Андре нахмурился.

А я все еще смотрел на Изабель, пытаясь разобраться в ее противоречивом характере. Она тоже смотрела на меня, пока ее смех безудержно переливался через стол, выплескивался в открытые окна и двери. Я уверен, что крепостные, отдыхавшие в своих домишках после тяжелого дня, слышали отзвуки этого смеха.

А потом я вдруг услышал отдаленный, забытый звук, как будто вырвавшийся из глубин прошлого: то был мой собственный смех, неверный и тихий. Он исходил откуда-то из подреберья и волна за волной поднимался вверх.

Андре и барон были совершенно сбиты с толку. Они переводили взгляды с меня на Изабель и обратно, но постепенно тоже присоединились к нам: сперва с опаской, а затем все смелее. Слуги последовали примеру хозяев, и вскоре все в обеденном зале смеялись вместе с Изабель, словно она была дирижером оркестра, исполнявшего музыкальное произведение… Которое наконец достигло высшей точки и постепенно смолкало.

— В следующий раз, когда запахнет розами, я обязательно подумаю о тебе, Франциско, — с трудом выговорила она между всхлипываниями.

Изабель протянула руку через стол и положила ее ладонью вверх между блюдом с кровавым мясом и графином красного вина. Я понял, что она хочет взять меня за руку в знак своего расположения и чтобы я не обижался на ее шутку, но не сразу откликнулся на жест, боясь, что неправильно его истолковал. Можете себе представить, как неловко бы было, если бы я попытался схватить девушку за руку, а она бы вовсе этого не желала. Но Изабель кивнула мне, и ее открытая улыбка придала мне храбрости. Я осторожно поднял руку и протянул ее через стол. Прикосновение было недолгим — едва дотронувшись друг до друга, мы отдернули руки.

Андре никогда не любил говорить о смерти, возможно остерегаясь этой темы из страха, что я впаду в тоску. Он смеялся вместе со всеми, но я чувствовал, что ему не по себе, и как только все успокоились, поспешил перевести разговор в другое русло и заговорил о будущем.

— Отец, расскажите Франциско об известии, которое пришло от дядюшки Рамона из Калатравы. Боюсь, мне он не поверил.

Дядюшка Рамон не состоял в кровном родстве с Корреа, он был просто близким другом семьи, поскольку воевал вместе с бароном Корреа против мусульман в королевском войске. После участия в кампании в южных территориях Каталонии барон Корреа вернулся в свое поместье в Жироне и женился, Рамон же остался на службе и, в конце концов, стал великим магистром ордена Калатравы.

Барон Корреа не услышал слов сына, и Андре пришлось их повторить.

— Да, боюсь, Андре прав, — отозвался барон Корреа. — Два дня назад мы получили послание от Рамона — орден Калатравы будет сопровождать сыновей короля в военной экспедиции.

Андре взял меня за руку.

— Видишь, друг мой, скоро мы встретимся с сарацинами на поле боя.

При упоминании о крестовом походе смех Изабель тут же стих, улыбка угасла, на лице ее появилось чуть ли не презрительное выражение. Она бросила сердитый взгляд на Андре, но тот, казалось, этого не заметил. Затем девушка повернулась ко мне.

— Франциско, почему ты хочешь присоединиться к моему брату в этом безумном путешествии?

Андре громко вздохнул и ответил прежде, чем я успел открыть рот:

— Изабель, замолчи. Ты ничего не смыслишь в таких делах.

Усталые нотки в голосе Андре говорили о том, что брат и сестра далеко не в первый раз спорят на эту тему.

— Может, твой друг сам за себя ответит, брат мой? — возразила Изабель.

— Да, Изабель, — отозвался я, — я отвечу. И я действительно отправляюсь с твоим братом в это безумное путешествие. Мы собираемся стать сердцем армии Христа. Сердцем и душой.

Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь разгадать мои намерения, а может, и чистоту моих помыслов. Потом, не отрывая от меня взгляда, Изабель обратилась к Андре:

— Брат, думаю, твой друг принимает мою молодость за наивность.

— Я вовсе не собирался тебя обидеть, — поспешил заверить я, — но если сказал что-то не так, извини.

Возможно, в моем тоне действительно прозвучал некий сарказм, но я вовсе не хотел оскорбить сестру друга. Изабель же явно не приняла моих извинений и молча продолжала рассматривать меня, как будто ждала, что я что-то объясню. От ее пристального взгляда мне стало не по себе.

— Отец, Изабель снова забывается, — пришел мне на выручку Андре. — Разве у нее есть право одобрять или не одобрять мои решения и решения нашего кузена? Или сомневаться в правильности моих поступков? Изабель, ты моя сестра. Младшая сестра. А не мать.

Изабель сидела прямо, не обращая внимания на упреки брата, но стоило ему упомянуть их мать, как она сникла и откинулась на спинку стула, словно ее ударили.

Баронесса Корреа умерла вскоре после рождения Изабель: после родов у баронессы началось кровотечение, и врач ничего не смог поделать. Она истекла кровью. В ту пору Андре было три года, и он никогда не рассказывал о своей матери. Я узнал о том, как она умерла, от одного из товарищей по семинарии, чья семья тоже была родом из Жироны. Андре словно стер из своей души эти болезненные воспоминания — чего нельзя было сказать об Изабель. Трагическая утрата оставила черный погребальный след в ее серых глазах.

Именно из-за этого несчастья Изабель и знала о темной стороне человеческого бытия, неразрывно связанной с днем ее рождения и с материнской кровью. Именно эту боль я увидел в глазах Изабель, когда впервые встретился с ней.

Барон Корреа заметил состояние дочери и тут же стал ее защищать:

— Андре, следи за своим языком. За этим столом Изабель всегда позволялось высказывать свое мнение — и будет позволяться впредь.

Затем он обратился ко мне:

— Понимаешь, Франциско, моя дочь считает, что Христос был человеком действия.

— В таком случае, барон, она должна была бы поддержать стремление брата присоединиться к крестовому походу. Что может быть более действенно, чем сражаться под знаменем Христа?

Изабель не стала дожидаться, пока отец ответит за нее; она уже оправилась от замечания брата и хотела объясниться. Она обращалась к отцу, но ее слова явно предназначались Андре, который качал головой, словно возражая против отцовской снисходительности к остроумию Изабель.

— Да, отец, — говорила она, — Христос — человек действия. Но существуют разные виды действия и разные мотивы. И уж конечно, не всякое действие, даже замаскированное под служение христианству, является выражением воли Спасителя. Боюсь, отец, что стремление моего брата отправиться в крестовый поход больше похоже на стремление к военной славе, чем на желание откликнуться на зов Господа.

Андре с такой силой ударил кулаком по деревянному столу, что подпрыгнула посуда. От неожиданности один из мальчиков-слуг выронил глиняную миску с тушеной бараниной, и посудина разлетелась на тысячу мелких осколков, заплясавших на каменном полу. Мальчик отступил в сторону и склонил голову, словно признавая свою неловкость и неумение, как следует обслужить хозяина. Мимо мальчишки пробежали собаки и накинулись на тушеное мясо.

Все, кроме Андре, с интересом наблюдали за этой сценой.

Перекрывая шум собачьей возни, Андре резко обратился к Изабель:

— Мы с Франциско не пытаемся подражать Христу, но собираемся проявить себя в Леванте людьми действия. С твоим благословением или без него.

— Иногда, Франциско, когда моему брату не хватает слов, чтобы выразить свои мысли, он пускает в ход кулаки.

Мне это было уже известно.

— А ты согласен с Андре, Франциско? — спросила Изабель.

Я попал в сложное положение. Конечно, я был на стороне Андре, но, с другой стороны, мне не хотелось второй раз за вечер обижать кузину, а тем более становиться объектом ее расспросов. Я постарался перевести разговор в другое русло, и мне с трудом удалось выпутаться:

— Я никогда не считал себя человеком действия. Лишь в детстве, когда мне приходилось сражаться с драконами или редкими породами циклопов, населяющих, как известно, предместья Барселоны.

Андре захохотал и хлопнул меня по спине.

— Моя дочь никогда не стеснялась выражать свое мнение, Франциско, — сказал барон Корреа.

— А зачем ей стесняться, — согласился я, — особенно если у нее так много интересных мыслей?

Барон улыбнулся, услышав комплимент в адрес дочери, а Изабель одарила меня скептическим взглядом.

— Ты слишком веришь моей сестре, друг мой, — сказал Андре.

* * *

Когда утром Андре постучал в дверь моей комнаты, я лежал, завернувшись в зеленое шерстяное одеяло, и наблюдал за алым рассветом, озаряющим горизонт. От снежной бури не осталось и следа. Небо обещало быть чистым, в самый раз для охоты.

Мы отправились на конюшню, где слуги уже подготовили для нас лошадей и припасы на день; мой лук и стрелы висели на боку Панчо.

Мы с Андре пришли первыми — барон и Изабель появились только через несколько минут. На Изабель было пурпурное платье и плащ с серебряной застежкой на воротнике, из-под подола виднелись маленькие туфли с вышивкой. Капюшон был немного опущен, и я увидел выбившиеся пряди ее волос, которые она тщательно заправляла за уши. Однако один завиток никак не поддавался ее усилиям, он так и повис у щеки.

Андре оглядел сестру с головы до ног и нахмурился.

— Отец, — сказал он. — Мы едем охотиться на оленя, а не танцевать. В таком наряде Изабель распугает дичь прежде, чем мы доберемся до леса. Не понимаю, почему ты потакаешь ей во всех нелепых прихотях. Женщины должны оставить охоту мужчинам.

— Изабель, дорогая, — мягко ответил барон Корреа, — твоя одежда действительно не совсем соответствует цели нашей поездки. В следующий раз тебе следует надеть нечто более подходящее. Андре, ты сам виноват, что твоя сестра так оделась. У нее совсем нет опыта в подобных делах, она не знает, как нужно одеваться на охоту. Как старшему брату, тебе следовало бы дать ей совет.

— Спасибо, отец, — сказала Изабель, искоса взглянув на брата.

Мы двинулись гуськом; впереди ехал Андре — он вел нас к горной гряде, которую я видел из окна своей комнаты. Мы держали путь на восток, к солнцу — свет его отражался от снега и слепил глаза. Поэтому я большую часть поездки проехал, зажмурясь, сосредоточившись на тяжелом мерном дыхании лошадей и предоставив Панчо следовать за остальными. В начале пути наш маленький отряд замыкала Изабель, но я несколько раз менялся с ней местами: мы как будто разделили обязанности по охране тылов. Несмотря на то, что мы держали довольно резвый темп, Изабель ни разу не отстала и не дрогнула.

Поскольку я ехал довольно близко от кузины, я слышал, как она разговаривает со своим конем. То была странная привычка. Нет, она разговаривала с лошадью не так, как делали многие рыцари, бросая отдельные реплики, — она была занята со своим конем, Фласито, оживленной философской беседой. Они обсудили множество разных вопросов, но больше всего их занимала бессмысленность крестовых походов. Судя по ответам Изабель, Фласито был даже более убежден в этой бессмысленности, чем она сама.

— Фласито, — сказала Изабель, — ты действительно считаешь, что в крестовые походы отправляются люди, не имеющие цели в жизни?

Несколько раз я сдерживался, чтобы не вступить в спор с Фласито, напоминая себе, что лошади не наделены даром речи.

Через полчаса мы встретились с другим охотничьим отрядом. То были соседи Корреа, отец с сыном — Гийом и Мигель Клименте, в сопровождении двух пеших слуг. Полагаю, барон Корреа пригласил соседей, чтобы поддержать хорошие отношения с семьей, чьи владения в Жироне были самыми обширными, если не считать его собственных. Отцы семейств тепло поздоровались друг с другом, но, хотя барон Корреа меня представил, Клементе не обратил никакого внимания на мою персону.

Сыну Мигелю было двадцать девять, на десять лет больше, чем мне. Этот молодой человек носил плотное черное одеяние с меховым воротником и черную шляпу, из-под которой выбивались иссиня-черные, щедро намасленные кудри.

Нельзя было не заметить, как он рад видеть Изабель. Большую часть пути он проехал с ней рядом, и я невольно слышал отрывки их беседы. Вернее, монолога — Мигель рассказывал о важных связях своей семьи и о ее обширных владениях. Складывалось впечатление, что Мигель провел полную инвентаризацию поместья, которое должен был унаследовать, вплоть до последней свиньи. Что касается Изабель, ее ответы неизменно сводились к двум словам: «да» или «понимаю». Однако, судя по интонациям девушки, она слушала с интересом, значит, хорошо относилась к Мигелю.

Я подумал, что она надела неподходящий для охоты наряд не в силу своей неопытности, а в надежде на встречу с Мигелем Клементе. Весьма вероятно, барон Корреа и Изабель охотились за куда более серьезной добычей, чем та, которая предназначалась нам на обед.

Я не сомневался, что у Мигеля есть качества, делающие его заманчивым женихом, подходящим союзом для семьи Корреа. Учитывая молодость Изабель, я подозревал, что ее должны привлекать внешние достоинства этого брака.

Я даже представил себе такую картину: осенняя свадьба в саду поместья Корреа, под пристальным оком статуи Девы Марии; свадебная терраса, усыпанная золотыми листьями; волосы Изабель стянуты назад и спрятаны под модным головным убором… Мы с Андре к тому времени будем уже сражаться в Леванте.

Путь к горам оказался долгим. Поступь Панчо была на редкость неровной, а Мигель все говорил и говорил. Однако вскоре ему пришлось закончить беседу: мы достигли подножия гор.

Началась охота, и все разговоры смолкли. Мы поехали медленней, чтобы изучить лес, который был здесь очень густым — прекрасное укрытие для оленей. Наши лошади с трудом пробирались сквозь лабиринт тонких берез. Мы ехали бок о бок, плотной шеренгой, словно наступающее войско: справа — Мигель и Изабель, в середине — барон Корреа и сеньор Клементе, слева — Андре и я.

Сперва нам не попадалось никакой стоящей дичи. Слева метнулся крошечный заяц, но, ни я, ни Андре не сочли его достойным выстрела. Я вдруг почувствовал сильное и странное желание первым поразить цель — странное, потому что обычно я не стремился вступать в соревнование с другими охотниками.

Однако первым оленя заметил Мигель. Он буквально столкнулся с ним нос к носу, когда мы перебирались через горный хребет, и олень, казалось, был так же удивлен, как и все мы. Широко раскрыв глаза, животное, напуганное видом чужаков в своих владениях, метнулось вверх по склону. Не успели мы спохватиться, как Мигель уже натянул лук, стрела засвистела и вонзилась в заднюю ногу оленя. Однако раненое животное не упало, и хромая направилось в сторону кустов.

К моему удивлению, оба Клементе остались очень довольны выстрелом и не спешили добивать добычу, сеньор Клементе даже поздравил сына.

Брат Серхио начал учить меня искусству охоты, едва я подрос настолько, чтобы сидеть в седле и стрелять. У меня оказалась врожденная склонность к владению луком, и вскоре мои навыки в стрельбе намного превзошли умение Серхио: я мог пристрелить оленя на полном скаку с расстояния в сто футов.

Серхио всегда придавал особое значение «мгновенной смерти». То есть требовалось убить животное с первого выстрела, чтобы избавить от лишних мучений, — именно такая охота и считалась особенно удачной.

Помня об этом, я поднял лук и прицелился. Но сеньор Клементе тут же крикнул мне, чтобы я опустил лук: что выстрел, дескать, надлежит сделать Мигелю. То были первые слова этого человека, обращенные ко мне, и я не обратил на них никакого внимания. Моя стрела пронзила шею оленя и унесла его жизнь прежде, чем тело его ударилось о заснеженную землю.

Сеньор Клементе подъехал ко мне рысью, подняв вверх правую руку, крепко сжатую в кулак.

— Это была добыча Мигеля, — заявил он. — Мигель первым ранил его.

Он потряс кулаком и еще раз повторил свои слова.

Я не возражал. Я вообще ничего не ответил.

Мигель подскакал ко мне легким галопом и приставил свой лук к седлу Панчо так, что он коснулся моей спины.

— Если бы ты не был гостем Корреа, — сказал Мигель, — я бы не потерпел подобной неучтивости.

— А если бы ты не был гостем Корреа, — ответил я, — я бы разломал твой лук на куски.

Мигель медленно убрал оружие.

После этого все еще целеустремленней пустились на поиски дичи. Я завалил издалека второго оленя. Попасть в него было нелегко, так как животное еле можно было разглядеть из-за дерева. Стрела вошла в его шею спереди на всю длину древка, и когда несколькими секундами спустя мы подскакали к оленю, он уже испустил дух.

Барон Корреа, свесившись с лошади и глядя на подстреленного зверя, заявил, что во всей Жироне вряд ли найдется равный мне по меткости охотник. Сеньор Клементе выразил мнение, что по двум точным выстрелам нельзя судить о способностях лучника — верное замечание, однако, учитывая обстоятельства, довольно злое. Я привязал добычу к седлу, взвалив оленя на широкую спину Панчо, и наш отряд двинулся дальше.

Мигель подстрелил еще одного оленя, на этот раз с первой попытки, и велел одному из слуг поднять трофей с земли. Когда слуга подошел к оленю, Мигель бросил веревку, как лассо, и она обвилась вокруг туловища слуги, прижав его руки к бокам. Тогда Мигель с силой затянул веревку и пустил лошадь галопом, волоча беднягу за собой.

На мгновение меня настолько это поразило, что я не знал, что и подумать. Может, Мигель показывает нам заранее отрепетированный трюк, в котором слуга участвует по доброй воле? Слуга со свистом скользил по снегу, и этот звук напомнил мне о том, как мы с Серхио катались зимой с холмов в моем родном поместье. Я тогда обхватывал его за шею руками и вопил от ужаса, когда мы перемахивали через ухабы и наклонялись то в одну, то в другую сторону, чтобы не налететь на камни или деревья.

Крики сеньора Клементе вырвали меня из этих воспоминаний: отец Мигеля смеялся, показывая на слугу, беспомощно волочившегося по земле.

Не успел я собраться с мыслями, как Андре ринулся за Мигелем. Я услышал стук копыт по ледяной земле и увидел внушительную фигуру моего друга, быстро настигавшего Мигеля. Андре выхватил из ножен кинжал и привстал в стременах. В эту минуту он походил на льва, готового броситься на добычу, на воина, занесшего руку для смертельного удара. Он поднял кинжал, и сеньор Клементе перестал смеяться.

Однако последний час Мигеля еще не настал. Андре поравнялся с ним и одним ловким движением перерезал веревку. Слуга, проскользив еще немного, врезался в сугроб, а Андре убрал кинжал и подъехал к несчастному, чтобы наклониться и помочь ему встать. Слуге явно сильно досталось.

Мигель обернулся и направился к нашему отряду, держа обрезанную веревку и смеясь.

— Барон Корреа, жаль, что я не знал, как Андре любит бедняков, — проговорил он, — не то подарил бы ему парочку крепостных.

Барон Корреа с раскрытым ртом в недоумении смотрел на своего соседа.

Изабель, до сих пор державшаяся в стороне, рысью направилась к Мигелю, и хотя она двигалась весьма непринужденно, было видно, что она что-то замышляет. Все посмотрели на нее.

Подъехав к соседу, Изабель неловко привстала в стременах. Казалось, девушка хочет что-то ему сказать — но голос изменил ей, и без всякого предупреждения она просто яростно ударила Мигеля по щеке. Звук пощечины эхом разнесся по долине и отразился от склонов гор.

У Мигеля был ошеломленный и обескураженный вид. Его шляпа упала в снег, и он походил на ребенка, которого неожиданно наказали у всех на глазах, причем наказала женщина почти вдвое младше его самого. Он схватился рукой за горящую щеку, пытаясь унять боль.

Изабель не шелохнулась. Я видел, как Андре положил руку на кинжал, на тот случай, если Мигель попытается ответить ударом на удар. Это был напряженный миг, и даже моя лошадь, Панчо, казалось, затаила дыхание.

Наконец Мигель невесело улыбнулся.

— Истеричные женщины, — сказал он, — должны оставаться дома, когда мужчины охотятся.

Он спешился, поднял шляпу и стряхнул снег с ее шелковых складок. Затем снова взобрался на лошадь и поехал к отцу.

* * *

За ужином мы ни словом не упомянули ни об этом происшествии, ни о семье Клементе — в этом не было нужды. Барон Корреа похвалил мое умение стрелять из лука, но я почувствовал не гордость, а стыд. Как бы мне хотелось вернуть тот миг, когда Мигель бросил лассо! Возможно, я смог бы прострелить веревку и положить конец этому фарсу еще до того, как слуга вытерпел такое унижение.

Несмотря на длинный и трудный день, я ничего не ел, посматривая на Андре и изредка — на Изабель. Их достойные поступки только усиливали мое ощущение собственной беспомощности.

Барон Корреа заявил, что Изабель показала себя хорошим наездником и что ей пора учиться стрелять из лука. Изабель возликовала, а Андре, набивший полный рот оленины, замычал в знак протеста. Барон Корреа спросил, готов ли я давать его дочери уроки стрельбы.

— Отец, — страстно возразил Андре, — женщина не должна носить оружие. Это неслыханно.

— А разве ты не слыхал, — вмешалась Изабель, — что Элеонора Аквитанская сто лет назад надела доспехи и отправилась на битву с сарацинами в Сирии?

— Я думал, Изабель, ты не одобряешь крестовые походы, — ответил Андре.

— Ты ошибаешься, братец. На самом деле я не одобряю повода, который заставляет тебя встать под знамена Христа.

— Отец, Изабель рассуждает как софистка. Она порицает то, что сама же приводит как пример добродетели.

— Франциско, — обратился ко мне барон, не обращая внимания на спорщиков, — я сражался бок о бок с дядюшкой Рамоном в течение трех лет. Иногда силы неверных намного превосходили наши. Однако никакие военные испытания не сравнятся с теми трудными задачами, которые ставят передо мной собственные дети.

Затем он повернулся к Андре.

— Элеонора была королевой Франции и Англии, не так ли, Андре?

— Да, отец, — ответил кузен, — и она была королевской крови.

— Если Элеонора могла сражаться с неверными, — продолжал барон, — значит, Изабель может учиться стрелять из лука. А ты что скажешь, Франциско? Научишь Изабель стрелять?

— Да, дядя, — ответил я. — Буду рад помочь.

Изабель поблагодарила отца и поцеловала его.

Я чувствовал себя так, словно мне выпала незаслуженная награда; лишь Андре молча качал головой в знак протеста.

* * *

Роландо Эстебан, оруженосец барона Корреа, был верным, добродушным и трудолюбивым, но он плохо ездил верхом. Однако последнее качество делало его отличным компаньоном для нас с Изабель. На рассвете мы втроем выезжали в горы, чтобы Изабель могла потренироваться в стрельбе из лука, и Роландо выбивался из сил, отчаянно пытаясь не потерять нас из виду. Мы никогда не удирали от него, так как это могло бы принести неприятности и ему, и Изабель, но все равно частенько получалось так, что мы с Изабель скакали бок о бок совсем одни.

Утреннее солнце вставало быстро. Обменявшись обычными приветствиями, мы не разговаривали друг с другом, пока ехали к горам. Прелесть рассвета, окрашивающего горы в рыжеватые тона, делала любой разговор неуместным, как будто болтовня могла нарушить гармонию окружающей нас природы. Даже с Фласито Изабель беседовала очень тихо.

Когда мы добирались до леса, я показывал Изабель, как нужно правильно стрелять. Демонстрировал ей каждое движение очень медленно, одно за другим: держал стрелу строго перпендикулярно луку, натягивал тетиву, прицеливался и стрелял. Эти уроки действовали как бальзам для моей души: солнце, светившее мне в лицо, растворяло мглу дней и ночей Монкады.

Мы с Изабель почти не разговаривали — только если обсуждали правильность движений или выбирали цель. Я не был знаком с женским нравом и привычками, поэтому не знал, насколько неловким казалось подобное молчание Изабель. К концу первой недели я попытался завести беседу. Мы были уже в часе езды от поместья, почти у самых гор, когда я заговорил:

— Мигель Клементе заслужил пощечину, которую ты ему дала.

Изабель не ответила, и я решил, что мои слова унес ветер. Тогда я повторил сказанное.

Она смотрела вперед, на горы.

— Да, — ответила она, — я и в первый раз тебя слышала.

И снова наступила тишина, слышались только фырканье лошадей и хруст снега под их копытами.

Когда человек учится стрелять, очень важно сразу уяснить верную позу. Избавиться от неправильных навыков сложно, а порой и невозможно. А чтобы показать нужное положение, необходимо притрагиваться к ученику — именно так учил меня Серхио, и именно так наш отец учил его.

Первую неделю мы с Изабель в основном занимались тем, что учили ее правильно накладывать стрелу и рассчитывать, когда лучше сделать выстрел. Чтобы исправить ее позу, я вставал напротив нее и поправлял ее бедро. Чтобы не дать ей выстрелить раньше времени, я вставал сзади, прижимаясь грудью к ее спине, и брал ее руки в свои. В таком положении наши щеки почти соприкасались, я ощущал ее частое дыхание, когда она целилась, иногда дыхание наше смешивалось.

За несколько недель Изабель научилась стрелять довольно метко. Я учил ее стрелять на скаку, пуская лошадь сначала рысью, затем галопом. Я рассказал ей обо всех тонкостях охоты: как определить, чьи следы видны на снегу, как двигаться бесшумно, выслеживая добычу, как важно убить с первого выстрела. Она всегда слушала меня очень терпеливо, но у меня создавалось впечатление, будто на самом деле она знает больше, чем показывает. Я говорю так потому, что мне никогда не приходилось повторять дважды. Изабель все схватывала мгновенно, достаточно было объяснить что-нибудь один раз. Она была даже слишком любезна, словно не хотела меня обидеть и продемонстрировать свои истинные знания — ведь тогда пропала бы необходимость в наших уроках.

Спустя две недели после того, как мы начали с ней заниматься, барон Корреа разрешил Изабель взять лук и отправиться на охоту. По дороге в горы он подробно расспрашивал меня об успехах дочери.

— Терпение, дядя, — ответил я. — Очень скоро она продемонстрирует вам, чему научилась.

Изабель неторопливо ехала сзади с самым равнодушным видом. Однако я знал, что ей не терпится показать свое умение — пусть даже ради того только, чтобы досадить брату, мрачно скакавшему рядом со мной.

Добравшись до леса, мы спешились. Барон Корреа указывал Изабель на разные мишени: деревья, ветки, кусты, и она выпускала стрелу в каждую указанную цель. Видя ловкость дочери, барон ставил перед ней все более сложные задачи, и Изабель доблестно принимала каждый вызов. Правда, несколько раз она промахнулась, но в целом ее стрельбу можно было назвать хорошей.

Закончив проверку, барон положил руку мне на плечо и сказал:

— Отлично, Франциско. Прекрасная работа.

Андре перепрыгивал через камни на заснеженном поле, делая вид, что ему безразличны успехи сестры.

Мы сели на лошадей и снова поехали вперед. Барон Корреа говорил о погоде, но никто его толком не слушал. Я заставил себя коротко отвечать, но все мое внимание было сосредоточено на окрестностях. Я зорко следил — не появится ли наконец дичь.

Вскоре мы увидели несколько пасущихся в долине оленей. Животные тоже заметили нас и бросились к ближайшим деревьям.

Все мы взглянули на Изабель, но ее не нужно было понукать — она уже скакала галопом за добычей. Заметив одного отставшего оленя, она натянула тетиву и выпустила стрелу. Олень покатился по снегу, потом замер.

Но он был только ранен: стрела пронзила его плечо, и, лежа на боку, он истошно жалобно кричал. Андре галопом подскакал к нему и слез с лошади с кинжалом в руке. Взяв животное за длинные уши, мой друг оттянул его голову назад и быстрым движением перерезал горло. Олень затих, уронив голову на рыхлый снег.

Андре вернулся к лошади, глядя на сестру, и медленно вытер окровавленное лезвие с обеих сторон о рукав своего плаща. Но Изабель не замечала брата. Крепко зажав рот руками, она в ужасе смотрела на алую лужу крови на белом снегу.

Наконец барон Корреа отвел ее лошадь в сторону.

* * *

Каждое утро Изабель собирала оставшуюся после ужина еду и складывала в кожаный мешок, а на обратном пути после наших уроков стрельбы заезжала в селения и раздавала еду крепостным, неспособным работать из-за болезни или увечья.

Барон Корреа, знавший о благотворительности своей дочери, питал по этому поводу противоречивые чувства.

— Изабель, — сказал он как-то раз за ужином, — я рад, что ты объезжаешь наши земли. Мы должны демонстрировать подданным свое благосклонное к ним отношение.

— Спасибо, отец, — ответила она, — я со многими из них подружилась.

— Да, Изабель. — Барон поднял указательный палец. — Именно об этом я и хотел поговорить. Мне сообщили, что ты посещаешь крепостных. Дорогая, дружба существует между людьми, равными по положению. Например, твой брат и Франциско — друзья. Их дружба основана не только на взаимной привязанности, но и на том, что они имеют равные жизненные условия, равные возможности, схожие знакомства. Если бы два человека симпатизировали друг другу, но жили в разных мирах, они не смогли бы стать друзьями. Это было бы неестественно. Сочувствие — да. Милосердие — да. Но не дружба. Тебе, молодой девушке, возможно, трудно понять эти сложности. Но если ты попадешь в неловкую ситуацию, ты должна обращаться ко мне или к брату. Ты понимаешь, что говорит тебе отец, Изабель?

— Кажется, понимаю, папа, — ответила Изабель. — Андре вполне может быть другом Мигеля Клементе, но не может подружиться с нашим конюхом Эрнесто, так как конюх ниже его по положению.

— Именно, дорогая, — радостно объявил барон Корреа.

— Андре, — сказала Изабель, — могу я время от времени обращаться к тебе за советом?

Андре был занят едой, и вопрос сестры застал его врасплох. На мгновение он замялся, потом ответил:

— Конечно.

Барон Корреа широко улыбался, очень довольный беседой.

— Брат мой, — продолжала Изабель, — можно задать тебе один вопрос?

— Да, Изабель, — ответил Андре, не поднимая глаз от тарелки. — В чем дело?

— С кем бы ты предпочел дружить: с Эрнесто или с Мигелем Клементе?

— Андре ел и не слушал нас, дорогая, — вмешался барон Корреа. — Я думаю, нужно пояснить ему, о чем речь. Такие вопросы бывают весьма сложны.

— Нет, отец, — возразила Изабель, — по-моему, мой брат в свои девятнадцать лет способен интуитивно разобраться в таких вещах.

Андре замялся лишь ненадолго, прежде чем ответить. Он внимательно взглянул на отца, словно надеясь прочесть ответ в его сдержанной улыбке, и сказал:

— Конечно с Эрнесто. Мигель Клементе — негодяй.

С этими словами Андре вернулся к еде, искоса подозрительно поглядывая на сестру.

— Да, отец, — произнесла Изабель, — эти вопросы и вправду очень сложны.

Больше за все время моего пребывания в Жироне барон Корреа не затрагивал тему дружбы Изабель с крепостными. Однако его беспокоило, не опасно ли ей одной разъезжать по деревням, и попросил Андре сопровождать сестру. Я ездил вместе с ними. Изабель, воспользовавшись тем, что у нее двое сопровождающих, начала брать с собой еще и вещи: одежду, инструменты, свечи, обувь. Мы с Андре возили все это за ней, словно бродячие торговцы.

Крепостные семьи Корреа хорошо знали Изабель и всегда радовались ее визитам. Она же знала по именам всех до единого и расхаживала под руку с крестьянскими девушками и их матерями, оживленно беседуя о больном ребенке, о скудном урожае, о ссоре между детьми и даже о возможных брачных союзах между подрастающей молодежью. Поскольку я никогда не общался с крестьянами, меня очень занимали эти разговоры, и я частенько пытался их подслушать.

Изабель и ее собеседники обычно шли по главной улице, лавируя между телегами, запряженными лошадьми, стайками шипящих гусей и крестьянами, возвращавшимися с полей. По обеим сторонам дороги стояли домишки с соломенными крышами, из труб валил черный дым. Двери были распахнуты, и с улицы в дом и обратно шныряли дети и животные. Свиньи, курицы, кошки жили под одним кровом со своими хозяевами. Рядом с более крупными домами лежали кучи навоза, их запах разносился по всей улице. Звон кузнечных молотов смешивался с собачьим лаем и детским плачем. Несмотря на всю эту суматоху, Изабель, казалось, чувствовала себя здесь как дома.

Но через три недели после нашего первого урока стрельбы, в понедельник, произошел неприятный случай. Пока Изабель разговаривала с деревенскими жителями, мы с Андре на краю поселка упражнялись в том, что на полном скаку менялись лошадьми. Это занятие привлекло немало зевак, особенно детей, и мы с Андре изо всех сил старались их развлечь. Мы скакали галопом бок о бок, а потом Андре приподнимался в стременах, хватался за седло Панчо и запрыгивал позади меня. Тогда я дотягивался до жесткой гривы его лошади и прыгал в его седло. При хорошем исполнении этот трюк выглядел весьма забавно, и зрители хлопали и одобрительно кричали. Похоже, даже лошадям нравилось это занятие: после каждой удачной попытки Панчо трясла головой и тихо ржала.

После одной из попыток, занявшей чуть больше времени, чем обычно, один из деревенских мальчишек сказал, что «сеньорита» ушла в соседнюю деревню. Мы поскакали за Изабель, надеясь догнать ее раньше, чем она доберется до следующего селения.

Мы увидели ее, одолев едва ли не полпути: она сидела на лошади, не шевелясь, посреди замерзшего озера. По словам Андре, они купались здесь летом.

— А, моя нетерпеливая сестра решила хоть разок нас подождать, — сказал Андре.

Но Изабель не ждала. Спустившись к озеру, мы поняли, в чем дело. Под лучами утреннего солнца лед стал тоньше и от веса лошади и наездницы по нему поползли трещины. Изабель боялась, что, если она двинется с места, лед расколется.

Подъехав к озеру, Андре спрыгнул с лошади и бросился к сестре, но не успел ступить на лед, как я пришпорил Панчо и схватил кузена за плечо.

— Лед не выдержит твоего веса, — сказал я. — Ты провалишься, не успев до нее добраться. Я пойду сам.

Андре остановился в нерешительности и закрыл лицо стиснутыми кулаками. Затем отступил на берег. Я спешился, продолжая держать его за плечо, из страха, что он передумает.

— Сестра! — крикнул Андре. — Не двигайся! Франциско идет к тебе.

Я отдал Андре свой плащ, осторожно спустился вниз и на коленях пополз к Изабель. Поверх льда собралась холодная вода, и я мигом промочил перчатки и штаны на коленях и голенях. Подбираясь к Изабель, я разговаривал с ней, уверяя, что все будет хорошо и что лед выдержит. Когда нас разделяло шагов десять, я велел ей медленно спуститься с лошади и лечь на живот. Она перекинула обе ноги на бок Фласито, но боялась отпустить поводья и ступить на лед.

— Он выдержит, — убеждал я, пока она сползала по боку лошади и неуверенно вставала на лед.

И тут с дальнего конца озера раздался жуткий звук. Поначалу я услышал лишь едва различимый рокот, но постепенно он перерос в тяжкое громыхание, доносившееся из темной пучины, — звук был похож на скрип открывающейся двери каменной церкви, в которую очень долго никто не входил.

Затем лед раскололся. Огромная трещина с дальней стороны озера бежала прямо к Изабель. Девушка стояла неподвижно на прочном льду, который вскоре должен был исчезнуть. Ее лицо побелело от страха, она умоляюще взглянула на меня, словно я мог что-то изменить.

Лед раскалывался все быстрей, и вот трещина очутилась уже почти у ног Изабель. На мгновение все стихло, словно лед не решался расколоться, потом трещина двинулась к другой стороне озера. Наступило кратковременное затишье.

Андре, радуясь мимолетной передышке, закричал с берега:

— Мы спасены, спасены!

Тут-то все и случилось. Лед под Изабель провалился, и черное озеро в мгновение ока поглотило ее вместе с Фласито. Я быстро подобрался к краю пролома — тонкий лед все еще выдерживал мой вес, пока я глядел в черноту воды, высматривая Изабель, и звал ее, будто она могла мне ответить. Холодная вода переливалась через край полыньи и обжигала мне руки. Андре что-то кричал — я слышал, что голос его приближается, но его отчаянные вопросы не доходили до моего сознания.

Меня манила леденящая чернота озера. Или то была сама смерть? Я подполз к краю и скользнул в черную дыру. Вода обожгла меня так, что я едва мог дышать. Я забил ногами, чтобы удержаться на плаву, и взглянул на голубое небо и скользящие по нему бескровные, равнодушные, безмятежные облака. Подтянув колени к животу, я сложил руки и нырнул в мрачные воды.

Едва нырнув, я открыл глаза, но вокруг было черным-черно. Я оставался под водой столько, на сколько хватило воздуха в легких, потом, не найдя Изабель, вынырнул на поверхность. Лошадь Изабель вынырнула рядом со мной: она молотила передними копытами по кромке льда, и полынья становилась все больше. Андре каким-то образом сумел добраться до края этой полыньи и выкрикивал что-то дикое и невразумительное.

Я сделал глубокий вдох и снова нырнул. Сильно взмахивая руками, я все глубже уходил под воду — а озеро оказалось на удивление глубоким. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы достичь дна. Я плавал под водой кругами, пытаясь обыскать как можно больше, и по-прежнему ничего не видел.

Я водил руками, как слепой, но ничего не мог нащупать. Изабель нигде не было.

Я медленно выдохнул остатки воздуха. Пронзительная боль сдавила мне грудь и спину, словно меня зажали в тиски. Но, несмотря на это, я не хотел всплывать. Как я вернусь, как посмотрю в глаза барону Корреа и скажу ему, что дочь его мертва? Разве могу я принести эту страшную весть в дом Корреа?

Боль понемногу отступила, словно кто-то ослабил тиски, и, несмотря на мрачные мысли, меня охватило странное ощущение покоя. Я так устал. Эта ледяная могила казалась хорошим местом упокоения.

Я подумал: «Интересно, где нас с Изабель найдут, когда весной растает лед?» Возможно, мы окажемся рядом, почти прикасаясь друг к другу. Я слышал биение собственного сердца в тихой пустоте черной дыры, видел себя, покачивающегося в ледяной воде, которая все сильнее высасывала тепло из моего тела. Испытывал ли мой брат нечто подобное, когда тонул в океане? И что, интересно, у Корреа сегодня на ужин?

Я вытянул руки вверх и тихо вздохнул, словно собирался лечь спать, совершенно добровольно отдаваясь на волю пучины. И тут моя правая рука наткнулась на что-то твердое. Я решил, что это кусок льда, опускавшийся под воду, но, когда поднял вторую руку, коснулся нежной лодыжки. Я нашел Изабель.

Видимо, солнце светило прямо над озером, потому что когда я подтянул Изабель к себе, то отчетливо увидел ее лицо. Глаза ее были закрыты, светлые волосы обрамляли лицо, кожа напоминала фарфор — гладкая, как у фигуры Христа, висевшей на стене моей комнаты в поместье Корреа. Она была прекрасна.

Отчаянные крики Андре ворвались в подводную тишину и вывели меня из забытья. Я поднял голову вверх, туда, откуда доносился голос, где светило солнце. Я был еще жив. Андре звал меня обратно в мир живых.

Я взял Изабель под мышки и замолотил ногами.

Мы начали медленно подниматься к свету, и мне показалось, что наш подъем длился несколько минут. А может, дней?

«Спаси меня, Боже; ибо воды дошли до души моей…»[3]

Наконец мы вынырнули на поверхность, лед и пламя слились воедино. Изабель была тяжелой как камень. Мне понадобились все силы, чтобы подтащить ее к краю проруби. Андре неистово махал мне, и я подтолкнул Изабель к нему. Он схватил ее за руки и вытащил на лед, а я последовал за ней, выбираясь из черной могильной тьмы.

Несколько минут я лежал на льду и наблюдал за тем, как мой друг пытается воскресить свою сестру из мертвых. Он тряс ее как сумасшедший и выкрикивал ее имя. У меня было ощущение, будто его крики вырываются из моей собственной груди и отзываются в моем теле болью, которая пронзает меня подобно зазубренной стреле.

Я закрыл глаза, жалея о том, что вытащил мертвую Изабель из воды. Лучше бы я остался в Барселоне и никогда не приезжал в поместье Корреа.

Она очнулась совершенно неожиданно. Широко распахнула серые глаза — смущенные, испуганные, — словно впервые увидела этот мир во всей его печальной, жалкой красоте. И начала хватать ртом воздух и отчаянно кашлять, извергая потоки воды. Андре держал ее за руки, чтобы успокоить. Чистая вода все текла и текла из ее рта, будто она проглотила половину озера.

Я взглянул на ее бледное, посиневшее лицо, и в груди у меня все сжалось; я почувствовал странное жжение под веками, словно там скапливались слезы, которым некая сила не желала позволить пролиться. Я вытянул вперед руку и коснулся воды, которую выплюнула Изабель. Вода была теплой.

Кашель кузины постепенно прошел, она обмякла, и Андре опустил ее на лед. Он расстегнул свой плащ, сорвал его и закутал в него сестру. Велев мне присматривать за Изабель, он отправился за веревкой, привязанной к седлу Панчо, чтобы обмотать ее вокруг пояса девушки и вытянуть ее на берег. Когда Андре пополз к берегу, Изабель начала дрожать, и я прижал ее к себе, пытаясь согреть, унять ее дрожь — но напрасно, ведь я сам до нитки промок.

Я смотрел, как мой друг пробирается по льду, стараясь не провалиться: то ползком, то перекатываясь, то карабкаясь. Наконец он добрался до берега и, оказавшись на твердой земле, подскочил к Панчо, чтобы схватить веревку. Но не успел он этого сделать, как по льду поползла еще одна трещина. Я следил за тем, как новый разлом, извиваясь, в мгновение ока раскалывает озеро пополам, отрезая нам путь к спасению. Лед подо мной и Изабель сдвинулся и наклонился в сторону пересечения двух трещин. Было похоже, что лед по всему озеру вот-вот провалится.

Я снова взглянул на берег и увидел, что Андре уже нашел веревку и обернулся. Он бросился на лед, но тут же провалился. Ругаясь, Андре бил по воде рукой в перчатке.

— Франциско, от меня нет никакого толку! — крикнул он. — Лед меня не выдержит. Слушай, вы с Изабель должны сами добраться до берега. Ползите вместе. Быстрее! Сможете?

Я ничего не ответил, потому что не знал, что сказать. Возможно, я смогу добраться до берега. Возможно. А вот что касается Изабель — дело другое. Она лежала на боку совершенно без сил и, казалось, не могла даже поднять головы.

— Изабель, — позвал я, — мы должны немедленно выбираться отсюда. Лед может расколоться в любую минуту.

Она посмотрела на меня невидящим взором и пробормотала что-то непонятное. Я дал ей пощечину.

— Изабель, время играет против нас. Нам нужно ползти к берегу.

Я видел, что она пытается понять, что я говорю, будто я обратился к ней на иноземном наречии.

— Растянись на льду, — велел я, — так, чтобы равномерно налегать на его поверхность.

Я погладил ее по волосам, несколько раз повторил свои слова — и наконец она кивнула… Но так и не двинулась с места. Я встряхнул ее, подтолкнул вперед, и тогда она начала ползти. Я двинулся прямо за ней.

Она ползла очень медленно, с трудом, часто останавливаясь. Тем не менее, хоть не быстро, берег приближался. Добравшись до недавно образовавшейся щели, Изабель остановилась.

То была самая опасная часть пути. Ей очень не хотелось перебираться через трещину, но у нас не было выбора. Я велел ей продолжать ползти и, вложив в свои слова как можно больше убежденности, добавил, что мы вскоре выберемся на берег.

Изабель осторожно двинулась с места, но, когда она приблизилась к трещине, я услышал треск раскалывающегося под ней льда — один слой подавался за другим.

Изабель ожидала своей участи совершенно спокойно, сжав губы и крепко зажмурившись. Она слишком устала, чтобы бороться. Я следил за ней, не отрывая глаз, сосредоточив все свое внимание на ее нахмуренном лице, как будто мог удержать ее на льду одним усилием воли.

Треск стал оглушительным, все вокруг заполнил пронзительный скрежет. Но внезапно шум начал стихать, пока не смолк окончательно и не воцарилась полная тишина. Изабель устало открыла глаза и, не поворачивая головы, уставилась на лед под собой. Лед выдержал.

— Вперед, Изабель, — сказал я. — Давай.

Она послушалась и перелезла через трещину.

Оказавшись на той стороне, она оглянулась. Я махнул ей, чтобы она продолжала ползти. Сам я пока не двигался. Если бы я провалился, трещина могла бы поглотить и Изабель. Но она не хотела оставлять меня, и я заскользил по озеру к расщелине.

Снова поднялся грохот; он все усиливался, пока не загудело все озеро. Я пополз быстрей, в спешке слишком сильно нажал на лед правой рукой, и она провалилась в ледяную воду. К счастью, эта дыра не превратилась в большую полынью, и, поспешно вытащив руку, я двинулся дальше.

Наконец я поравнялся с Изабель, мы кивнули друг другу, и я легонько сжал ее руку.

Андре подбадривал нас с берега:

— Еще тридцать футов, вы сможете!

На этот раз мы поползли рядом.

— Еще пятнадцать футов! — кричал Андре. — Осталось совсем чуть-чуть!

Я опустил глаза и вдруг ощутил под руками снег. Мы все-таки добрались до берега.

Несмотря на то, что я недавно чуть не утонул, во рту у меня все пересохло. Опустив голову, я принялся жадно глотать снег.

Потом я поднял глаза и увидел мертвенно-бледное лицо Изабель. Ее зубы стучали, ее била сильная дрожь; коричневый плащ Андре вымок на ней до нитки.

Изабель не могла продержаться долго, и мы с Андре, тревожно переглянувшись, принялись готовить лошадей к дороге домой. Лошадь Изабель канула в предательском озере.

Мы решили, что доберемся быстрее всего, если Изабель поедет вместе со мной на Панчо. Вес Андре сам по себе был нелегким испытанием для большинства лошадей, так что не стоило и говорить о том, чтобы его конь вез второго всадника. Андре помог мне взобраться на Панчо и усадил сестру позади меня. Изабель обхватила меня за пояс и положила голову мне на плечо — так мы и отправились в поместье Корреа.

Спустя час, уже в сумерках, мы прибыли наконец в поместье. Мы с Изабель буквально примерзли друг к другу, застыли в ледяных объятиях. Андре с помощью нескольких слуг сняли с Панчо меня и Изабель, словно хрупкую хрустальную статую. Затем нас посадили у камина в гостиной. Мы застыли все в том же положении, в котором находились во время поездки, — Изабель обхватила меня сзади, прижимаясь грудью к моей спине. У нас в волосах звенели сосульки, похожие на украшения по случаю праздника солнцестояния. Позади нас барон Корреа расхаживал взад-вперед, а языки пламени исполняли свою неистовую пляску. Когда тепло растопило лед, приковавший нас друг к другу, Изабель соскользнула на пол: она была совершенно обессилена и разбита. Барон поднял ее на руки и понес вверх по лестнице, а Андре помог подняться мне.

* * *

Первые три дня в доме Корреа царил переполох. Слуги носились взад и вперед с одеялами и холодной водой в безуспешных попытках справиться с лихорадкой, терзавшей Изабель. Она то теряла сознание, то приходила в себя и кричала в бреду так, что ее было слышно по всему замку, даже в моей комнате за запертой дверью. Почти невозможно было понять, что она кричит, слова сплетались в бессвязные фразы; казалось, она вновь и вновь переживает те ужасные мгновения на ледяном озере. Несколько раз она выкрикивала мое имя и звала меня так, будто я шел ко дну, а не она.

Мы сумели спасти ее тело, но дух ее остался в плену кошмаров. Андре сидел в коридоре под дверью ее комнаты с мечом на коленях, словно охраняя сестру от ангела смерти. Он не ел и не спал. Барон Корреа послал за доктором из Тортосы, но тот должен был прибыть только через несколько дней, к тому времени, как ее судьба уже решится.

Я узнавал медленное наступление той же тьмы, что поглотила мой дом в Барселоне. Поместье Корреа постепенно погружалось в разъедающий душу траур. Я видел его признаки — и в себе, и в членах семьи Корреа, и в слугах: тихие слезы, отчаянные расспросы, недоверчивые взгляды, бормотание молитв. У меня было такое чувство, словно вернулось прошлое. Четыре года назад я лежал в кровати с открытыми глазами и прислушивался к шепоту в коридоре: вокруг готовились к похоронной службе в честь Серхио. Я ощущал невыразимую печаль, словно крест, навечно выжженный у меня на лбу.

Мелькнувший было луч света исчез, темнота возвращалась, будто и не уходила, будто всегда ждала возможности вновь заявить о себе. Смерть Изабель казалась неизбежной. Сперва Серхио, потом она — две ледяные могилы.

На четвертый день ее лихорадка отступила.

Меня тогда не было рядом, но один из слуг позже передал мне ее первые слова: «Снег идет?» Она сказала это так, будто ничего и не произошло, будто мир не подступил вплотную к бездне и не отпрянул потом.

Андре тут же сообщил мне радостную новость. Я и не заметил, как он вошел: изможденный и осунувшийся после трех бессонных ночей, проведенных на посту. Он положил руки мне на плечи и произнес:

— Изабель будет жить.

Когда он ушел, я перестал мерить шагами комнату и остановился у окна. Солнце только что показалось из-за горного хребта, деревья как будто потягивались после долгой ночи. Белый снег сверкал в фиолетовом рассветном сиянии.

Я подошел к скамье, встал на колени, сцепил пальцы и произнес благодарственную молитву. Затем поднял глаза на фигуру Христа: он смотрел поверх моей головы, погрузившись в свои страдания.

Днем я впервые вошел к больной.

Кровать Изабель стояла посреди комнаты. Голые беленые стены, на маленьком деревянном столике — кувшин воды и пустая чашка. Еще там было два стула: один — рядом с кроватью, другой — в ногах, на нем крепко спал Андре.

Я медленно подошел и встал у постели.

Изабель сидела, обложенная подушками, и смотрела в окно, и, когда я опустился на стул у кровати, повернула ко мне голову, мягко улыбнулась, но ничего не сказала. Она все еще была очень слаба. Бледная кожа до сих пор пылала после жестокой борьбы с лихорадкой, на лбу выступили капельки пота, грудь неровно вздымалась. Я взял ее левую руку и прижал ее ладонь к своей щеке. Потом потянулся и склонил голову ей на грудь. Ее соломенные волосы упали мне на лицо — светлые пряди до сих пор отдавали горечью озера. Она положила руку мне на голову, и я тихо заплакал, уткнувшись в складки жесткого шерстяного одеяла, которым она была укрыта.

* * *

Всю следующую неделю Изабель оставалась в постели. Она почти все время спала, просыпаясь ненадолго только тогда, когда ей приносили еду, приготовленную согласно предписаниям доктора дона Экзимена де Тортоса.

Врач прибыл спустя два дня после того, как лихорадка пошла на спад. Изабель крепко спала. Дон Экзимен принял задумчивую позу и стал рассматривать пациентку, положив правую руку на бедро, а левой поглаживая длинную непокорную бороду.

— Еда, — наконец вынес он свой вердикт.

— Простите? — не понял барон Корреа.

— Еда, — повторил доктор. — Девушке нужно есть.

Назначив такое лечение, перечислив несколько своих любимых блюд и взяв приличное вознаграждение, доктор покинул поместье. Он сказал, что ему нужно вернуться в Тортосу для лечения «известного, очень известного члена королевской семьи». Его помощник, брат Тэгл, остался, чтобы обеспечить Изабель «духовной поддержкой».

Неделя прошла спокойно.

К Изабель постепенно возвращалась бодрость, она уже могла совершать небольшие прогулки по саду. Мы с Андре выполняли роль провожатых, поддерживая ее под руки с двух сторон. Поначалу Изабель молчала, все ее силы уходили на то, чтобы переставлять ноги, а мы с Андре, как правило, обсуждали достоинства того или иного оружия. Например, сможет ли человек, вооруженный мечом и щитом, противостоять столь же умелому бойцу, вооруженному арбалетом и булавой. Или сможет ли всадник с копьем, но без щита победить пешего с луком и стрелами, если тот очень метко стреляет. Несколько раз мне приходилось перебивать Андре, чтобы избежать упоминания о крестовых походах или сарацинах, особенно когда он начинал приводить в пример оружие, пользующееся любовью неверных. Мы не хотели огорчать Изабель, к которой все еще не вернулось здоровье. Однако, по мере того как ее прогулки становились с каждым днем все длиннее, она все больше интересовалась нашими беседами.

Во время одной из таких вылазок за каменной стеной сада поднялась суматоха: бык вырвался из загона. Мы слышали, как слуги пытаются поймать его на лугу, крича друг на друга и на быка. В тот момент Изабель обсуждала с нами свои планы перестройки часовни замка — она хотела приурочить это событие к сорокапятилетию отца. Андре совершенно не интересовался ее рассказом, ему не терпелось принять участие в поимке зверя, и он попросил разрешения удалиться. То, что Андре вообще попросил у кого-то разрешения, тем более у сестры, было довольно неожиданно. Видимо, после того, как Изабель едва не погибла, брат стал по-другому на нее смотреть.

Услышав просьбу Андре, Изабель взглянула на меня, удивленно приподняв брови.

— Мой брат попросил разрешения удалиться или у меня снова начался бред?

— Видимо, последнее, — ответил я.

Андре нахмурился, уставился вдаль и притворился, что ничего не слышал. Изабель мучила его еще минуту, а потом поцеловала в щеку.

— Дорогой братец, — сказала она, — для поддержки мне хватит одной преданной руки. Ступай туда, куда зовет тебя сердце.

Андре бросился прочь, и мы, смеясь, наблюдали, как он пробирается сквозь спутанные ветви кустарника и перелезает через каменную стену.

Мы же с Изабель продолжили прогулку и попытались возобновить беседу, но почему-то все затронутые нами темы казались неуместными, а мой голос звучал резко и глухо. Вскоре мы уже шли по вымощенной дорожке в полном молчании.

Я отчаянно старался найти новую тему для разговора, но в голове моей было пусто. Отсутствие Андре давило на нас все тяжелее, приводя в смущение и замешательство. Наша с Изабель скованность становилась все заметнее и все больше нас тяготила. Мы ускорили шаг, и вот я споткнулся о клумбу с травой и замерзшими коричневыми листьями и едва не нырнул носом в снег. Хотя я продолжал идти, руки и ноги плохо слушались меня, а поскрипывание снега лишь подчеркивало невыносимую нелепость ситуации. Я подумал, что даже тяготы войны, должно быть, легче переносить, чем это мучительное молчание.

— По-моему, вечером пойдет снег, — сказала Изабель и тем самым ненадолго спасла положение.

— Да, похоже на то, Изабель.

— Облака уже сгущаются, — продолжала она.

Я поднял голову и увидел голубое небо.

— Наверное, стоит предупредить твоего отца, чтобы он велел слугам запасти больше дров, — пробормотал я.

— Прекрасная мысль, — сказала Изабель. — Я ему скажу.

Я попытался придумать достойный ответ, чтобы поддержать беседу, но, как ни ломал голову, сюжет был явно исчерпан. Мы опять вернулись к тому, с чего начали. Я кусал губу до тех пор, пока не ощутил вкус крови.

— Моему брату нравится охота, — наконец произнесла Изабель.

— Да, — ухватился я за спасительную идею. — Мы с Андре почти каждый день скакали наперегонки, когда он гостил в Монкаде.

Однако Изабель будто не услышала меня. Она продолжала говорить, ее голос звучал все более доверительно, а тон становился все более глубоким.

— Мой брат — первооткрыватель. Из него вышел бы великий пират, родись он при других обстоятельствах. Он отправляется в крестовый поход по той же причине, по какой сейчас убежал ловить быка. Ради приключений.

Изабель внимательно смотрела на меня. Я тоже взглянул на нее, затем снова уставился вперед.

— Ты, Франциско, другое дело. У тебя совершенно другой характер. Ты не бросился ловить быка, а остался со мной. И в Левант ты едешь вовсе не ради приключений. Наверное, ты отправляешься туда ради Христа, — продолжала Изабель. — Ты идешь в поход, чтобы прославить имя Его. Но тебе не хватает суровых строгих манер, присущих воинам Христовым. И если ты действительно отправляешься в крестовый поход по причине, которую я сейчас назвала, вы вряд ля сможете остаться с моим братом близкими друзьями. Нет, вряд ли ты отправляешься в поход из-за приключений или из-за Христа. И все-таки, когда ты окажешься там, ты пойдешь на все.

— Думаю, ты ошибаешься, Изабель, — ответил я. — Мы с твоим братом не так уж сильно отличаемся, как тебе кажется. Я тоже отправляюсь в поход в поисках приключений. Не могу даже вообразить, что я буду жить, как живет мой отец, когда у меня есть возможность повидать мир.

Она задумчиво кивнула, сделала еще несколько шагов, а потом произнесла:

— Я тебе не верю.

Она говорила совершенно обычным тоном — настолько не сомневалась в своей правоте. Изабель мне не верила. Эта шестнадцатилетняя девушка мне не верила. Какое право она имела расспрашивать меня о подобных вещах?

— Ну, Изабель, так угодно Богу.

Я сказал это покровительственным, язвительным тоном. Таково было логическое обоснование поступков наших предков, первых крестоносцев. Оно стало прикрытием для идиотов и фанатиков.

Как только эти слова сорвались с моего языка, я пожалел о них, а моя злость на Изабель улетучилась. Во рту остался привкус собственного сарказма.

Я не видел, как среагировала девушка на мой ответ, только почувствовал, как напряглась ее рука. Она остановилась как вкопанная, словно обдумывая мое заявление, медленно вникая в его смысл. Потом высвободила свою руку из моей и побежала к дому.

Несколько секунд я стоял неподвижно, ругая себя, потом бросился вдогонку.

Я настиг Изабель у закрытой двери, когда она боролась со щеколдой, и схватил ее за руку. Она попыталась отвернуться, но я крепко держал ее. Она плакала.

— Изабель, — позвал я, и мой голос предательски дрогнул.

Нежные звуки, складывающиеся в ее имя. Я говорил непривычно тепло, даже благоговейно.

Изабель недовольно надула губы, но глаза ее были теперь сухими. Она перестала вырываться.

Я ожидал получить пощечину. Нет, вернее, не ожидал, а надеялся, думая, что, если девушка прикоснется ко мне, пусть даже для того, чтобы ударить, это принесет мне облегчение. Но она не доставила мне такого удовольствия; в ее обиженных глазах читался все тот же молчаливый вопрос.

Я застонал и затаил дыхание. В мою душу хлынули воспоминания о погибшем брате, и я попытался объяснить:

— Я иду в крестовый поход ради призрака, Изабель, ради умершего.

Я замолчал. Никогда еще я не говорил о Серхио после его смерти ни с кем, даже с Андре. Это было слишком личное. Но Изабель взяла меня за плащ, будто подбадривая, и я продолжил:

— Я отправляюсь под знамена Господа ради моего брата. Серхио находится между раем и адом. Он ждет, чтобы я… он ждет меня. Только я могу склонить чашу весов в его пользу. Я должен завершить его злосчастную миссию.

Она взяла меня за руку и крепко сжала.

— Может, твой брат уже на небесах, — сказала она, — и твоя жертва будет бессмысленной.

Я помолчал, глядя поверх верхушек деревьев на горизонт. Затем снова взглянул на Изабель.

— Демоны, не дающие мне покоя, рассказывают по ночам о страданиях Серхио. Они шепчут о тайнах океана, которые приведут меня в Святую землю. Они зовут меня навстречу моей судьбе.

— Ты мог бы остаться с нами в Жироне, Франциско, — возразила Изабель. — Здесь ты в безопасности. Демонам запрещено появляться в поместье Корреа.

Она слегка улыбнулась.

— Да, я видел знак, когда впервые сюда приехал, — ответил я. — К сожалению, демоны не умеют читать. Это сборище невоспитанных, грубых мучителей, которые не соблюдают правила вежливости.

Она хихикнула, но безрадостно. Я дал ей носовой платок, и Изабель вернула мне его после того, как вытерла лицо. Сладкие слезы навечно впитались в ткань, и я хранил платок как святую реликвию, пряча его под кольчугой, пока не потерял в битве при Тороне.

Тыльной стороной ладони я стал вытирать ее слезы. Она перевернула мою руку и прижалась к ней губами.

* * *

Два следующих дня над поместьем бушевала снежная буря, и брат Тагл, помощник врача, запретил Изабель выходить из дома. Я хотел увидеться с ней, но только наедине. Напрасно я надеялся, что Изабель покинет свое укрытие ради встречи в саду.

Я сидел в комнате, глядел на бесцветную траву и ждал, пока девушка выйдет в сад. Я отклонил предложение Андре покататься на санях и сделал вид, что нездоров, чтобы не выходить к столу. Я был одновременно и узником, и часовым, который не может покинуть свой пост и караулит пленника в саду — каменную Деву Марию. Я пытался вспомнить слово в слово наш разговор с Изабель, но ярче всего мне приходили на ум как раз минуты молчания, и этими воспоминаниями я жил на протяжении двух дней… Паузы в промежутках между нашими словами, неловкие жесты, прогонявшие старые призрачные тени, подобно порывам ветра, сдувавшим снег с моего подоконника.

Спустя два дня буря стихла. На улице было темно, когда я покинул комнату и беззвучно зашагал по коридору к комнате Изабель. Я стоял у ее двери, слушая баритон брата Тагла — брат говорил о любви Господа ко всем живым существам.

— Иисус Христос, — сказал он, — спас твою жизнь. Только его любовь поможет тебе полностью оправиться.

И он начал читать из Священного Писания:

— «Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел»[4].

Хотя читал это брат Тагл, у меня было такое чувство, что слова эти произносила Изабель. Они прозвучали как горькое осуждение. Я прикоснулся ладонью к шероховатой поверхности закрытой двери. Я слышал дыхание девушки.

— «Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? что я изнемогаю от любви»[5].

Глава 6 ДЯДЮШКА РАМОН

Я спускался по лестнице, когда в замок Корреа вошли трое рыцарей. Топоча ногами, чтобы стряхнуть снег, они наблюдали, как я иду вниз, а едва я спустился, двое из них схватили меня, повалили и прижали лицом к холодному каменному полу. Приставили нож к горлу. Разжали мои кулаки. Обыскали с головы до пят.

— Оружия у него нет, Рамон, — сказал один из нападавших. — Говори. Кто ты? Почему очутился в этом доме?

Увидев, что в конце коридора появился Андре, я вздохнул с облегчением. Но к сожалению, вместо того чтобы ринуться меня спасать, он принялся приветствовать моих обидчиков, тепло обнимая их. Наконец он заметил мое бедственное положение.

— Дядюшка Рамон, — сказал Андре, — человек, который лежит на полу, — мой друг, Франциско де Монкада. Мы — новобранцы ордена Калатравы.

Когда с моей спины убрали колено, я наконец-то смог встать.

— Очень рад, — сказал я, потирая оцарапанную щеку.

Я подал руку, и Рамон пожал ее с такой силой, что едва не сломал.

Дядюшка Рамон приходился Андре таким же «дядей», как и мне, но все равно все звали его именно так. Возможно, из-за его добродушного характера. Рамон был великим магистром ордена Калатравы и предводителем целой сотни рыцарей. Он был великолепным воином и имел внушительную внешность — хоть и невысокий, но мощный, широкогрудый и широкоплечий. У него была большая лысая голова, морщины на лбу и свидетельствующий о его роде занятий шрам через всю щеку. Его тонкие губы казались слишком деликатными для тех грубых речей, которые он вел. Речи его да еще склонность к сладким винам вызывали недовольство аббата Винценто из цистерцианского монастыря, примыкавшего к крепости Калатрава. Аббату Винценто как будто нравилось изучать духовные недостатки Рамона.

— Рамон слишком любит жизнь, чтобы быть служителем Господа, — частенько повторял аббат.

Хотя Рамон часто улыбался, а порой смеялся даже слишком громко, у него были грустные карие глаза с крошечными золотыми крапинками — такие грустные, будто смерть каждого из его воинов оставила в них свой след. Его черные брови начали седеть, от уголков глаз лучиками разбегались морщинки.

В Калатраве Рамон проводил дни с юными рыцарями, обучая их, подтрунивая над ними, давая им советы. Для него орден был чем-то вроде семьи. Он очень быстро узнал нас по именам, узнал наши сильные и слабые стороны. Как говорил аббат Винценто, Рамон мог понять душу человека по морщинам на его лице.

— Рамон слишком много замечает, — утверждал аббат. — Некоторые вещи лучше всего предоставлять Богу.

Это утверждение было в принципе верным, но не для того, чем занимался Рамон. В гуще схватки командир должен знать, на кого можно положиться, кто побежит навстречу превосходящим вражеским силам, а кто останется и будет сражаться на месте. Короче говоря, Рамон был человеком, который вел за собой других. И те, кто следовал за ним, готовы были пойти даже в пасть неминуемой гибели.

У Рамона было двое телохранителей — Бернард и Роберто, хотя сам он предпочитал называть их своими заместителями. Именно они схватили меня в холле замка Корреа. Они следовали за Рамоном по пятам и следили за всеми, кто приближался к нему, словно сторожевые псы. По темпераменту и характерам эти двое были очень похожи: спокойные, бдительные, безмерно преданные своему хозяину. Я никогда не видел, чтобы они улыбались или хмурились, разве что в минуты опьянения. Андре любил в шутку говорить, что Бернард и Роберто напоминают ему статуи львов, охраняющие вход во дворец в Барселоне.

Дядюшка Рамон нуждался в телохранителях (его уже не раз пытались убить) не из-за того, что он командовал орденом Калатравы, а из-за своих мирских дел. Поговаривали, будто все эти покушения — результат его «неблагоразумного поведения». Мужья, отцы и братья женщин, которых он обесчестил, жаждали его смерти, и я впервые оказался в гуще сражения, защищая дядюшку Рамона от наемных убийц, подосланных разгневанным отцом. Вернее, мы с Андре играли роль наблюдателей, а не участников.

Рамон пригласил нас сопровождать его и его телохранителей на рынок, лежащий за пределами города Калатравы. Это было вскоре после прибытия великого магистра в замок, и я подумал, что Рамон хочет загладить неприятный инцидент во время нашей первой встречи. Мы с Андре, облаченные в белые одежды ордена, бродили по шумному рынку, глазея на товары. Из оружия при нас были лишь висевшие на поясе кинжалы. Я как раз опустил палец в кувшин с оливковым маслом, когда Андре похлопал меня по спине. Я попробовал масло и лишь потом обернулся. Улица опустела, базарный шум и крики торгующихся покупателей смолкли. Торговцы бросили свои прилавки.

Я увидел восемь итальянцев, одетых в одинаковые оранжевые наряды с золотыми эполетами, в треугольных шляпах с широкими полями. Итальянцы надвигались с двух сторон, разделившись на две группы по четыре человека; их предводитель шел впереди. У него было вытянутое узкое лицо и высокий проницательный лоб, под тонким прямым носом красовались длинные, смазанные воском усы.

Предводитель снял шляпу, низко поклонился и представился:

— Почтенный Джан Паоло Манзелла из Сиены — воин, шпион, кутила, болтун, изменник, предатель, наперсник и наемный убийца.

Затем он сделал вид, что откашливается, и один из его помощников подал ему свиток, перевязанный красной лентой. Почтенный Манзелла церемонно развязал ленточку, развернул свиток и принялся торжественно читать на ломаном каталонском. Было трудно разобрать слова, но я понял, что граф Анжуйский судил, вынес обвинительный приговор и приговорил к смерти дядюшку Рамона за бесчестье, нанесенное дочери графа, леди Мирей.

Пока читался свиток, дядя Рамон стоял, прислонившись к прилавку, и ел инжир.

— А, Мирей, славная девушка.

Он тепло улыбнулся итальянцу, который, презрительно раздувая ноздри, заканчивал чтение:

— …Подписано графом Анжуйским, Морсо Дурман, апреля четырнадцатого дня, года 1268 от Рождества Христова.

Я с бешено колотящимся сердцем сжал рукоять кинжала.

Кивком головы сеньор Манзелла подал знак, и восемь итальянцев, выхватив оружие, стали надвигаться на нас. Нас окружили, но Рамон и его телохранители вели себя совершенно спокойно, словно встреча с убийцами на рыночной площади была для них самым обычным делом.

— Как поживает Мирей? — спросил дядюшка Рамон.

— О, отлично, — ответил сеньор Манзелла, покручивая усы. — Вышла замуж за того самого неотесанного немца. Такая красота пропала зря. Теперь у нее шестеро детей. Мерзкие щенки, один другого хуже.

Рамон покачал головой, словно говоря: «Какая жалость!» — и сочувственно вздохнул.

Когда итальянцы придвинулись к нам почти вплотную, Рамон и его охранники обнажили мечи, мгновение поколебались и ринулись все в одну сторону. Мы с Андре последовали за ними.

Поднялась такая суматоха, что в ней трудно было что-либо разобрать. Пронзительно кричали удирающие цыплята, переворачивались лотки с фруктами. Когда все улеглось, двое итальянцев лежали мертвые посреди раздавленных фруктов и заморских материй. Остальные шестеро, включая почтенного Манзеллу, бежали прочь от базарной площади: один придерживал раненую руку, другой прихрамывал.

— Передайте поклон Мирей! — крикнул им вслед Рамон. И тихо, едва слышно добавил: — Славная девушка.

Он доел инжир, который все еще держал в руке, и мы вернулись в крепость.

К сожалению, когда дядюшка Рамон явился с визитом в поместье Корреа, там не оказалось для него инжира. Отец Андре не ожидал увидеть своего бывшего соратника — иначе послал бы за самым лучшим инжиром в Гренаду. Рамон являлся знатоком и большим ценителем этого лакомства.

* * *

Возвращаясь к тому моменту, как дядюшка Рамон появился в замке… Я еще не пришел в себя после неприятного знакомства и потирал шею, когда с верхней ступени лестницы Рамона окликнул барон Корреа: видимо, он услышал нашу возню. Барон сбежал вниз, перепрыгивая сразу через две ступени, и воскликнул:

— Рамон, сдается мне, ты потерял волосы на одном из полей сражений!

— Неужто прошло столько времени? — улыбнулся Рамон.

Они расцеловались, причем несколько раз, внимательно вглядываясь друг в друга, словно высматривая печать, которую минувшее время наложило на их лица.

— Мы с твоим отцом сражались вместе в Южной Испании против неверных, — сказал Рамон, обращаясь к Андре. — Его меч не раз спасал мне жизнь!

— Подойди, дочка, — велел барон Корреа Изабель, показавшейся в другом конце коридора, — и поздоровайся со своим крестным отцом, крестным обоих моих детей. Более преданного друга трудно найти.

Изабель выглянула из-за перил лестницы и опасливо подошла поцеловать Рамона.

— В последний раз я видел тебя, когда ты была вот такой, Изабель, — сказал Рамон, показывая на свой пояс. — Ты превратилась в элегантную молодую даму, вся в мать.

Изабель сделала реверанс, но промолчала. Она понимала, что приезд Рамона означает скорое расставание с братом и со мной, и не хотела притворяться, что рада этому, какие бы теплые чувства ни связывали Рамона и ее отца.

Ужин в тот вечер проходил в главном зале, это было настоящее пиршество. Длинные вереницы слуг сновали из кухни и обратно со всевозможными блюдами — рыбой, бараниной, овощным супом, олениной под острым соусом из трав, измельченных в порошок и перемешанных с вином, имбирем, гвоздикой и корицей. Этот олень набрел на наш охотничий отряд накануне днем.

Дядюшка Рамон и барон Корреа сидели по разные концы стола, друг против друга. Изабель расположилась слева от отца, рядом со мной. Бернард и Роберто, телохранители Рамона, устроились слева и справа от него и отталкивали слуг, пытавшихся приблизиться к магистру. В конце концов слуги сдались и попросили меня передавать ему еду.

Барон Корреа велел Андре спуститься в подвал и принести ящик вина, привезенного из Франции. Когда Андре вернулся и наши кубки были наполнены, Рамон окинул стол быстрым взглядом.

— За сына короля, незаконнорожденного Фернандо Санчеса! — крикнул он, опрокинул свой кубок одним залпом и с грохотом поставил на стол.

За стуком кубка о толстое дерево мгновенно последовали еще два: это опустошили свои кубки телохранители Рамона, Бернард и Роберто. Кубок Роберто разлетелся вдребезги, но никто из троих, кажется, этого не заметил. Изабель поднялась с места и велела слугам убрать беспорядок и заменить посуду. Рамон вытер рукавом струйку красного вина, стекавшую с подбородка.

— Я получил депешу от короля, — сказал он. — Старик наконец-то решил сойти с трона — и вдруг увидел, что в мире не все ладно.

Барон Корреа подался вперед и заговорил так громко, что его голос разнесся по всей обеденной зале. Даже собаки повернули головы, оторвавшись от созерцания еды на столе, и смущенно взглянули на хозяина.

— Рамон, тебе нужно внимательнее следить за своим языком. У тебя достаточно врагов, и мы не хотим, чтобы до короля дошли ложные слухи о том, что в нашем доме к нему проявили неуважение.

Барон Корреа подал знак слугам и хмуро посмотрел на Рамона. Слуги, в свою очередь, склонили головы, делая вид, что не слышали красочных замечаний Рамона и реплики своего хозяина.

— Будь спокоен, — заверил Рамон, — король — мой личный друг. Я люблю его, как родного отца. У него много замечательных качеств. Однако он бывает ленив, как двадцатилетний мерин. Заявляю это со всей сыновней любовью.

Рамон снова поднял кубок, только что наполненный слугой, и произнес тост:

— За короля и всех его детей, кто бы они ни были!

Бернард и Роберто подняли свои кубки, и трое мужчин снова выпили под пристальными взглядами семьи Корреа и слуг. Барон воздел руки к небу и велел одному из слуг принести еще вина из погреба.

— Захват Антиохии неверными произвел на короля сильное впечатление, — продолжал Рамон. — Говорят, сарацины убили всех христиан в городе, которых нельзя было продать или обменять. Этим летом из Барселоны пошлют отряд крестоносцев, чтобы отвоевать город и отомстить за наших братьев. Сам король собирается возглавить отряд вместе со своими незаконнорожденными сыновьями — Фернандо Санчесом и Педро Фернандесом. Дон Фернандо просит, чтобы орден Калатравы отправился вместе с армией короля. Я никогда не встречался с доном Фернандо, но слышал, что он опытный и храбрый воин. По крайней мере, он оказался достаточно мудр, чтобы избрать в услужение моих рыцарей — члены ордена Калатравы сражаются как львы в защиту христианского мира. Не так ли, Андре?

— Да, дядюшка Рамон, — пылко ответил Андре. — Всей Испании известно, что нет более смелых и отчаянных воинов, чем рыцари ордена Калатравы.

Разумеется, то был верный ответ, и, возможно, даже правдивый. Рамон, Бернард и Роберто подняли кубки, осушили их и выжидательно взглянули на Андре. Он посмотрел на темную жидкость, поднес кубок к губам и выпил все до дна. Немало вина пролилось на его одежду, но Рамон остался доволен.

— Андре, — сказал он, — я вижу, ты станешь прекрасным воином.

Андре побагровел от смущения и пробурчал нечто невнятное, будто то была высочайшая похвала, какую он получал в жизни.

— Мне очень жаль, друг мой, — обратился Рамон к барону Корреа, — что мой визит будет столь кратким. Меня ждут во дворце, я должен обо всем договориться с доном Фернандо. Мы должны выехать в Барселону завтра утром, а затем отправиться в Калатраву для обучения бойцов. Андре и Франциско, на следующей неделе вы тоже поедете в Калатраву — она находится в десяти днях пути отсюда. Наслаждайтесь последними днями свободы, скоро вы будете принадлежать мне, рыцари Калатравы.

Андре подмигнул мне — радостно, восторженно.

Молодая служанка поставила блюдо на стол, и Андре схватил ее за талию и закружил в танце вокруг стола, а дядюшка Рамон оживленно хлопал в ладоши. Бернард и Роберто, следуя примеру хозяина, застучали деревянными ложками по столу. Этот импровизированный оркестр из трех человек оказался весьма благозвучным, и даже несколько слуг присоединились к танцам.

Барон Корреа задумчиво смотрел на сына. Изабель безучастно глядела перед собой.

Наконец Андре устал, вернулся за стол, и ужин продолжался.

— Отец, — попросил Андре, — расскажи Франциско о том, как дядюшка Рамон спас тебе жизнь.

— Что за небылицы рассказывал твой отец, Андре? — спросил Рамон.

— Пожалуйста, отец, — попросил Андре.

— Хорошо, Андре, — согласился барон Корреа. — Это было двадцать лет назад, когда я в последний раз участвовал в битве перед возвращением в Жирону. Неверные только что сдали Севилью христианскому войску, и кастильцы вдохновенно праздновали это событие на улицах города. Наш полк из Арагона — около сотни воинов — занимал крепость на окраине Севильи. Согласно условиям капитуляции, мусульмане должны были вывести все свои войска. Мы не ожидали новых сражений. Оказывается, мы ошибались. Не прошло и недели после победы, как на рассвете один из мусульманских военачальников со своей армией окружил замок. Может, он решил, что мы спрятали какие-то сокровища в крепости, а может, просто хотел убить нескольких христианских рыцарей перед отступлением.

Неверные принесли около пятидесяти лестниц — каждая высотой с крепостную стену. Не успели мы приготовиться к защите, как неверные приблизились к замку и приставили лестницы к стенам. Их воины начали быстро карабкаться вверх, а мы как одержимые носились вдоль парапета и откидывали лестницы от стен, чтобы противники до нас не добрались. Лестницы падали, словно срубленные деревья, а люди летели вниз. Но врагов было куда больше, чем нас, и казалось, будто на месте каждой сброшенной лестницы вырастают две новые. Осматривая наружные стены, — продолжал барон Корреа, — я заметил, как один из неверных стремительно подбирается к башне замка. Я бросился к башне и добежал до приставной лестницы как раз в тот миг, когда неверный спрыгнул с нее на парапет. Ни один из нас не вытащил оружия.

Мы начали бороться, стоя на краю башни, и мне удалось столкнуть мусульманина с выступа. Но во время драки наши доспехи сцепились, и я полетел вниз вместе с ним. При падении я остался цел, один из неверных даже помог мне подняться и только потом понял, что я христианский рыцарь. Меня окружили мусульманские воины и принялись с любопытством разглядывать, а я вытащил кинжал и ждал. Я рассчитывал унести с собой в могилу по крайней мере двух врагов.

Мусульмане стояли вокруг меня плотным кольцом, но не нападали, и наконец один из неверных выступил вперед. Он весил, наверное, раза в два больше меня — настоящий гигант. Он вытащил свой кинжал, и мы начали схватку. Толпа вокруг росла, многие из неверных бросили осаду, чтобы посмотреть, как дерутся «один на один»…

— Христиане наблюдали за вашей схваткой с башни, — перебил Рамон. — Мы криками подбадривали твоего отца, Андре. По-моему, он пытался уговорить, чтобы его отпустили.

— Если я и произнес что-то, — прервал магистра барон Корреа, — то только прощальные слова. Мусульманин был сильнее и быстрее, он дважды полоснул меня по груди, едва не пробив мою кольчугу. К счастью, он оступился, иначе ни ты, Андре, ни Изабель не появились бы на свет. Я бросился на него и всадил кинжал ему в живот — то был смертельный удар. Его товарищи вытащили тело за пределы круга. Они, похоже, как раз выбирали для меня следующего противника, когда в кругу появился Рамон. Я решил, что это ангел, спустившийся с небес на землю.

— Как вы это сделали, дядюшка Рамон? — спросил Андре. — Слетели вниз с крепостных стен?

— Я обвязался веревкой под мышками, — объяснил Рамон, — и товарищи меня опустили.

— Прежде чем я успел сообразить, что к чему, — продолжал барон Корреа, — Рамон обхватил меня, и мы взлетели в воздух. Правда, крепко ударились о каменную стену, но все равно поднимались вверх. У неверных были арбалеты, но они не стали стрелять — ошеломленные, они лишь восторженно приветствовали отвагу Рамона. В то утро они сделали еще несколько попыток штурма, но вскоре их войско отступило.

— А говорил ли тебе отец, — спросил Рамон, — что попросил меня жениться на нем, когда нас подняли в воздух в объятиях друг друга?

— Замолчи, Рамон, — сказал барон Корреа.

— Твой отец говорит о войне, как о каком-то приключении, — заметил Рамон. — А я лучше расскажу вам несколько настоящих историй о крестовых походах.

С набитым ртом Рамон оживленно описал несколько сражений в Леванте. Мы с Андре восхищенно слушали, когда же магистр перешел к подробностям битвы, забросали его вопросами. Бернард продолжал произносить тосты, и мы то и дело поднимали кубки. Все, кроме Изабель. Она молчала, уйдя в себя.

— Изабель, — обратился к ней Рамон, — судя по твоему виду, ваш дом посетил ангел смерти. Это путешествие принесет твоему брату и всей семье Корреа лишь славу. Могучая армия, которую собрал король Хайме, сломит дух сарацин. Через несколько лет мы отвоюем у них Иерусалим, и тогда я приглашу тебя и твоего отца помолиться вместе со мной у гроба Господня. Обещаю.

Но слова Рамона не возымели должного действия — Изабель продолжала сидеть с каменным лицом. Рамон понял, что ему придется применить более энергичные меры, чтобы развеселить девушку. Он немного подумал, а потом захлопал в ладоши и сделал знак прислуге следовать его примеру. Двоим музыкантам он велел играть, и те забренчали на лютнях, сопровождая ритмичные хлопки веселой лирической мелодией. Когда музыканты разошлись, Рамон подошел к Изабель и подал ей руку. Она неохотно приняла ее, и Рамон со своей крестной дочерью пошел танцевать вокруг стола под веселые ритмы. Темп становился все быстрей, музыканты испытывали мастерство танцоров. Изабель двигалась так элегантно, что и гости, и слуги не могли отвести от нее глаз. Складки ее платья, сверкающие золотом и серебром, то обвивали ее ноги, то снова разлетались; но лицо девушки сохраняло замкнутое выражение.

Однако, увлеченная музыкой, Изабель наконец позволила себе слегка улыбнуться, ее щеки зарделись. Рамон обрадованно закружил ее между рядами слуг.

Когда танец окончился, Изабель грациозно присела.

Рамон вернулся на свое место, по его лбу и щекам струился пот, и все же на лице его читался если не триумф, то по крайней мере облегчение.

— Наполните кубки, друзья мои, — сказал он, еле переводя дух. — Сегодня вечером у нас будет праздник!

Так оно и было.

Изабель оставалась спокойной, но все-таки улыбалась, когда Рамон силился ее развеселить.

Вечер прошел как в тумане. Сладкое вино согрело меня, тепло растеклось по моему телу до самых кончиков пальцев. Мысли путались в голове, и я все больше любил всех находившихся в этом зале.

Не помню уже, сколько тостов было произнесено. За королеву-мать, за апостолов и всех их любовниц, за Иисуса, за Иосифа и Марию, за Самсона и Далилу, за Чингисхана, за Изабель и ее несказанную красоту. Автором последнего тоста был Роберто — то были первые слова, которые он произнес за весь вечер. Честно говоря, то были единственные слова, которые я вообще от него слышал.

Рамон и барон Корреа были слишком пьяны, чтобы заметить подобное нарушение этикета. Я взглянул на Изабель: она смотрела прямо перед собой, делая вид, что не слышала комплимента.

Я тоже провозгласил тост:

— За Роберто. У него душа поэта, но он тщательно это скрывает.

Поднимая кубок, я улыбнулся Изабель. Она тоже взглянула на меня, ее серые глаза негодующе вспыхнули, словно это я, а не Роберто позволил себе неуместную вольность.

Несмотря на приятный вечер, в мою душу мало-помалу закралась грусть. Новости, привезенные Рамоном, означали, что вскоре мне придется покинуть семью Корреа. Я провел в их поместье почти три месяца, и все это время впервые со смерти Серхио на сердце у меня было легко. Одиночество замка Монкада, настойчивое, неумолимое, отступило, его ледяная тень больше не беспокоила меня по ночам, его боль больше не будила меня на рассвете.

Я взглянул на Изабель, сидевшую справа: она разговаривала с братом. Я знал, что, возможно, больше никогда ее не увижу. Меня мучил вопрос, понимает ли она это. Мне нужно было срочно поговорить с ней наедине, как тогда, в саду, но мы были не одни.

Однако царившее за ужином безудержное веселье создало некую атмосферу интимности. Я выбрал особенно бурный момент — дядюшка Рамон как раз стоял на столе, демонстрируя правильную позу для отражения удара меча, — и заговорил с девушкой.

— Ты рада за меня и брата, Изабель? — спросил я.

— Если ты найдешь то, что ищешь, Франциско, — отвечала она, — я буду рада.

— Умоляю, скажи, что же я ищу? — попросил я. — Посреди этого вина и веселья я позабыл.

— Призраков и демонов, Франциско. Ты сам так сказал.

Изабель произнесла эти слова без горечи, но решительно. На том наш разговор и оборвался.

Вскоре отец и дочь извинились и покинули нас. Изабель даже не взглянула на меня, выйдя из-за стола и направившись к лестнице под руку с отцом.

Оставшиеся пили до тех пор, пока столовую не осветили первые блики рассвета. С бледной усталой улыбкой дядюшка Рамон объявил, что пора расходиться. Андре спал, положив голову на вытянутую руку. Из его открытого рта на покрытую пятнами парчу стекала слюна. Мы с Роберто поднялись по ступеням, поддерживая друг друга; дойдя до коридора, он пожелал мне спокойной ночи и упал лицом на каменный пол. Несколько слуг, которые, по-видимому, тайком следовали за нами, унесли его. Я доковылял до своей комнаты, пожелал доброй ночи бесстрастному товарищу на кресте и улегся спать не раздеваясь.

Днем, когда я проснулся с раскалывающейся головой и шершавым как наждак языком, великий магистр и его свита уже покинули поместье.

Следующую пару дней Андре не давал мне покоя: мы собирали вещи для нашего путешествия, ходили на рынок за провизией. Занятый подготовкой к отъезду, я почти не разговаривал с Изабель. Меня очень тянуло к ней, но я не знал, что ей сказать. Говорить было не о чем.

И вот холодным безоблачным днем барон Корреа и Изабель вышли во двор, чтобы нас проводить. От свежего воздуха перехватывало дыхание. Я поблагодарил барона за гостеприимство и пригласил его в любое время посетить Барселону. Он тепло обнял меня и сказал:

— Франциско, я всегда буду считать тебя своим сыном.

— А я вас — отцом, — ответил я.

— Когда ты спас жизнь моей дочери, — продолжал барон, — ты спас и мою. Она — луч света в этом темном обиталище.

Я кивнул Изабель, сказал, чтобы она продолжала упражняться в стрельбе из лука, и подарил ей свой — девушка часто любовалась его изяществом. Она сказала, что это слишком щедрый подарок, но я настаивал, и она уступила. Потом Изабель подошла ко мне, а я сделал шаг назад и замер. Она поцеловала меня в обе щеки, потом обхватила меня за шею и прижалась щекой к моему лицу. Это длилось всего мгновение, но я закрыл глаза, вдыхая ее запах.

* * *

Вечером того дня, когда мы прибыли в крепость, Рамон выступил с речью перед новобранцами в трапезной.

— В году 1099 от Рождества Христова, — говорил он, — поредевшая армия из тысячи пятисот голодных рыцарей осадила город с более чем стотысячным населением. Египетский правитель усилил местный гарнизон отборными арабскими воинами из Судана. Город назывался Иерусалим, и осадила его армия Христа. Наши братья, которые теперь пребывают в раю, одержали победу. За один месяц они пробили стены и взяли Иерусалим.

— Как они это сделали? Как эти рыцари сумели одержать такую великую победу?

— Вмешательство Господа, — ответил один из новобранцев.

— Не совсем так, — сказал Рамон. — Христос действительно вдохновил рыцарей. Но первые крестоносцы были сильнее, проворнее и дисциплинированнее своих противников. Никогда не забывайте, зачем мы так упорно тренируемся. Однажды вы послужите Господу так же, как сделали это первые крестоносцы.

Начальное обучение рыцаря ордена Калатравы длится два года. Первый год новичок посвящает себя духовным аспектам рыцарства — изучает литургию и устав ордена. На второй год, приняв обет, рыцари занимаются физической и военной подготовкой.

Однако армада короля Хайме не собиралась ждать, пока двадцать новобранцев ордена Калатравы закончат свою подготовку. Рамон сказал, что нам придется учиться быстрее. К счастью, мы с Андре выучили литургию, еще будучи монахами в Санта-Крус.

— Воины неверных, — сказал Рамон, — редко интересуются нашими познаниями в области молитв.

Мы должны были провести в крепости всего-навсего восемь месяцев, и за это время Рамон собирался сделать из нас воинов.

На следующее утро после нашего приезда на рассвете нас разбудили кузнецы. Пожилые люди вошли в спальню и стали измерять наши ноги, плечи, головы. Они избегали смотреть нам в глаза и даже не спрашивали наших имен, записывая цифры.

Когда три месяца спустя они принесли наши доспехи, семерых из нас уже не было здесь. Трое ушли добровольно, еще четверых выгнал Рамон — и в ту пору я завидовал им. Им больше не нужно было терпеть бесконечные изнурительные тренировки. Дни и ночи слились для меня воедино, и когда нас будил звон колокола, я готов был поклясться, что только-только опустил голову на подушку. Но надо было просыпаться и бежать по горным тропам, пока не встало солнце, — по лесу, через черные ручьи и острые скалы. Впереди неизменно следовали Рамон и его телохранители, которые следили за каждым нашим шагом.

Первые несколько недель меня каждый день выворачивало наизнанку на внутреннем дворе. Вокруг меня блевали мои товарищи — их точно так же тошнило, они плевались, пытаясь отдышаться, перед тем как пойти в часовню.

После завтрака и короткого отдыха мы устраивали тренировочное сражение, отражая удары деревянными мечами и щитами. Один из сражавшихся друг с другом новобранцев обычно в конце концов падал от изнеможения, и на него тут же набрасывался инструктор, требуя, чтобы он поднялся и продолжил схватку. Я до сих пор слышу крики наших наставников. То были люди, надевшие монашескую рясу после многих лет сражений, — до смерти, друзья, до мучительной смерти! Еще мы стреляли из лука по раскачивавшимся деревянным щитам, привязанным кожаными ремнями к какой-нибудь высокой ветке. Мои плечи горели, пальцы немели и кровоточили. Мы ходили пешком целыми днями без отдыха, без воды. Мои ладони и ступни саднили, ноги и спина непрерывно ныли.

Как-то утром во время передышки я отправился в покои Рамона, чувствуя на себе встревоженный взгляд Андре, который смотрел, как я выхожу из спальни на внутренний двор. Я собирался покинуть орден, сказав Рамону: «Дядюшка, я больше не могу. Мое тело больше не вынесет этой пытки. Я выдохся».

Я стоял перед Рамоном — и не мог вымолвить ни слова. Он чинил свой сапог, сшивая лопнувший шов, и не обращал на меня внимания. Но наконец поднял голову и несколько минут смотрел на меня, сложив руки так, что кончики его пальцев соприкасались.

— Думаешь, Франциско, только ты один страдаешь? — спросил он. — Думаешь, у тебя есть другой способ унять боль?

Я вернулся в спальню, так ничего ему и не сказав.

Спустя пару месяцев волдыри исчезли, кожа на этих местах огрубела. Мускулы все еще ныли, однако нагрузка стала привычной, почти успокаивающей. Когда я ложился спать и закрывал глаза, я мысленно видел, как скачу верхом по лесу в Монкаде. Я ощущал, как бежит по жилам кровь, чувствовал горячее трепетание своих мускулов.

Я спал. Просыпался. Бегал. Молился. Ел. Дрался. Слушал.

Сомнения и страхи, прошлое и будущее отступили.

В то утро, когда вернулись кузнецы, все было иначе, чем всегда. Когда мы проснулись, крошечные пылинки плавали в лучах солнечного света: впервые за три месяца я не проснулся с первыми проблесками зари. С внутреннего двора тянуло сладким запахом росы. Кузнецы положили доспехи на наши матрацы и помогли нам облачиться, подгоняя ремни так, чтобы доспехи сидели плотнее.

Поверх длинной нательной рубашки из стеганого хлопка на меня надели кольчугу — сорок тысяч спаянных друг с другом металлических колец. Кольчуга полностью закрывала грудь и руки, спускаясь до колен. Через голову мне надели шапочку из таких же железных колец; она свободными складками собралась на шее. На макушку положили толстую подкладку из хлопка, служившую чем-то вроде подушечки для большого шлема — железной чашеобразной штуковины с плоским верхом; она плотно прилегала к голове. Ноги мои были прикрыты железными наколенниками.

Сверху на доспехи надевалась белая накидка — свободная рубаха без рукавов. Белый цвет одежды цистерцианских братьев символизировал простоту и чистоту святой миссии.

Мой десятифунтовый меч был трех футов в длину, его ширина у рукояти составляла около полуфута. У моего пояса висело оружие поменьше — заостренный кинжал, о края которого запросто можно было порезаться. И наконец, мое снаряжение завершал длинный треугольный щит из дерева, покрытый снаружи вываренной кожей, а изнутри обитый хлопком. По краям щит был обит железом — это делалось для того, чтобы он стал еще массивней и крепче.

Наблюдая за своими товарищами, расхаживавшими с важным видом по внутреннему двору, я думал о нашей миссии — о своей миссии. Мы были воинами Господа. Служа ему, я спасу душу своего брата. Я сжал массивную рукоять меча — пока его лезвие ярко сверкало, но когда-то оно будет запятнано кровью. Не сегодня.

Рамон выстроил новобранцев в шеренги вперемежку с более опытными воинами: сотня с лишним рыцарей, готовых к битве. На всех были одинаковые доспехи: согласно уставу ордена и духу братства, все мы были равны перед Господом. Рамон молча ходил вдоль рядов, внимательно рассматривая сияющие доспехи новичков; потом отошел в сторону и повернулся к нам лицом.

— Очень красиво, — сказал он. — Нам следовало бы провести конкурс красоты, но у нас нет для этого достойных судей. А теперь вас ждет состязание в беге. Роберто и Бернард назначат каждому партнера и свяжут вас веревкой за запястья. Вы побежите по горной тропе, так же как бегали каждое утро — партнер будет бежать рядом. На вершине вы увидите пятьдесят флагов; каждая пара бегунов должна взять один из флагов и вернуться. Вы выполните это задание в полном снаряжении, не снимая меча, не бросая щита, и связывающая вас веревка не должна порваться. Первые двое рыцарей, которые водрузят свой флаг на внутреннем дворе, станут офицерами ордена Калатравы.

По рядам старых воинов пронесся громкий крик. Назначение лейтенантом ордена Калатравы было большой наградой; этот чин пользовался почетом, как в церковных, так и в светских кругах.

Роберто и Бернард ходили по рядам, составляя пары из старых и молодых воинов. Что же касается меня и Андре, у Рамона были на наш счет свои планы.

— Свяжите кузенов, — велел Рамон Бернарду. — В Леванте Андре и Франциско будут сражаться бок о бок в полную силу. Сегодня они побегут вместе.

Бернард крепко обмотал веревку вокруг моего запястья и привязал другой конец к руке Андре.

— Прямо как на скачках в Монкаде, кузен, — сказал Андре, — только на этот раз мы оба победим.

Для быстрого бега необходима была хорошая координация. Поначалу нам было сложно приноровиться, но вскоре мы с Андре сумели добиться того, что наши связанные руки двигались в едином ритме. Лес мы преодолели довольно легко и устремились вверх по горной тропе.

Остальным приноровиться оказалось сложнее. Мы присоединились к пяти другим командам, вырвавшимся вперед. Саниер де Джака и Карлос де Касабас — двое самых быстрых воинов — возглавляли бег, пока не споткнулись и не упали посреди груды камней. Пробегая мимо бывших лидеров, мы увидели, что из сломанной ноги Саниера торчит обломок большеберцовой кости. Кровь забрызгала новенькие доспехи Карлоса. Саниер смущенно оглядывал ногу, пока Карлос тихим голосом пытался утешить товарища. Несколько команд приблизились к упавшим, чтобы предложить им помощь, но бежавший впереди Бернард крикнул, чтобы мы продолжали подниматься на гору и оставили раненых на попечение лекарей.

На крутом склоне две команды из лидирующей группы отстали — они быстро выдохлись и не могли больше выдерживать заданный темп. Расстояние между командами увеличивалось по мере того, как мы приближались к вершине, и когда мы с Андре добрались до флагов, нас опережали всего две пары.

Поначалу в пылу погони доспехи нам не мешали. Чешуйчатая кольчуга, сделанная в одной из лучших мастерских Иберии, совершенно не стесняла движений, а шлем плотно сидел на голове и не закрывал обзора. Однако я не привык к лишнему весу почти в шестьдесят фунтов. Спускаясь с холма, я ощутил резкую боль в бедре, и боль эта все усиливалась. Доспехи давили на плечи, а я ведь еще нес меч и щит. Когда мы вошли в лес, я упал — у меня просто подкосились ноги. Полетев в кусты, я потянул за собой и Андре.

Я ударился шлемом о камень, под моей щекой оказались опавшие листья. Вдыхая запах гнилой земли, я взглянул на свое запястье, оттянутое назад, — к нему все еще была привязана веревка. Андре сел рядом, его грудь тяжело вздымалась под металлическими звеньями кольчуги, лицо было залито потом.

— Ну что, передохнул? — спросил он.

Я поднялся и стряхнул листья с доспехов. Бернард что-то кричал снизу.

— Не спеши, — сказал Андре хмуро, — кому охота быть лейтенантом?

Мы двинулись дальше. От бега по воде ноги мои совсем отяжелели.

Бернард бежал рядом, выкрикивая непристойности.

Мы ускорили шаг, стараясь не отстать от него. Под ногами хрустели ветки и прутья.

Через кустарник, по корням деревьев, все глубже в лес.

Я бросил взгляд направо: теперь мы бежали вровень с Галиндо и Маркосом, и я увидел, как глаза Галиндо остекленели, как на губах его выступила пена. Три оперенные стрелы торчали из его живота; спереди его доспехи были заляпаны кровью, железная кольчуга порвалась, обнажив растерзанную плоть.

Я посмотрел вперед, пытаясь как можно быстрее убежать от дьявольского видения. Снова взглянув на Галиндо, я увидел, что стрелы исчезли, а его доспехи целехоньки. Галиндо с Маркосом изо всех сил продирались сквозь высокую траву, стараясь не отстать от нас, но, когда из-за деревьев показалась крепость, сдались.

Мы с Андре продолжали бежать, задыхаясь, и когда одолели последний холм перед входом в крепость, нас опережали лишь Алехандро и Санчо. Наши наставники криками подбадривали нас, когда мы вбежали во внутренний двор, только Рамон стоял молча, скрестив руки, очень серьезный, словно оценивая наши усилия. Мы упали без сил рядом с древком, которое Андре забил в землю. Мы пришли вторыми.

Остальные прибывали целыми группами, шатаясь и прихрамывая. После возвращения первой дюжины пар мы с Андре уже пришли в себя настолько, что смогли сесть и поприветствовать остальных. Когда прибыли отставшие, Рамон и его телохранители отправились помочь отнести Саниера в лазарет.

В отсутствие Рамона ежедневные занятия были отменены. Мы сходили на службу в часовню, позавтракали в трапезной и вернулись на внутренний двор в ожидании новостей о Саниере.

Нам пришлось прождать почти весь день. Рамон вернулся в сумерках.

— Поздравляю вас всех, — сказал он. — Вы бежали очень храбро. У меня плохие новости. Доктора не сумели спасти Саниеру ногу и ампутировали ее сегодня ниже колена. Саниер стойко перенес операцию — как и подобает рыцарю Калатравы. Теперь он отдыхает. Не забудьте его в своих вечерних молитвах. Алехандро и Санчо, зайдите в мои покои после вечерней службы.

Лежа на тюфяке в ту ночь, я размышлял об Алехандро и Санчо, которых назначат лейтенантами ордена. Они опередили нас всего на десять шагов. Мы могли бы догнать их, если бы я не упал. Еще я думал о Саниере. Теперь его нога превратилась в кровавый обрубок. Одно неверное движение — и удача отвернулась от него.

На следующий день колокол прозвонил еще до рассвета. Одеваясь для утреннего бега, я заметил, что Алехандро и Санчо нет на обычных местах. Я оглядел всю спальню, но нигде их не увидел и тогда подумал: может, они провели ночь, празднуя победу с Рамоном в одной из городских таверн. Наш великий магистр питал слабость к спиртному.

Мы высыпали во двор и выстроились в шеренги. Шел сильный дождь, нам пришлось стоять в лужах, в поднимающемся в предрассветных сумерках тумане. Постепенно перешептывание стихло, и мы обратили внимание на двух воинов, стоявших перед строем в полном облачении. Они стояли, опустив головы и подняв вверх мечи; один сжимал лезвие голой рукой, и струйка крови из порезанной ладони стекала на его кольчугу, а дождь смывал кровь, смешивая с грязью.

— Вчера у нас был бег по гористой местности. — Рамон расхаживал между рядами и говорил так тихо, что приходилось вслушиваться. — Наградой за победу в состязании должен был стать руководящий пост в ордене Калатравы. Завтра в Леванте нам предстоит бежать под градом вражеских стрел, и на кону будет стоять жизнь или смерть. Взгляните на своих братьев — Алехандро и Санчо. Они ждали вас целую ночь, чтобы выразить свое раскаяние. Вчера они пришли первыми, но во время бега по лесу перерезали связывавшую их веревку. Они сделали это, чтобы поскорее прийти к финишу. Алехандро и Санчо повезло — они живы. Они живы, потому что завтра еще не наступило и потому что великий магистр Калатравы милосерден. Чего нельзя сказать о неверных. В Леванте непослушание означает смерть. Бросить товарища — смерть. Драться одному, а не рядом с товарищем, — смерть. Андре и Франциско, поздравляю вас. Вы лейтенанты ордена Калатравы. Сегодня вы возглавите бег.

* * *

Наша подготовка заключалась не только в активных физических упражнениях. Каждый день по два часа мы учились наукам и ремеслам.

Главный инженер ордена обучал нас плотницкому делу и строительству. Первые недели мы распиливали дубовые бревна на брусья, доски и болванки, а затем мастерили длинные клинья, лестницы и стенобитные орудия. По прошествии нескольких месяцев мы уже умели проектировать и строить усовершенствованные осадные механизмы — целые башни на колесах, которые можно было подкатить к замку во время штурма. Лекарь провел с нами двухнедельный инструктаж по медицине: мы научились промывать и перевязывать раны, накладывать шины на сломанные кости, готовить сироп из роз для лечения дизентерии. Ветераны рассказывали нам о военной стратегии, о новейших видах тактики, применяемой военачальниками сарацин, о сильных и слабых сторонах воинов неверных, об их оружии. Обычно мусульмане почти не носят доспехов, но их оружие совершенно. В основном они пользуются арбалетами, и болты, выпущенные из таких арбалетов, способны пробить железные доспехи с расстояния в сто футов.

— Неверные боятся смотреть нам в глаза, — объясняли нам наставники, — поэтому предпочитают дальний бой. Преодолевайте расстояние, разделяющее вас, друзья. Преодолевайте его как можно быстрее. В ближнем бою от арбалета нет толку.

Каждому рыцарю Рамон дал одного слугу, двух оруженосцев и четырех лошадей — двух боевых (на случай, если одна будет убита в сражении), одну вьючную для перевозки снаряжения и одну верховую для переездов. Слуга должен был носить провизию и готовить в походе еду. Оруженосцам полагалось ухаживать за нашими лошадьми и помогать нам надевать доспехи перед битвой — обычно для такой процедуры требовалась еще и подмога слуги. Чешуйчатая кольчуга была очень громоздкой, к тому же кузнецы так сделали застежки и крепления, что самому рыцарю до них было не дотянуться. Каждый день мы по часу тренировались надевать и снимать доспехи, и постепенно для этого требовалось все меньше времени.

Кроме того, мы занимались учебными маневрами с пешими воинами Калатравы. В основном то были крестьяне, обученные орудовать копьями и стрелять из луков, чтобы поддержать рыцарей. Эти воины, как и оруженосцы и слуги, ели и спали в другом крыле крепости.

Время от времени Рамон разъяснял нам суть того, что называл «искусством войны».

Он говорил:

— Настоящий воин должен быть мастером. Он падает в пучину человеческих эмоций — гнева, ужаса, стыда, эйфории, доблести, благоговения. Он падает в хаос, пытаясь создать порядок — царство Господа внутри себя и на земле. Воин проводит бессонную ночь перед битвой, перед созиданием, гадая, что принесет ему утро. Иногда ему не терпится ради преходящей славы доказать свою доблесть соратникам. Но единственно вечной наградой остается его вера.

Во время последней недели нашего пребывания в Калатраве Рамон сообщил нам о некоторых изменениях, касающихся нашего отъезда. Король Хайме потребовал в письме прибытия «только аристократического воинства» из Калатравы — одних лишь рыцарей. Таким образом, наши слуги, оруженосцы, инженеры и пешие воины не могли сопровождать нас в Леванте.

Король объяснял это нехваткой места на кораблях, в результате чего перевозка рядовых воинов и слуг из Калатравы «представляется неосуществимой».

— Мы все очень разочарованы, что приходится оставлять здесь наших преданных товарищей, — сказал Рамон за ужином. — Тем не менее король заверил меня, что нам будет предоставлено все необходимое. В Леванте сейчас не хватает рыцарей, а оруженосцев и пеших воинов — избыток. Тело, которому не хватает головы. Король обещал, что, когда мы прибудем в Левант, он обеспечит нашему войску всемерную поддержку, даст каждому рыцарю слугу и двух оруженосцев; а еще даст нам пятьсот пехотинцев из армий, которые раньше добрались до Востока. Так или иначе, у нас нет выбора. Мы должны подчиняться указам короля.

Я сидел напротив Рамона и услышал, как в конце ужина тот шепнул Бернарду:

— По-моему, королю нужно целых пять кораблей, чтобы уместить всех своих лизоблюдов и куртизанок.

За два дня до отъезда в порт Барселоны мы были посвящены в члены ордена Калатравы. Нам выдали мечи, которые благословил архиепископ Эммануель из Толедо. Церемония началась в сумерках с ритуального омовения; потом, очищенные святой водой, мы оделись в белые льняные наряды с капюшонами и босыми преклонили колена перед алтарем, на котором лежали наше оружие и доспехи.

В такой неудобной позе мы провели всю ночь до рассвета, не промолвив ни слова. Группа цистерцианских монахов из ближнего монастыря всю ночь пела псалмы из Священного Писания и следила, чтобы не погасли свечи и ладан. Густое пурпурное облако фимиама окутало монастырь. Невыразимо скучный вечер — восемь часов без движения, как идиоты, в этих дурацких нарядах. Кошмарная ночь.

На рассвете в церковь вошел архиепископ: тучный мужчина с потным лицом и зачесанными вперед, как у римских императоров, волосами. Он отслужил мессу, то и дело кашляя из-за испарений фимиама. Затем положил руки на алтарь и благословил наше оружие во имя Иисуса Христа. После мессы дядюшка Рамон совершил помазание. Одной из сторон своего меча шлепнул нас по щекам и объявил нас рыцарями Калатравы. Больше всего досталось тем, кто задремал после бессонной ночи. От резкой боли они резко вскинули головы, а один из моих собратьев даже упал от удара.

Андре крепко спал, вытянув шею, светлые волосы падали ему на лицо. Я удивился, как он смог заснуть, стоя на коленях, и безуспешно пытался его разбудить: шепотом звал через весь собор, но пространство под апсидами поглощало звук. В результате Андре получил сильнейший удар, эхо которого разнеслось по всему собору. Даже архиепископ, и тот, казалось, содрогнулся. Несомненно, Рамон был разочарован поведением Андре, лейтенанта ордена, лидера нашей братии.

Преклонив колена, мы дали обет: бедность, воздержание, послушание. Мы поклялись защищать церковь от ее врагов, оберегать вдов, сирот и бедняков. Когда церемония наконец завершилась, был уже почти вечер, и мы направились в гостиную на праздничный ужин.

* * *

Я понял, почему Франциско заговорил о церемонии посвящения. Мне кажется, он нарушил в Леванте данный тогда обет. Я уверен, что именно этот проступок и породил его одержимость. Я ухватился за возможность расспросить Франциско о его поведении во время крестового похода.

— Бедность, воздержание, послушание, — повторил я.

— Именно такую клятву мы дали, Лукас.

— А тебе известно значение этих слов, Франциско? Понимаешь ли ты, что стоит за обязательствами, которые ты взял на себя перед лицом Господа, сына Его и Святого Духа?

— Это простые клятвы, Лукас.

Думаю, Франциско казалось, что сам Господь направил на него свой свет — такова была сила моего взгляда.

— И ты выполнил их, Франциско?

Он будто не слышал моего вопроса. Он изучал свои ладони, а его мысли витали где-то далеко. Что говорила Изабель о том, почему он стремится в Левант? «Призраки и демоны».

— Франциско де Монкада, — сурово повторил я, — пока ты сражался во имя Господа, ты соблюдал данный тобой обет?

Он улыбнулся. Вернее, то была полуулыбка — такая же ироничная, как и та, которой он улыбнулся, когда я впервые увидел его в покоях аббата Педро.

— Не важно, нарушил я одну из моих клятв или все. Мои деяния гораздо страшнее, Лукас.

— Расскажи мне, Франциско. Я здесь, чтобы исповедать тебя. Чтобы дать тебе Божье прощение. Расскажи мне о своем черном страхе.

— Безлунный мрак, Лукас, без надежды на спасение.

Глава 7 В НАЗИДАНИЕ ВЕРУЮЩИМ

«Безлунный мрак, без надежды на спасение».

Я повторил эти слова Франциско брату Виалу, и тот почесал свою редкую шевелюру.

— Это звучит несколько самонадеянно, Лукас, — сказал он.

— Не понимаю, брат Виал.

— Надежда на спасение есть у всех, — пояснил брат Виал. — Человек, делающий подобное заявление, может с такой же легкостью утверждать, что он не подлежит осуждению.

— Но, брат Виал, — ответил я, — вы говорили, что в тех случаях, когда человек обручился с дьяволом, спасение невозможно. Разве не сказали вы это о той женщине, которая задушила своих детей?

— Ты помнишь все мои слова? — спросил брат Виал.

— Почти.

— Хорошо, — сказал он. — Полагаю, я действительно так сказал.

— Брат Виал, в Священном Писании сказано: «…кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению»[6].

— В Библии действительно так говорится, Лукас?

— Да, брат Виал. Возможно, Франциско виновен в каком-то адском грехе. Перед своей мученической смертью аббат Педро сказал, что Франциско переживает духовную борьбу, находится в состоянии войны с Господом.

— Вот как сказал аббат Педро, Лукас?

— Да, брат Виал.

— В состоянии войны с Господом… — повторил нараспев брат Виал. Он похлопывал подошвой кожаной сандалии по камню. — Мне кажется, Франциско скорее воюет с собой, чем с Богом.

— Не понимаю, брат Виал.

— Я тоже, Лукас.

Несмотря на все мое восхищение братом Виалом, я допускаю, что недостаток духовного образования иногда мешает ему понять высокие богословские вопросы. Человек, воюющий сам с собой… Возможно, брат Виал услышал эту фразу во время пребывания в Леванте — в разговоре каких-нибудь неотесанных рыцарей в таверне в Акре. Мягко говоря, то была слишком наивная оценка состояния Франциско. Как может человек воевать сам с собой? Настоящий духовный конфликт возникает между Богом и дьяволом. Между церковью и прихвостнями сатаны. Наши души просто предоставляют поле для этой борьбы. Например, я во имя Господа каждый день сражаюсь с сатаной за обладание душой Франциско.

Возможно, военный опыт брата Виала неверно повлиял на его суждение о своих товарищах. Когда я передал ему рассказ Франциско об омерзительных деяниях великого магистра Калатравы, брат Виал только рассмеялся.

— Да, — сказал он, — очень похоже на этого великого вояку.

— Великого вояку? — спросил я в изумлении. — Значит, вы были знакомы с Рамоном в Леванте?

— Все, кто бывал в Леванте, знал дядюшку Рамона. У него был настоящий вкус к жизни.

— Значит, вам известно о его извращенных поступках.

— Прости, Лукас. Я не совсем тебя понимаю.

— Я имею в виду нарушение обета. По словам Франциско, выходит, что Рамон погряз в пьянстве и распутстве. Хуже того — он позволял, даже поощрял своих рыцарей следовать его развратному примеру. Я сгораю от негодования при мысли о том, что юные впечатлительные души попали под его опеку. Это же настоящий скандал, брат Виал. Я немедленно отправлю донесение архиепископу Таррагоны касательно этих злополучных разоблачений.

— Лукас, — проговорил брат Виал, — у тебя великолепный разум и удивительная память. Я уверен, что ты знаешь наизусть Псалтирь и Священное Писание. Однако зачастую не так-то просто увидеть кроющуюся за словами правду. Человеческий характер нельзя вычислить с помощью простых арифметических действий. Бывают рыцари, твердо соблюдающие данный обет, противящиеся каждому соблазну, но при этом сердца их остаются холодными. Они нехотя выполняют свои обязанности, никогда не делая большего. А другие рыцари то и дело нарушают клятву, но сердце их преисполнено любви к ближнему. В бою они не оставят раненого товарища, пусть даже враг в десять раз превосходит их числом. И кто же из них ценнее в глазах Господа? Поразмышляй об этом, если не боишься. Как сказал Христос: «…каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить»[7]. Я бы на твоем месте отказался от идеи написать архиепископу о дядюшке Рамоне. Твоя миссия заключается в спасении Франциско. Но есть человек, которому ты мог бы написать и попросить помощи в очищении Франциско.

— И кто же это, брат Виал? Я тотчас напишу ему.

— Ей, Лукас. Сестре Андре. Как там ее звали?

— Изабель?

— Да, Изабель. Пошли за ней.

— Брат Виал, я в смятении. Разве можно искушать Франциско, когда он так уязвим?

— Лукас, а ты бы поставил кувшин воды перед тем, кто только одолел знойную пустыню?

Брат Виал поднялся, сложил руки под рясой и вышел на внутренний двор. Я поспешил за ним. Когда я приблизился, он рассматривал пурпурные цветы вокруг водоема, и мне пришлось дернуть его за рясу, чтобы привлечь внимание.

— Брат Виал, при всем своем уважении я считаю, что приезд в Санта-Крус этой девушки будет ужасной ошибкой. Она станет еще одним искушением, еще одним препятствием на пути к выздоровлению Франциско.

— Искушение, Лукас, это не только сфера злых сил. Разве Бог не дает каждому жизнь и смерть?

— Да, брат Виал, дает.

— И то и другое искушает человека. Мы же будем искушать Франциско жизнью.

— Но, брат Виал, Изабель не видела Франциско целых шесть лет. Она наверняка вышла замуж. Вероятно, ее муж не позволит своей жене путешествовать в одиночку.

— Тогда мы вышлем за ней эскорт, Лукас.

— Да, брат Виал, но Франциско вызовет у Изабель болезненные воспоминания о погибшем брате. Сомневаюсь, что она примет наше приглашение.

— Она приедет.

И с этими словами брат Виал ушел в часовню на дневную службу.

На душе у меня стало очень тяжело после нашего разговора. Я боялся, что брат Виал недооценивает пагубное, разрушительное влияние, которое Изабель может оказать на восстановление душевного здоровья Франциско. Аббат Педро часто говорил, что женщинам нельзя доверять. «Помни, Лукас, — говорил он, — твоя мать бросила тебя на конюшне, едва ты появился на свет».

Возможно, я ошибся, рассказав брату Виалу о признаниях Франциско. По крайней мере, мне не стоило упоминать о поездке Франциско в поместье Корреа в Жироне — тогда брат Виал никогда не узнал бы о существовании Изабель.

Однако я не могу ослушаться предписания брата Виала и не послать за Изабель. Будучи приором, я стою выше его, но авторитет брата Виала зиждется на его моральном и духовном превосходстве, а не на занимаемой им должности. И конечно, на его связях — особенно нельзя забывать про его кузена, архиепископа Санчо из Таррагоны. Было бы весьма неразумно не прислушаться к моему наставнику. Я решил, что завтра же пошлю за Изабель, а если последствия ее визита окажутся отрицательными, это ляжет на совесть брата Виала.

Возможно, Изабель отвергнет мое приглашение. Было бы хорошо, если бы она так поступила. Подозреваю, что ей не очень захочется отправляться в почти десятидневное путешествие из Жироны в Санта-Крус, если она вообще до сих пор живет в Жироне. Она могла выйти замуж за жителя другой местности, и тогда приглашение вовсе до нее не дойдет. Как глупо с моей стороны беспокоиться о том, как ее визит повлияет на Франциско, когда ее приезд вовсе не гарантирован.

Физическое состояние моего пациента продолжает улучшаться. Почти каждый день мы совершаем длительные прогулки по внутреннему двору, раз в неделю выходим за пределы монастыря и бродим по близлежащим холмам. Во время прогулок Франциско всегда молчит; кажется, его полностью поглощает красота округи. Такое впечатление, что красота эта придает ему сил. После таких прогулок он целый день пребывает в приподнятом настроении.

Исповедь его продолжается, и наши беседы остаются по-прежнему напряженными. Мало того, с каждым днем напряжение это нарастает. Иногда Франциско даже дрожит во время своего рассказа, словно стоит на краю жуткой про пасти, в которой затаилась причина его недуга.

Случай Франциско невероятно важен для церкви. Я не могу сдержать улыбки, когда представляю себе постройку множества благотворительных учреждений на щедрую награду, предложенную бароном Монкада за спасение его сына — треть владений. Надеюсь, мой труд по избавлению Франциско от демонов станет памятником во славу Господа. Воистину, церковь выказала мне огромное доверие. У меня такое чувство, будто Рим не сводит глаз с монастыря Санта-Крус.

Каждую неделю я письменно докладываю архиепископу Санчо об успехах Франциско. С каждым письмом мы становимся все ближе; думаю, архиепископ уже считает меня своим другом. На прошлой неделе я получил от него послание — он сообщил, что состояние здоровья епископа Мартина ухудшается.

«К сожалению, — писал он, — Тортоса вскоре станет вакантным местом. Надеюсь, ваша работа с Франциско закончится прежде, чем мне придется назначить преемника».

Когда личный слуга аббата доставил мне это письмо, печать архиепископа была уже вскрыта. Что ж, это к лучшему — аббат Альфонсо должен знать о том, как ко мне расположен архиепископ. Возможно, теперь аббат по достоинству оценит мои способности.

И вправду, после этого послания он стал ко мне более внимателен. Вчера аббат спросил меня, не хочу ли я сменить свою поношенную грубую рясу на новую из отличного египетского хлопка. Не успел я ответить, как аббат Альфонсо вызвал брата Марио — монастырского портного, который снял с меня мерки и уже на этой неделе должен сшить мне одеяние.

Создается впечатление, что моя судьба навсегда переменилась к лучшему. Будущее таит в себе невероятные возможности. Иногда ночью я закрываю глаза и снова вижу перед собой покои архиепископа — золотую чашу, полную вина, шелковое облачение. Кажется, то время, когда Господь призовет меня на более почетный пост, уже не за горами.

* * *

Прошлой ночью я видел сон: обычный священник в чужой стране много лет спустя, может даже спустя сто лет, читает эту рукопись. Предположение брата Виала о том, что эти строки могут послужить путеводной картой души Франциско, представляется не совсем дальновидным. По-моему, этот документ более всеобъемлющ — это карта не только души Франциско, но и всех людей, пораженных тем же самым недугом. Иногда я спрашиваю себя, не жалеет ли брат Виал, что сам отказался заниматься очищением Франциско. А может, так было предначертано судьбой. По мере того как моя счастливая звезда поднимается все выше, звезда брата Виала тускнеет. Мне даже немного жаль его — наверное, поэтому я делюсь с ним подробностями исповеди Франциско. Тогда он хотя бы отчасти чувствует себя причастным к происходящему. Нужно отдать должное брату Виалу — он не проявляет никакой зависти, всегда хвалит мой подход и поощряет мои усилия. Например, сегодня днем в капитуле он сам подошел ко мне.

— Терпение, стойкость и сдержанность, — сказал он. — Это наиболее могущественные орудия Господа против уловок дьявола. Ты демонстрировал все эти качества, брат Лукас, на протяжении последних четырех месяцев, ожидая, пока Франциско начнет каяться. Там, где жестокие методы отца Адельмо из Поблета потерпели крах, ты добился успеха мирным путем. Я горжусь тобой. Возможно, — продолжал брат Виал, — когда Франциско будет спасен, я доверю тебе излечение других случаев одержимости. Ты поймешь, что тот же самый подход, какой ты применил к своему другу, будет эффективен и для других заблудших душ.

— Брат Виал, — ответил я, — я буду очень рад получить такую возможность. Не хочу хвастаться, но, по-моему, я добился немалых успехов на посту приора. Эти успехи свидетельствуют о моих стараниях и непреклонной преданности Санта-Крус. Заметили вы живую изгородь, окружающую монастырь? Многие прихожане отмечали, как удачно зелень кустов смягчает суровость каменных стен. Я случайно услышал, что аббат Альфонсо говорил прихожанам, будто идея этих посадок принадлежит ему; возможно, вам он сказал то же самое, брат Виал. Я не стану опровергать слова своего аббата, однако хочу отметить, что человеческая память очень несовершенна. Иногда люди слышат чье-то высказывание, а потом забывают, чье оно, и выдают за свое.

Брат Виал приложил палец к губам, делая мне знак замолчать. Он взял меня за плечи и мягко улыбнулся.

— Брат Лукас, — сказал он, — ты стоишь в начале трудного пути. Я очень надеюсь, что после излечения Франциско ты почувствуешь себя гораздо ближе к Господу, чем когда-либо, и отбросишь ложные честолюбивые и тщеславные помыслы, искушающие каждого человека. Возможно, брат Лукас, когда я сложу с себя официальные полномочия, ты станешь главным гонителем нечистой силы в Санта-Крус и более отважным и неумолимым борцом с дьяволом, чем когда-либо был я сам.

Именно так он и сказал. «Более отважным и неумолимым борцом с дьяволом, чем когда-либо был я сам».

Я поблагодарил брата Виала за добрые слова. Меня слегка смутила его щедрая похвала и его планы насчет моего повышения, но удивлен я не был. Разве дьявол не использует одни и те же методы, чтобы обманывать, вводить в заблуждение и уничтожать детей Господних? И разве мы, любящие слуги Господа, не используем одни и те же методы, чтобы расстроить самые черные и хитроумные планы дьявола?

Такие методы применял и я в попытке разбудить и выманить наружу демонов, полонивших Франциско, — выманить, чтобы однажды, будучи инструментом в руках Божьих, разделаться с ними. Поистине, эта рукопись представляет собой полное и правдивое описание моих методов и того, что брат Виал назвал «трудным путем». Иногда я представляю себе, как монахи со всей Испании стекаются в Санта-Крус — кто в повозке, кто верхом, кто пешком, — чтобы переписать мою рукопись и встретиться с ее автором. Возможно, для них этот документ станет своего рода образцом, пособием по борьбе с дьяволом. Не исключено, что однажды весь христианский мир узнает имя Франциско и мое. Брат Лукас из Санта-Крус. Епископ Лукас. Благословенный Лукас. Святой Лукас. Да, следует поработать над почерком.

Поскольку записанная мной информация, весьма вероятно, получит широкое распространение, я считаю необходимым посвятить читателя в историю славных крестовых походов против неверных. Видите ли, боюсь, что версия Франциско о тех событиях может дать уважаемому читателю неверное представление. Ведь Франциско все еще одержим.

Сатана породил злых духов. Шестьсот лет назад губительный дух Ислама захлестнул Аравийскую пустыню. Полчища Мухаммеда распространили эту заразу на восток — в Персию; на север — в Святую землю; на юг — по всей Африке; а также на запад. Темные силы вторгаются в Европу. Мавры разнесли эту заразу через Гибралтарский пролив в Испанию.

На протяжении трехсот лет христианские короли сражались с султанами и халифами за обладание Иберийским полуостровом. Христианские королевства Испании под предводительством Арагона, Кастилии, Леона, Наварры и Португалии оставили внутренние споры и мелкие склоки по поводу границ и сплотились в борьбе с неверными. За последние десятилетия христианские войска отгоняют мавров все дальше на юг; христиане уже завоевали Валенсию, Альгарву, Кордову, Мурсию и Севилью. Гранада остается последним оплотом неверных в Испании. С Божьей помощью христиане вскоре отбросят варваров на другую сторону Средиземного моря, в темные места Африки.

К сожалению, на востоке все еще свирепствуют язычники, Они продолжают творить всяческие мерзости. Безбожники захватили и осквернили священный край, где жил Христос, где он принял смертные муки. Поначалу армия Господа одерживала чудесные победы. В 1099 году от Рождества Христова крестоносцы завоевали Иерусалим. Господь обрушил огонь и серу на детей дьявола. Рыцари предали мечу каждого жителя этого укрепленного города — говорили, что кровь доходила воинам до щиколоток.

В Иерусалиме и возникли первые военно-духовные ордены. Иоанниты обосновались при церкви Гроба Господня на Голгофе — в месте, усеянном черепами и ставшем свидетелем распятия. Члены этого ордена не только сражаются с неверными, но и предоставляют приют и врачебную помощь пилигримам, посещающим Левант, потому их называют еще и госпитальерами. Рыцари тамплиеры, или храмовники, получили свое название потому, что завоеватели одарили их землей, на которой стоял старый еврейский храм. Крестоносцы сожгли храм дотла, заперев там евреев, пытавшихся укрыться от возмездия Христа. Поистине, воюющие монахи продемонстрировали высокие образцы добродетели и набожности. Они дают тот же обет, что и обычные монахи, — бедность, воздержание и послушание. Церковь Рима обещала всем крестоносцам отпущение грехов в обмен на их службу.

Орден Калатравы, в который вступил Франциско, имеет долгую и прославленную историю сражений с маврами на фронтах Андалузии — мусульманской Испании. Я с гордостью пишу, что орден этот основал один из моих собратьев, цистерцианский монах по имени Рамон Сьерра, аббат одного Наваррского монастыря. В 1159 году от Рождества Христова аббат Сьерра отправился в Толедо по делам. Во время своего пребывания там он узнал, что ожидается нападение мавров на близлежащий город Калатраву. Положение было отчаянным: неверные во много раз превосходили по численности защитников города. Аббат Сьерра с разрешения короля Кастилии организовал защиту города, набрав войско из воинов и монахов своей провинции и прилегавших к ней земель. Увидев силы, собранные аббатом Сьерра, мавры отказались от нападения.

Воодушевленный стойкостью своих рекрутов, включая служителей Бога, аббат Сьерра разместил войска в крепости Калатрава. Спустя несколько лет Папа Александр III издал буллу, в которой рыцари Калатравы объявлялись первым религиозным военным орденом Испании. Фрей Гарсия, великий магистр ордена, присягнул на верность королю Кастилии и попросил принять его в цистерцианский монашеский орден. Цистерцианский орден согласился на эту просьбу. С тех пор цистерцианцы и рыцари Калатравы считают себя братьями и товарищами по служению Господу: рыцари добьются мечом того, чего мы не смогли добиться Библией.

Члены ордена Калатравы славятся доблестью и воинским искусством, а также преданностью Богу. Им запрещено охотиться, торговать, играть в кости и шахматы. Эти действия считаются легкомысленными, уводящими от молитв и духовного развития. Блуд наказывается поркой, а в некоторых случаях даже исключением из ордена. К сожалению, под руководством дядюшки Рамона рыцари Калатравы значительно ослабили монашескую дисциплину — будем надеяться, что нынешний великий магистр восстановил духовные правила, традиционно исповедуемые членами этого ордена.

Рыцари Калатравы сыграли значительную роль в отвоевывании Испании. В связи с неудачами, которые потерпели христианские анклавы в Святой земле, рыцари Калатравы недавно обратили свое внимание на восток. Шесть лет назад, когда король Хайме собрал в Арагоне войско для отправки в Левант, он пригласил орден Калатравы присоединиться к нему. Получив благословение от зятя короля Хайме, короля Альфонсо Кастильского, рыцари приняли приглашение, и Франциско с товарищами выступили в крестовый поход. Данная рукопись представляет собой хронику странствий Франциско — путешествия, которое происходило во время великой неразберихи на востоке. За несколько лет до похода Франциско в Святую землю султан Бейбарс провел свою орду через Левант, завоевывая христианские земли, беспощадно убивая и порабощая местных жителей. К тому времени, как туда прибыл Франциско, Иерусалимское королевство даже не включало в себя города Иерусалима. Христианам осталась лишь узкая прибрежная полоса вдоль Средиземноморья, от Яффы до Акры и Тира.

В 1269 году от Рождества Христова Гуго, король Кипра, вступил на трон Иерусалимского королевства и был коронован в великом кафедральном соборе в Тире. Гуго приходилось ждать, пока его землю освободят от неверных. Видимо, поэтому он и решил удалиться на остров Кипр. В Акре он оставил коннетабля, который должен был управлять делами города. К несчастью, отсутствие короля и нерешительности коннетабля привели к хаосу в Акре — крупнейшем городе разрозненного королевства. Без короля, который должен был объединить христианских рыцарей, между разными группировками разгорелась вражда. Венецианцы спорили с генуэзцами о торговых привилегиях. Великие магистры разных военных орденов претендовали на главенство в решении военных вопросов.

В придачу к внутренним спорам о том, кто будет властвовать в Акре, дело осложнялось еще и присутствием множества осужденных христиан, которым заменили смертный приговор на поселение в Леванте. Хотя большинство из них обратились в лоно Господа, небольшая часть все же упорно придерживалась зла. К примеру, один священник из Поблета, который недавно побывал в Святой земле, рассказывал мне, что за время его двухнедельного пребывания в Акре ему дважды обчистили карманы. Кроме того, ему приходилось обходить многие улицы, чтобы не натолкнуться на язычников и на торгующих собой христианских женщин.

Возможно, неспособность наших христианских воинов и торговцев объединиться во имя Господа и обуздать царящую там распущенность и явилась причиной того, что Господь позволил армии Бейбарса сокрушить наши аванпосты и занять священный город. Являясь серьезной угрозой для христианства, Бейбарс действительно может вынудить наших рыцарей вести жизнь настоящих воинствующих монахов — соблюдать бедность, воздержание, послушание, а при необходимости пойти на муки. Возможно, в том и заключается воля Господа, Его справедливая кара, Его замысел.

В том, что Бейбарс — приспешник дьявола, нет никаких сомнений. Его злые деяния записаны. Я упомяну лишь о нескольких эпизодах, на тот случай, если неосведомленный читатель будет сбит с толку легкомысленным отношением Франциско к преступлениям неверных. Поистине, я содрогаюсь, думая о тех зверствах, которые мусульмане чинили над нашими воинами.

Название Сафита должно наводить ужас на каждого христианина. В 1266 году от Рождества Христова Бейбарс осадил замок тамплиеров в Сафите. После доблестной, но обреченной на неудачу защиты орден тамплиеров договорился о том что, если они сдадут крепость, им позволят уйти. Соответствующие документы были подписаны и доставлены обеим сторонам, на соглашении стояла личная печать Бейбарса гарантировавшая христианским рыцарям неприкосновенность. Но когда ничего не подозревающие воины вышли из замка, язычники напали на них и с тех, кого не убили сразу, заживо содрали кожу, а потом обезглавили. Говорят, что Бейбарс лично участвовал в пытках многих рыцарей и радовался истошным крикам своих жертв.

В следующем году королевство Акра направило делегацию христианских послов в замок Сафита, превращенный Бейбарсом в мусульманскую крепость. Послы должны были заключить перемирие между христианами и мусульманами. Вид тысячи черепов христиан, выложенных вокруг замка, не отвратил этих отважных людей от исполнения долга, однако Бейбарс остался неумолим. Он не предложил нашим послам, совершившим долгое путешествие, ни хлеба, ни воды и отклонил все попытки прийти к соглашению. Возможно, это было к лучшему: мира с Бейбарсом и его воинами у христиан быть не может, неверных надлежит вырвать с корнем и уничтожить.

Может, мой почтенный читатель еще питает надежды на перемирие в Леванте. Дабы развеять подобные иллюзии, я приведу еще один пример вероломства неверных. Безусловно, всем известно, что христианский город Антиохия пал под натиском мусульман в мае 1268 года от Рождества Христова. Однако мало кто осведомлен о тех зверствах, которые учинили мусульмане после захвата города. Мне рассказал о них один рыцарь из Арагона, который во время осады находился в Антиохии. Милостью Божьей он сумел выбраться из города посреди царившего там хаоса и кровопролития.

Мусульманские военачальники считали уничтожение христианских воинов делом первостепенной важности. Еще повезло тем, кого обезглавили, другие умирали более мучительной смертью: их стегали плетьми, калечили, жгли, четвертовали. Разделавшись с воинами, неверные принялись за городских жителей — женщин, детей, стариков; выкалывали им глаза, отрезали носы и уши, насиловали девушек и юношей. Их жестокость не поддается описанию. Статую Девы Марии осквернили: оплевали и разбили. Рассказывали, что сарацины испражнялись в церквях и святилищах.

Те христиане, кому посчастливилось спрятаться, впоследствии были захвачены и проданы в рабство. У каждого воина в армии султана имелось по одному-два раба, остальных продали на рынках Каира. Говорят, из-за огромного количества захваченных в плен христиан цена за девушку упала ниже цены за старую козу.

Против подобной кровавой резни, против зла ополчилось войско Христово. К сожалению, наши воины тоже совершали непозволительные поступки, однако при данных обстоятельствах такое нехристианское поведение христиан вполне объяснимо. А теперь я предлагаю читателю вернуться к жизни Франциско и его горестной исповеди.

Глава 8 КОРОЛЕВСТВО АКРА

— Мы провели в море почти два месяца. Семь из десяти кораблей нашей флотилии, включая судно короля Хайме и его свиты, были вынуждены повернуть назад из-за неустанных сильных штормов. На нашем корабле сорок человек заболели дизентерией и умерли. Их тела поспешно выбросили в море во избежание распространения заразы. Одного несчастного отправили в серую пучину еще до того, как он испустил последний вздох. Его запавшие непонимающие глаза горели праведным огнем. Места, где мы спали, пропахли смертью — кровавые испражнения, просочившиеся в щели деревянного пола и словно покрывшие его блестящим лаковым налетом, немилосердно воняли.

Когда наконец в ноябре 1270 года от Рождества Христова на горизонте показались очертания городских укреплений, раздались неистовые крики радости. Кричали даже самые твердые духом. Зимнее солнце заливало священным светом каменные стены цитадели тамплиеров, охранявшей вход в Акру. Сверкающие башни так величественно возвышались над городом, словно перед ним был сам Эдем.

Три испанских корабля плавно вошли в залив. На палубе все бормотали благодарственные молитвы. Рыцари высыпали в город, словно муравьи, набросившиеся на останки мертвой зверушки. Это мало походило на то славное прибытие, которое дядюшка Рамон не раз описывал нам в трюме во время шторма. Однако оно все-таки было триумфальным: мы остались в живых.

Орден Калатравы потерял семнадцать человек; нас осталось только восемьдесят семь.

Спотыкаясь, мы поднялись по каменным ступеням, ведущим на открытую рыночную площадь, и там наших командиров приветствовали коннетабль и другие знатные жители города. Представители трех главных орденов — тамплиеры, тевтонские рыцари и госпитальеры — радостно приветствовали своих собратьев и готовы были проводить нас в предназначенные для нас помещения.

По нашим рядам быстро разнеслись слухи о том, что несколько тысяч неверных окружили город. Один из рыцарей шепотом рассказал новость своим братьям, а те в свою очередь передали другим. Вскоре об этом уже все знали. Оказывается, город был осажден. Но страх, который это сообщение породило в моей душе, быстро прошел, когда я принялся осматриваться по сторонам. Необычность места, куда мы прибыли, вызвала во мне живейший интерес.

Рядом с крестоносцами стояли городские жители в удивительных нарядах: белые тюрбаны, замысловатые головные уборы, пурпурные туфли с загнутыми кверху носами, золотые нарукавники, по форме напоминавшие дьявольских змей. Любопытные зеваки смотрели на нас так, словно мы были беженцами, явившимися, чтобы поклоняться на каком-то первобытном алтаре. Голые по пояс юноши продавали хлеб грубого помола и душистые зелья, оставлявшие во рту неприятный привкус. Проститутки, украшенные драгоценностями, мелькали в тени, словно опасная, усыпляющая приманка.

Узкие улочки тонули в дымке горящего фимиама. Позолоченные церкви были выложены из соленого выщербленного красного камня. Над обреченным городом вздымались башни.

После того как несколько месяцев мы вынуждены были довольствоваться зловонным воздухом корабля, мы, как странники в пустыне, жадно глотали сырой ветер. Город был словно пропитан солоноватым бальзамом — здесь пахло избавлением моего брата и моей свободой.

У ордена Калатравы не имелось своих представителей в Акре; мы, так сказать, были сиротами. Однако благодаря кровной связи дядюшки Рамона с бароном Густавом Берньером из Руана (они приходились друг другу четвероюродными братьями) мы присоединились к госпитальерам. Барон Густав Берньер являлся представителем великого магистра госпитальеров — могущественнейшего военного ордена в Леванте.

Барон стоял в окружении рыцарей — изможденных в боях воинов в полном снаряжении, с белыми крестами, вышитыми на черных одеждах. Взгляды этих воинов были отстраненными и задумчивыми, и я чувствовал себя мальчишкой среди них, познавших все трудности битвы и смотревших в глаза смерти, тогда как я видел ее лишь с корабля, с безопасного расстояния. Госпитальеры были с нами учтивы, но в них ощущалась некая надменность, а возможно, и сожаление к непосвященным, словно они завидовали нашей невинности.

Барон распорядился поселить нас в резиденции госпитальеров. Во время последних нападений Бейбарса их орден понес значительные потери, и они были рады принять вновь прибывших. Более того, примерно из трехсот госпитальеров, оставшихся в Святой земле, большинство охраняло замок-крепость на севере — Крак-де-Шевалье. Госпитальеры занимали довольно большую территорию почти в центре города, включавшую двор с колоннами и пальмовыми деревьями, которые росли прямо из пола, выложенного арабской мозаикой с изображением павлинов и зелено-желтых узоров на белых плитах. Рыцарей Калатравы поместили на втором этаже восточного крыла. Мы спали вдесятером в одной комнате на соломенных подстилках. Океанский бриз что-то нашептывал нам, пока мы грезили о стеклянных замках до небес, прекрасных женщинах с медно-красными волосами и гладкой кожей и еще — о невидимых врагах, неуязвимых гигантах.

Рыцари-госпитальеры, в основном французы и немцы, спали в западном крыле, а их пехотинцы — на соломенных подстилках в конюшне. Эти пехотинцы были крестьянами из различных христианских стран Европы, хотя среди них встречались и выходцы из Леванта. Большинство из них были без лошадей и почти не имели оружия. У одного — щит, у другого — шлем, снятый с головы убитого врага; но многие из них сражались с храбростью, превосходившей храбрость их знатных собратьев.

Дон Фернандо Санчес, незаконнорожденный сын короля Хайме, выполняя распоряжение отца, предоставил рыцарям Калатравы оруженосцев из своего личного отряда. Эти оруженосцы и отнесли наше снаряжение на территорию ордена госпитальеров, которые, в свою очередь, выделили нам лошадей из собственных конюшен.

Еду рыцарям подавали в трапезной. Мы ели парами — каждый должен был следить за своим напарником, чтобы убедиться: тот съел достаточно для того, чтобы набраться сил перед боем. Хотя такое предписание было излишним для рыцарей Калатравы; все недели, что мы оставались в Акре, мы жадно набрасывались на еду, чтобы окончательно побороть голод, мучивший нас в конце морского плавания. Даже собравшись вместе, рыцари обоих орденов могли заполнить кедровые столы главной залы лишь наполовину — пустые места напоминали о погибших собратьях. Мы ели дважды в день: по утрам — кунжутный хлеб с оливковым маслом, размятый турецкий горох и дыни. На ужин — рис, хлеб с медом и через день барашек на вертеле. И утром и вечером в изобилии подавалось вино.

На внутреннем дворе, напротив двери в трапезную, располагалась богадельня (странноприимные палаты). Храня верность своей первоначальной миссии в Иерусалиме, принятой госпитальерами еще до того, как Саладин отвоевал город у крестоносцев, орден сохранил больничные палаты в западном крыле здания, чтобы ухаживать за больными и предоставлять приют паломникам, посещающим священный город. Честно говоря, большинство обитателей этих палат были местными христианами, бежавшими от наступавшего Бейбарса. На третьем этаже располагалось отдельное крыло, предназначенное для рыцарей, получивших серьезные ранения. Один из госпитальеров рассказал нам, что туда отправляли умирать неизлечимо больных. Однажды утром, обследуя тот сектор, мы с Андре шли мимо ворот, заглядывая в темноту за железными прутьями, слушая стоны, вдыхая прогорклый запах гниющей плоти.

Мы по очереди охраняли ворота и башни города. Каждый орден отвечал за определенный сектор. Бейбарс окружил крепость, но пока не пытался разрушить ее укрепления. По ночам мы видели костры неверных, словно тысячи светлячков окружили городские ворота; слышали смех, вдыхали острый запах пряностей их жаркого. Усыпанное звездами небо будто посылало нам предупреждение.

Спустя три с половиной месяца после нашего приезда мы проснулись и обнаружили, что неверные исчезли: свернули свои палатки и ушли караваном в ночь. Барон Берньер сказал, что решение Бейбарса связано с прибытием в город подкрепления, но дядюшка Рамон втайне предполагал, что сарацинские военачальники просто переключили свое внимание на север и еще вернутся.

С окончанием осады городские ворота открылись. Затихшие было улицы оживились, наполнились пешими торговцами, за которыми потянулись торговые караваны. Гомон продавцов, стремящихся на рыночную площадь, доносился до нашей резиденции в ордене госпитальеров.

Наши командиры решили ослабить режим; барон Берньер и дядюшка Рамон предоставили каждому рыцарю свободный день для знакомства с городом.

Мы с Андре покинули резиденцию после завтрака. Поначалу мы пытались избегать многолюдных мест, пробираясь по боковым улочкам, теряясь в лабиринте переулков. Извилистые переходы вскоре стали такими узкими, что мне пришлось держаться за стены. Здания будто валились друг на друга, заслоняя свет. Стало темно, словно внезапно наступила ночь.

Мы нырнули под какую-то арку и очутились в темном туннеле. Я провел пальцами по холодной каменной стене. По моим сапогам текла вода. Какой-то человек молча просил милостыню, протянув руку, и я перешагнул через него. Неожиданно улица стала шире, снова выглянуло солнце.

С веревки, протянутой через улицу, свисала черная одежда, на булыжную мостовую стекала вода и мыльная пена. У меня даже защипало глаза от щелока.

В окне виднелся старик без рубахи, с грудью, покрытой редкими светлыми волосами. Он смотрел сверху на меня и Андре, и я весело приветствовал его, однако его лицо оставалось совершенно бесстрастным.

Мы слышали шум рынка — крики, гул толпы, смех. Пробивавшаяся сквозь эту какофонию незнакомая музыка вкрадчиво влекла нас вперед.

Завернув за угол, мы оказались в центре безумного карнавала, в котором участвовали мужчины всех цветов — белые, черные, коричневые, оливковые, желтые, красные. С зазывными улыбками они жестами подзывали нас к лоткам, словно старых друзей. Каждый говорил на своем языке: одни — резко, другие — мягко. Одежды на них тоже были разные, со всего света. Человек в развевающемся белом наряде и с арабским тюрбаном, обмотанным вокруг головы, разговаривал с французом, облаченным в штаны и рубашку, какие носили при европейских дворах. Это напоминало вавилонское столпотворение.

Между столь разными людьми торжественно и серьезно шла торговля, похожая на философский спор. Страсти то накалялись, то стихали, то вновь накалялись.

В лавках можно было найти товар на любой вкус — шкуру леопарда из Индии, малиновые шелка из Мосула, бумагу из Самарканда, толстый жирный пергамент. На других лотках лежали пряности и лакомства — открытые мешки с корицей, шафраном, ревенем, анисом, каперсами, гвоздикой, финиками и фисташками. Острый аромат буквально проникал под кожу, так что даже волоски на моих руках встали дыбом. Красный цвет был настолько ярок, что я никогда еще такого не видел, клянусь.

Мы ступили на площадь. Два жирафа из Йемена вяло кружили на месте, словно для них было совершенно обычным делом проводить время на рынке. Дети визжали, тянулись к ним и предлагали хлеб, но благородные животные не удостаивали суету у себя под ногами даже взглядом.

Пообещав нам холодной воды со свежим лимоном, старик, продававший кусочки настоящего креста, сумел завлечь нас с Андре к себе в лавку. Холодный терпкий напиток обжег мне горло, на глазах выступили слезы. Осушив сосуды, мы обратили внимание на запятнанные кровью кусочки дерева: они очень напоминали недавно разрубленные деревянные бруски, а перевязанный палец немого помощника хозяина явственно свидетельствовал о происхождении кровавых пятен. Мы с Андре, юные, облаченные в одежды какого-то странного ордена, видимо, казались этим людям легкой добычей. Мы взяли в руки кусочки дерева — просто чтобы поближе взглянуть на смехотворную приманку, — и это вселило в старика надежду.

— Для истинных знатоков, каковыми вы являетесь, — сказал он, — я отдам целых два куска — по одному золотому динару за каждый.

Вскоре мы ушли, но старик, потративший на нас свежие лимоны, последовал за нами, продолжая свой монолог. Он все снижал и снижал цену и вскоре уже отдавал три кусочка креста, «вымоченных в Его крови», за половину медяка. Наконец нам удалось от него ускользнуть, спрятавшись на краю бурлящего рынка, и мы со смехом перевели дух.

Пройдя несколько кварталов, мы оказались перед лавкой, где торговали различными пожитками воинов, посещавших эту далекую землю. По стенам было развешано оружие: дань одинокому, давно забытому самопожертвованию в пустыне. Были здесь и оперенные стрелы более чем столетней давности; круглый щит со множеством следов от удара мечом; сломанное копье, острие которого затупилось на службе Господу. Я вынул из ножен кривой мусульманский кинжал. Хозяин уверял, что он принадлежал воину из личной охраны короля Аббасида из Багдада. Андре примерил круглый шлем монгольского воина и стал похож на прибывшего в Акру Чингисхана.

За монгольскую реликвию торговец просил пять серебряных дирам. Андре давал три. В конце концов он купил шлем за четыре. Четыре сребреника за память воина, храбреца или труса, — неизвестно, кем был прежний хозяин шлема, как неизвестно было и то, на каком поле битвы он сложил голову. «Может, — подумал я, — мой шлем, поржавевший и окровавленный, однажды займет место на этой стене».

Через три лавки такой же монгольский шлем продавался за два сребреника. Мы вернулись в первую лавку, но хозяин делал вид, что не помнит нас. Мы вступили с ним в горячий спор, требуя вернуть два сребреника, когда в венецианском квартале начался переполох.

С большой неохотой мы оставили наши попытки вернуть деньги и отправились посмотреть, что случилось.

Оказалось, привезли новую партию рабов. Они были скованы одной цепью и шли с пирса к полукруглому каменному возвышению на краю рынка, перед которым рядами были расставлены деревянные скамьи. То была скорбная процессия, трагическое шествие — светловолосые языческие девушки из Грузии; пышные женщины из гаремов Аравии; высокие гордые негры из Африки; мускулистые азиаты, захваченные мусульманами в землях к востоку от Персии.

Хозяином рабов был венецианец лет сорока. Растрепанная борода, похожая на сорняки, покрывала его многочисленные подбородки, карие глаза стреляли по рядам, выискивая потенциальных покупателей. На животе у него болтался золотой медальон с изображением Папы Римского, свисавший с толстой цепочки; золотые и серебряные кольца с рубинами впивались в толстые пальцы. Его сопровождали шестеро соотечественников — моряки с обветренными лицами.

Когда венецианцы загнали своих пленников на возвышение, с рабов сняли цепи, чтобы покупатели могли получше рассмотреть товар. Покупатели уже поднимались на помост: среди них были и местные жители, и люди в арабских тюрбанах, проделавшие долгий путь, чтобы попасть сюда. Группа тамплиеров внимательно изучала одну из арабских женщин, приподнимая ее волосы и рассматривая на солнце иссиня-черные пряди. Один арабский торговец с помощью веревки снимал мерки с африканца — плечи, ширина груди, бицепсы.

Дон Фернандо осматривал грузинских девушек. Незаконнорожденному сыну короля Хайме было тридцать четыре года, у него были темные, коротко остриженные волосы и остроконечная козлиная бородка. Роста он был среднего, телосложения крепкого, и его всегда можно было узнать издалека по пурпурной накидке, которую он носил не снимая. В его близко посаженных, черных как смоль глазах читалось вечное беспокойство, словно он вечно что-то прикидывал. Возможно, размышлял, кого ему придется убить, чтобы попасть на трон, или, наоборот, чтобы остаться в живых.

Когда дядюшка Рамон представил ему нас с Андре на корабле в самом начале путешествия, дон Фернандо вспомнил мое имя. На Андре он не обратил внимания.

— А, так это юный Монкада, — сказал он, вглядываясь в мое лицо. — Я слышал о безвременной кончине твоего брата. Значит, теперь ты наследник поместья Монкада. Последний становится первым. Таковы слова Спасителя нашего.

На рынке рабов беспокойный взгляд дона Фернандо уступил место более задумчивому и серьезному. Дон изучал группу грузинских девушек, осматривая их зубы, глаза, осанку. Одна из них привлекла его внимание — стройное создание лет тринадцати, а может, и меньше. Дон Фернандо нежно дотронулся до ее щеки и улыбнулся отеческой улыбкой. Затем обратился к одному из венецианских помощников, попросив приспустить с девушки платье. Платье опустили до пояса, чуть приоткрыв шелковистый бугорок внизу. Человек, стоявший за спиной рабыни, знаками спросил дона Фернандо, не снять ли платье полностью. Тот задумчиво покачал головой, взял в руку левую грудь девушки и сжал ее, словно проверял на свежесть апельсин на рынке Барселоны. Девушка стояла совершенно неподвижно, безучастно, как статуя Девы Марии в поместье Корреа. Дон Фернандо почесал подстриженную бороду и вернулся на свое место в галерее, где его окружали восемь офицеров и четыре куртизанки.

Торги начались, когда на середину помоста вывели одного из африканцев. Генуэзский торговец, хорошо одетый, в плотно облегающих штанах и длинном красном плаще, первым предложил цену. Он поднял вверх три пальца и сказал:

— Оро — три золотых монеты.

После этого из толпы понеслись крики, непонятные иноземные слова, вздымались вверх все новые руки. Рабовладелец восседал на массивном деревянном стуле на краю помоста, словно епископ на троне, и бесстрастно и рассудительно следил за ростом цен, пальцем указывая на тех, кто предлагал самую высокую, будто благословляя одного из своих подданных. Арабы в галерее начали толкаться. Торг достиг апогея, и я даже зажал руками уши, чтобы не слышать сумасшедших криков. Затем все смолкло. Товар был продан первому покупателю — нарядному генуэзцу — за девять динар. На африканца вновь надели цепи и повели с помоста к его новому хозяину.

Следующей была одна из грузинских девушек — та, которую так внимательно изучал дон Фернандо. Ее вывели на середину, снова опустили платье до пояса, затем опять надели. Девушка стояла не шевелясь. Ее взгляд был устремлен в море, словно она надеялась уловить там образ отца или матери или найти спасение. Увидев этот тоскующий взгляд, многие на галерее задумчиво притихли, отдавая дань этой бледной мадонне и своей собственной родине, настоящей и воображаемой. Я вспомнил об Изабель и сжал в кулаке под одеждой платок, на котором остались следы ее слез. На мгновение все были поглощены чарами девушки, но вскоре тишина взорвалась дикими криками из галереи. Цена за юную особу быстро росла, покупатели бросали на нее голодные, первобытные, дикие взгляды. Дон Фернандо, казалось, не обращал внимания на торги, вертя свою пурпурную накидку и смеясь с приближенными над какой-то шуткой. Торг уже подходил к концу, когда дон Фернандо наконец обратил внимание на помост и тоже сделал предложение. Он сказал, что меняет двух куртизанок «прямо из королевского двора Барселоны» на пять грузинских девушек.

— Даю слово, — сказал он, — что эти двое — девственницы. Клянусь короной Арагона.

Рабовладелец решил, что ослышался, и попросил помощника перевести ему предложение дона Фернандо. Когда он услышал то же самое на родном языке, он озадаченно взглянул на дона Фернандо и спросил:

— Разве женщины, которых вы предлагаете, не христианской веры, сеньор?

И дон Фернандо ответил:

— Как и Мария Магдалина.

Тогда работорговец поднялся со стула и принялся мерить шагами помост, прищуриваясь, почесывая затылок, словно царь Соломон, решающий судьбу новорожденного, из-за которого спорили две женщины. Он потер руки, подозвал одного из своих помощников и оживленным шепотом посовещался с ним. Затем спустился с помоста, чтобы поближе рассмотреть двух предложенных девушек, которые смеялись в своей компании и не обращали никакого внимания на совершавшуюся сделку.

— Си.

Одно слово работорговца, кивок головы дона Фернандо — и сделка была заключена. Венецианец что-то крикнул своим помощникам, и пять грузинских девушек в цепях отвели к свите дона Фернандо.

Две проданные куртизанки оставались на месте и явно не собирались покидать королевскую свиту. Трое венецианских моряков спустились с помоста и встали рядом с приближенными дона Фернандо, ожидая сигнала. Мы с Андре снедаемые любопытством, протиснулись сквозь плотную толпу поближе.

Дон Фернандо обратился к двум девушкам:

— Мои элегантные нимфы, у меня для вас печальные новости. Отныне вы принадлежите Венеции.

Он отвернулся от них и заговорил с одним из приближенных, а когда повернулся, был очень удивлен, увидев, что девушки все еще тут.

Видя, что они не двигаются с места, дон Фернандо заговорил более суровым тоном:

— Послушайте, красавицы. Я устал от вашего общества. Возможно, вам удастся испробовать ваши чары на других хозяевах. А теперь оставьте меня.

Женщины нервно рассмеялись, видимо надеясь, что дон Фернандо разыгрывает странную, но все же безобидную комедию. Но когда к ним приблизились венецианцы, куртизанки осознали всю серьезность своего положения.

— Но, дон Фернандо, — воскликнула одна из них, слегка запинаясь, — мы — ваши куртизанки, королевские куртизанки.

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Нет, — ответил он, — вы были королевскими куртизанками. Отныне вы являетесь собственностью этих господ. Советую вам извлечь пользу из своего нового положения. Вы все равно были шлюхами, не забывайте об этом. И помните, что нужно хранить веру, хотя жизненные обстоятельства могут и перемениться. Не так ли, юный Монкада?

Дон Фернандо взглянул на меня, улыбаясь почти с состраданием, хотя края его губ были насмешливо опущены, а глаза выражали вечно пожиравшую его тоску, ненасытные амбиции и невыразимую ярость. Лишь мгновение я смог выдержать этот испепеляющий взгляд, потом мне пришлось отвести глаза.

Женщины упали на колени к ногам своего хозяина, и дон Фернандо взглянул на них с легким разочарованием, явно недовольный происходящим. Потом он дал знак венецианцам войти в круг его свиты и увести девушек.

Те отказывались уходить. Одна из них истерично визжала. Другая обращалась с мольбой к одному из венецианцев, который абсолютно безучастно смотрел на нее. Она подробно рассказывала о своем происхождении, утверждая, что является троюродной сестрой епископа Барселоны, словно это могло помочь ей избежать столь недостойной участи. В конце концов венецианцы подняли обеих женщин, перекинули через плечи и понесли на помост.

Эту драматическую сцену сопровождали тихие смешки королевской свиты. Больше всех смеялись оставшиеся куртизанки, возможно от облегчения, что хозяин не выбрал их. Дон Фернандо оправлял одежду, помявшуюся после разговора с девицами. Он в отличие от своего окружения был молчалив, выражение его лица изменилось, вновь стало оценивающим, тревожным, словно он обдумывал жизненно важные государственные вопросы или размышлял над правами наследования. Когда один из венецианцев принес ему документ о совершении сделки, дон Фернандо подписал его с таким видом, словно то был договор между Арагоном и Наваррой. Покончив с этим, он удалился вместе со своей свитой и новой рабыней.

У меня возникло внезапное нелепое желание выкупить двух бедняжек и отослать их домой в Арагон. Нелепое, потому что мы с Андре оставили почти все наши деньги в ордене госпитальеров. Мы принялись шарить по карманам, но наскребли только четыре серебряные монеты. Несмотря на скудные средства, я спросил рабовладельца, сколько он хочет за «каталанских девственниц». Тот проницательно, подозрительно посмотрел на нас, словно мы вмешивались в то, к чему не имели никакого отношения. После краткого созерцания он решил вообще оставить мой вопрос без внимания. За несколько минут обе девушки были перепроданы одному торговцу за шестьдесят три золотые монеты. Тут же начались новые торги. Я повернулся к морю, сжав кулаки, чувствуя, как прохладный западный бриз освежает мое потное тело.

* * *

На следующей неделе дядюшка Рамон собрал всех рыцарей Калатравы во дворе резиденции госпитальеров. Рамон стоял в углу внутреннего двора под окнами трапезной, слева и справа от него застыли телохранители — Бернард и Роберто. Из открытых окон доносился запах давленых оливок.

— Братья, — обратился он к нам, — вскоре мы пойдем в бой. Дону Фернандо не терпится покинуть это гнездо разврата. Он посоветовался с заместителем великого магистра госпитальеров, бароном Берньером, и убедил его напасть на неверных. В конце концов, неужели мы проехали полмира только для того, чтобы попробовать местных шлюх?

Я невольно рассмеялся. Дон Фернандо, сгорающий от желания проучить неверных, меч Христа, защитник христианства. До чего забавно.

— Ты хочешь что-то добавить, Франциско? — спросил Рамон.

— Нет, дядюшка, — ответил я. — Пожалуйста, простите.

— Барон Берньер и дон Фернандо, — продолжал Рамон, — решили напасть на Бейбарса в наиболее уязвимом месте — в замке Торон, в тридцати милях от Акры. Мусульмане захватили эту крепость три года назад. Сегодня ее охраняет лишь небольшой гарнизон. Завоевание замка станет великой победой ради Спасителя, позволит нашим войскам развернуть широкомасштабные действия по защите королевства и отогнать неверных еще дальше на восток. Дон Фернандо и его войско — двести рыцарей и более тысячи пехотинцев — выступят на Торон завтра же. Мы с бароном Берньером и его четырьмя сотнями рыцарей отправимся туда днем позже. Совместными силами мы осадим замок. Мы не будем морить голодом жителей замка до тех пор, пока они не сдадутся. От нашего шпиона, христианского араба, живущего в этой крепости, нам известно, что запасов продовольствия в замке хватит на несколько месяцев. Барон надеется, что, когда мы зажмем крепость в железные тиски, это убедит попавших в ловушку тамошних жителей и воинов в неминуемом падении замка, и тогда командиры гарнизона согласятся сдать крепость без кровопролития. Барон готов обещать всем жителям свободу при условии, что они уйдут. Как предводитель наиболее крупного войска, барон возглавит наши силы. Он попросил рыцарей Калатравы присоединиться к этой экспедиции — готовьтесь, друзья мои. Мы выступаем на Торон через два дня.

На том и порешили.

Мне не терпелось вступить в бой, ощутить вкус и запах войны, чтобы освободить душу Серхио и сбросить наконец со своих плеч этот груз.

Глава 9 КРОВАВОЕ ПОЛЕ

Конные воины добрались до Торона за один день. Мы ехали на лошадях, предоставленных братьями госпитальерами, а оруженосцы дона Фернандо несли наше снаряжение.

Госпитальеры и войско дона Фернандо осадили замок — окружили со всех сторон, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Рыцари Калатравы поставили свои палатки в миле от лагерей остальных христиан. Мы расположились на краю леса так, чтобы нас не было видно из крепости. Дядюшка Рамон предложил услуги для постройки осадной башни — наш великий магистр, по всей видимости, обладал навыками во всех областях военного искусства, включая инженерию.

На протяжении двух недель Рамон руководил инженерами госпитальеров и их артелями, куда входило около пятисот человек, проектировавших и строивших башню.

Они привезли из Акры пятьдесят железных брусов и четыре угловых балки из толстого дерева длиной более сотни футов, чтобы добраться до высочайшей башни замка. О высоте башен Торона госпитальеры узнали от христианских рыцарей, осаждавших замок тремя годами раньше.

На ровном поле госпитальеры разложили свои строительные материалы. В первый день под руководством Рамона инженеры скрепили железные и деревянные части, соорудив квадратный остов: веревки, обвязанные вокруг четырех его углов, удерживали балки вместе. Инженеры натянули веревки с одного конца, так что деревянные балки напряглись и слегка наклонились друг к другу. Раскинувшийся рядом с лесом каркас башни напоминал скелет гигантского животного с железными ребрами, а веревки походили на свисающие клочья плоти.

Госпитальеры раздали всем топоры. И вот мы, рыцари Калатравы, занялись рубкой деревьев в далеком лесу Сирии. Мы работали по двое, подрубая ствол с двух сторон; расчистив одну рощу, переходили к следующей. От тяжелой работы у меня ныли спина и плечи.

Срубленные деревья госпитальеры переносили на строительную площадку, где инженеры разрубали дерево, распиливали и наконец превращали бревна в крепкие балки. Скрежет пил сливался с кашлем рабочих, вдыхавших сухую древесную пыль.

Другие рабочие относили готовые балки к каркасу башни, словно доставляли корм мертвому зверю. В лагере Рамон совещался с главным инженером госпитальеров, изучая чертежи, проверяя работу, выкрикивая распоряжения. Из-за постоянного глухого стука молотков расслышать Рамона было не просто. Гвозди, зажатые в зубах инженеров, быстро исчезали в теле деревянного чудища; с каждым днем досок обшивки становилось все больше, и постепенно они скрывали пустое чрево башни. Животное медленно оживало.

На соседнем поле инженеры расставили длинные цистерны с уксусом — в нем вымачивали шкуры животных, привезенные из Акры. Когда удары молотков стихли и остов был полностью обшит досками, госпитальеры принесли к башне шкуры. Они приколотили их к гладкому дереву, и вскоре вся конструкция покрылась мехом. Рамон говорил, что такой наряд предотвратит или по крайней мере замедлит распространение огня в том случае, если в башню попадут горящие стрелы.

В последний день строительства из Акры прибыл еще один отряд инженеров ордена госпитальеров и доставил четыре деревянных колеса высотой мне по грудь, с железными осями. Госпитальеры прикрепили колеса к плоскому дну башни, и сооружение обрело способность передвигаться.

Во время завершающих работ Рамон отослал рыцарей Калатравы в лес — привести себя в порядок. Мы искупались в реке, смыв въевшуюся грязь. Пора было готовиться к совсем иным испытаниям.

Через два часа мы вернулись и увидели наше творение — башня стояла вертикально, будто очнувшись ото сна. А Андре думал, что даже целой армии будет не под силу ее поднять. Позже Рамон объяснил нам, что основную работу по поднятию сооружения проделало механическое хитроумное приспособление, изобретенное неверными.

Некоторое время мы стояли неподвижно, созерцая взмывающее ввысь строение, как бы отдавая дань уважения гигантскому созданию, смертоносной машине, которая должна была перенести христиан на одну из башен замка. Через полдня более сотни рыцарей приблизятся к замку под защитой деревянных и железных укреплений машины. Внутри сооружения было три пролета, соединенных веревочными лестницами, приколоченными к крыше башни и пропущенными сквозь отверстия между пролетами. На верхнем этаже был настил, который нужно будет откинуть на верхушку башни замка: с этого своеобразного трапа рыцари бросятся на мусульман. Первую волну атакующих составят сорок рыцарей, они займут места на верхнем этаже осадной башни и будут постоянно получать подкрепления от тех, кто остался внизу. Под выстрелами мусульман сотни пехотинцев покатят осадную башню, чтобы мы смогли вступить в бой.

Сражение было неизбежно. В то утро дядюшка Рамон встретился с бароном Берньером и доном Фернандо — этих командующих выводило из себя поведение неверных. Мусульманские военачальники отклонили щедрое предложение отпустить защитников крепости и ее жителей, а последняя недостойная выходка мусульман вконец разозлила христианских рыцарей: неверные раздели догола нашего посла, скрутили его, завязали ему глаза и, посадив на осла, отправили обратно в лагерь христиан.

Трое командующих решили напасть на замок через два дня. Нам оставался один день для того, чтобы подкатить башню к передовой линии. Рамон объяснил нам план сражения: под прикрытием заградительного огня баллист три войска — ордена Калатравы, госпитальеры и силы дона Фернандо — нападут одновременно с двух сторон. Орден Калатравы и госпитальеры объединенными силами бросятся на западные стены замка, нашим главным козырем станет осадная башня, с которой мы вступим в бой. Войско дона Фернандо ударит с востока.

Ту ночь пятьсот инженеров-госпитальеров провели с лопатами и мотыгами в руках, выравнивая широкую полосу, по которой наше сооружение покатится прямо к замку. На рассвете к гигантской машине привязали веревки и шкивы, и команды госпитальеров, сменяя друг друга, потащили башню к замку.

Рыцари Калатравы вооружились еще до рассвета. На боевых лошадях мы охраняли осадную башню, на тот случай, если неверные вышлют отряд, чтобы обстрелять или полностью разрушить сооружение. Однако никто не появился. Мы провели целый день и добрую половину ночи, наблюдая за изнурительными усилиями рабочего отряда госпитальеров, медленно продвигавших башню вперед. Каждые четверть часа госпитальеры останавливались, чтобы очистить грязь с осей колес.

В наступивших сумерках пошел слабый дождь. Один из инженеров, шагавших впереди башни, поскользнулся, и я услышал, как хрустнули его ребра, словно переломленный пучок прутьев. Мы добрались до лагеря барона Берньера как раз перед наступлением темноты — чтобы протащить башню на одну милю, потребовалось двадцать два часа. Пока наши оруженосцы стягивали с нас доспехи, мы наслаждались запахом оставшегося от ужина мяса, зажаренного на вертеле прошлой ночью. Вдали виднелись очертания крепости, но мы не обращали внимания на эту каменную громаду. Наши тела жаждали сна, глаза слипались.

Не прошло и двух часов после того, как мы устроились в брезентовых палатках, приготовленных к нашему приходу, как один из пеших госпитальеров разбудил нас печальной мелодией флейты — флейта пела голосом сирены, подав торжественный сигнал к бою. Мы зевали и трясли головами, пытаясь отогнать тревожных духов, посетивших нас во сне. Дождь закончился, появилась радуга — «золотая радуга Ноя», как назвал ее дядюшка Рамон. Оранжевая, изумрудно-зеленая, синяя и желтая дуги раскинулись в небе над долиной.

Сквозь легкий туман вырисовывался замок. Серые каменные стены выглядели отчужденными, равнодушными сколько перед ними прошло и сгинуло в их тени воинов разных наций! Стены вздымались в небеса, на открытых круглых башнях толпились сарацинские лучники. Я видел, как стоя на парапете башни, один из врагов устремил взгляд на наш лагерь. Возможно, это был такой же рыцарь, как и я, а может, один из командиров, подсчитывавших, сколько нас и насколько мы сильны. Я впервые увидел врага-мусульманина из крови и плоти, пусть и с большого расстояния. Я с трудом мог разглядеть его силуэт, но все же ощутил прилив тревоги, смешанной с возбуждением, — в тот день я вполне мог встретиться лицом к лицу с этим неизвестным воином.

Стены были испещрены бойницами — узкими вертикальными щелями, через которые сарацинские лучники должны будут стрелять в приближающегося врага, сами не попадая под огонь. Более крупные отверстия предназначались для арбалетов, которые будут пущены в ход против осадной башни и баллист. Вдоль стен шли крытые галереи, позволявшие неверным патрулировать весь замок и высматривать уязвимые места противника. Там и сям галереи имели выступы, скрывающие большие отверстия в полу, из которых на головы врагов, если противник попытается забраться на стены, обрушится град камней и польется кипящее масло.

Оруженосцы вынесли наши доспехи на пыльную площадку рядом с палатками и помогли нам одеться — расправили перекрученные звенья кольчуг, застегнули пряжки, затянули ремни. Рамон велел нам не надевать железных наколенников, так как это лишило бы нас подвижности при беге.

Французские слуги госпитальеров подали нам на завтрак хлеб и вино — гнусное тепловатое варево, больше похожее на уксус, чем на алкоголь. Слуги смотрели на нас с презрением, словно это мы должны были обслуживать их. Попробовав отвратительный напиток, я вылил содержимое кубка на землю.

— На вкус настоящее дерьмо, — сказал Галиндо Фанез.

— Са va[8], — имел неосторожность ответить французский слуга.

— Merde[9], merde, — возразил Галиндо с сильным каталонским акцентом, показывая на кубок.

— N'importe quoi vous dites, vous allez mourir avant midi!

Вторая ошибка чуть не стоила жизни нашему французу. Не знаю, понимал ли Галиндо по-французски, но он явно уловил суть фразы: «Что бы ты ни говорил, ты умрешь еще до полудня». Галиндо схватил слугу за волосы, прижал его к земле и приставил меч к его горлу.

— Возможно, я и умру в предстоящей битве, — сказал Галиндо, — но сначала я получу чарку приличного вина.

Презрительная усмешка сразу исчезла с лица француза, лицо его побелело. Расширенными от ужаса глазами он смотрел на руку, сжимавшую эфес меча.

Несомненно, если бы француз понял чувствительную натуру Галиндо, он более тщательно подбирал бы слова. Характер Галиндо проявился еще в первый день нашего обучения в Калатраве. Помню, мы тогда упражнялись на конюшне, вися на металлической перекладине, закрепленной между стойлами. Это было испытание на силу. Сам Рамон считал, сколько секунд мы продержимся, и Галиндо был одним из тех троих, что не выдержали и тридцати секунд.

— Не волнуйтесь, девушки, — сказал Рамон этой группе, — Бернард и Роберто приведут вас в форму.

Несмотря на то, что Рамон был великим магистром, он оскорбил Галиндо, и тот сорвался с места и бросился на нашего учителя. Казалось, он вот-вот схватит Рамона, однако магистр, видимо, услышал шаги Галиндо, развернулся и ударил того локтем. Галиндо распластался по земле, уткнувшись лицом в грязь.

— Галиндо, — сказал Рамон, — однажды ты станешь рыцарем Калатравы. А пока этот день не настал, постарайся твердо стоять на ногах.

В нашем временном лагере в Тороне Галиндо продолжал следовать совету наставника. Он поставил ногу на француза, опрокинув кувшин с вином ему на голову.

— Убей его, — произнес Энрике Санчес. — Прикончи ублюдка.

Мы все, включая Галиндо, с удивлением посмотрели на Энрике. Он был самым молодым из рыцарей, ему едва исполнилось восемнадцать. Он был добродушен, его любили все товарищи, и больше всего он прославился своими любовными похождениями, а не успехами в военных состязаниях.

За несколько месяцев до отплытия его чуть не исключили из ордена.

Был праздник Успения. Многие рыцари отправились на городские торжества, другие пошли в местную таверну. В крепость мы возвращались уже за полночь, распевая баллады и танцуя. Энрике куда-то пропал. Мы подумали, что он вернулся с компанией, которая ушла раньше, — и действительно, его нашли в компании, только в компании девушки. Мы наткнулись на них в трапезной. Эсмеральда, одна из городских шлюх, бросилась навстречу Рамону.

— Что за чудных мальчиков вы прячете, Рамон, — сказала она.

С нами был и главный священник ордена — падре Дионисо, его разбудило наше пение. Босой, с торчащими из-под рясы бледными худыми щиколотками, он рассказывал нам о пагубном воздействии спиртных напитков, но, увидев представшую нашему взору картину, замолчал. Энрике лежал на спине на одном из деревянных столов — абсолютно голый, если не считать кожаной подвески на шее — подарка его подруги.

— Падре Дионисо, — сказал Рамон. — Позвольте представить вам Эсмеральду, одну из самых любимых жительниц Калатравы. Ну а с Энрике вы, конечно, знакомы.

Все решили, что Энрике непременно исключат на следующий же день. Другие воины, в том числе я, торопливо ретировались в свои покои, оставив Рамона, Энрике и Эсмеральду на волю ярости падре Дионисо. О том, что произошло, мы узнали через несколько дней. По словам Галиндо, Эсмеральда, хорошо знакомая с падре Дионисо, обратилась к нему: «El lobo!» — «волк», и шутливо зарычала. Но, несмотря на фамильярное приветствие Эсмеральды, падре продолжал утверждать, что никогда раньше не встречал этой девушки. Священник набросился на нее с обличительной речью, направленной против блуда, и довел Эсмеральду до слез, красочно описав муки, ожидающие ее в аду.

Закончив речь, он принялся хлестать себя по лицу. На его щеках выступили красные пятна, а он все продолжал себя бить, пока Рамон не схватил его за руку. Всхлипывая, падре упал на колени и сознался в греховной связи с Эсмеральдой. Он целовал ноги дядюшки Рамона и умолял его смилостивиться. Рамон пообещал сохранить тайну падре Дионисо при условии, что Энрике будет позволено остаться в Калатраве. Для видимости падре Дионисо все же упросил Рамона слегка наказать Энрике. Рамон ответил, что ввиду необычных обстоятельств ему потребуется разрешение самого Энрике, который великодушно согласился на лишний час дневной безмолвной молитвы в течение месяца.

Сейчас же, на рассвете перед битвой, от великодушия Энрике не осталось и следа.

— Прикончи ублюдка, — повторил он, вытащив меч из ножен одной рукой и теребя подвеску Эсмеральды другой.

Очевидно, он готов был сам исполнить приговор, если Галиндо не хватит на то решительности.

Жизнь французу спас только случай: появились дядюшка Рамон и двое его приближенных — Бернард и Роберто — и не дали Галиндо и Энрике пролить кровь.

Оказывается, наш предводитель прибыл со стратегического совещания командиров.

— Взвинченные нервы после трудного пути порождают вспыльчивость, — сказал Рамон, подъехав к нам. — Этот человек тебе не враг. Оставь свой меч для неверных.

Галиндо и Энрике не шевельнулись.

— Так вы хотите поупражняться на наших хозяевах? — продолжал Рамон, смеясь. — Отлично. Галиндо, придержи его, чтобы Энрике мог перерезать ему горло. Только зачем на этом останавливаться? Давайте убьем всех слуг.

Галиндо и Энрике недоверчиво взглянули на Рамона, затем на своего пленника, затем снова на Рамона. Наконец Галиндо убрал ногу с груди француза. Тот поспешил удрать, а Энрике вложил меч в ножны.

Мы продолжали готовиться к бою, время от времени поглядывая на Галиндо и Энрике со смесью беспокойства и уважения.

— Рамон, а какую награду получит тот, кто убьет больше всего неверных? — спросил Панчо Жерес.

Панчо был хорошим воином — опытным фехтовальщиком, прекрасно выступавшим на рыцарских турнирах, однако его самомнение значительно превышало его способности. Он пытался заставить остальных называть себя Эль Сидом и даже предлагал мне ремень из хорошей кожи за то, чтобы я его так называл и убедил Андре поступать так же. Кончилось тем, что мы стали называть его Эль Сидиота — Идиот.

— Просто сражайся, Панчо, — ответил Рамон. — Предоставь Господу подсчитывать мертвецов.

Поверх кольчуг мы надели свои белые накидки. Я крепко сжал в кулаке платок, полученный от Изабель в саду поместья Корреа, и сунул его под кольчугу, ближе к сердцу.

Когда мы облачились в доспехи и взяли оружие, Рамон повел нас к братьям госпитальерам. Барон Берньер объезжал свое войско, высоко сидя в седле, — он был красавцем с прекрасными волосами песочного цвета, доходившими до плеч, и светло-каштановой, коротко стриженной бородой. Каждое утро он немало времени уделял своему туалету. В Акре он появлялся в трапезной в таком виде, будто ему предстоял обед с самим королем: одежда выглажена, волосы умащены маслом и блестят. Я слышал, как один из его рыцарей шепотом называл своего господина «незапятнанным». К этой кличке явно примешивалась ирония, нелестная для командующего несколькими сотнями рыцарей, особенно учитывая, что он совсем недавно прибыл в Левант и еще не проявил себя в бою. Главным его козырем были семейные связи: барон приходился братом Франсуа Берньеру — архиепископу Парижа. Даже в утро штурма я видел, как барон, сидя у своего шатра, приводил в порядок брови, а его оруженосец держал перед ним зеркало.

Естественно, барон не был воином — даже я, никогда не участвовавший в сражении, это понимал. Он был слишком хорош собой.

Однако, по словам дядюшки Рамона, главное достоинство барона заключалось в том, что он, не будучи воинственным, умел окружать себя воинственными людьми, включая нашего великого магистра — дядюшку Рамона.

По приказу барона Берньера орден Калатравы составил отдельный отряд, входивший в состав полка госпитальеров.

Гонец из лагеря дона Фернандо донес барону Берньеру и Рамону, что войска дона готовы начать штурм с противоположной стороны крепости.

Рыцари Калатравы стояли за баллистами вместе с госпитальерами, оттачивая мечи и в последний раз поправляя свои доспехи. Рядом с войском высилась осадная башня и словно наблюдала за нашими приготовлениями, ожидая, пока ее заполнят воины.

Баллисты — все двенадцать — под покровом ночи подтащили поближе к крепости, туда, откуда можно начать стрельбу. Телеги, полные камней, стояли рядом с орудиями.

Сорок воинов и инженеров под предводительством капитана управляли осадными сооружениями.

Как девушка восхищенно следит за рыцарским поединком, так и мы наблюдали за артелями госпитальеров, готовивших и заряжавших орудия. Никогда прежде я не видел таких машин — баллисты были созданы лучшими инженерами Акры. Длинный, посыпанный песком брус балансировал на металлической основе; более длинная его часть была притянута к земле, готовая в любой момент рвануться вверх, в привязанном к ней кожаном мешке лежал большой камень. С другого конца бруса свисало несколько веревок, за которые нужно было дернуть одновременно, чтобы вытолкнуть снаряд. На каждом брусе было вырезано название, данное каждой артелью своему орудию, — «Священник», «Лев», «Париж», «Апостол».

Когда первые лучи солнца позолотили железные шлемы рыцарей-госпитальеров, началась стрельба. Мы слышали, как камни со свистом рассекают воздух и исчезают в облаках. Но в следующую секунду они обрушивались на стены замка с жутким, нестерпимым грохотом. Сарацины отвечали градом стрел, но стрелы не долетали до наших позиций.

Стрельба из баллист не прекращалась ни на одно мгновение. Свист летящих к замку камней пугал даже христианских рыцарей, находившихся в противоположном направлении. Я взглянул на стоявшего справа от меня Андре: он в изумлении следил за невероятным зрелищем.

— Пресвятая Дева Мария, — произнес он едва слышно.

Сарацинские лучники, видя, что цель слишком далека, покинули свои посты. Невероятно, но стены продолжали стоять. Полуразрушенные, расколотые, потрескавшиеся, они стояли. И вдруг неожиданное происшествие заставило барона Берньера изменить план сражения.

В стене внезапно появилась огромная брешь. Судя по тому, как она выглядела, нам следовало сразу заподозрить неладное — ее края были на удивление ровными и шли параллельно друг другу, словно кто-то вырезал отверстие ножом. Почувствовав близость победы, барон приказал одному из своих приближенных атаковать замок с отрядом рыцарей, и вот конные госпитальеры — около восьмидесяти человек — осторожно, не встретив никаких препятствий, приблизились к бреши. Рамон, стоявший прямо передо мной, почуял подвох.

— Барон, — обратился он к командиру, — отверстие слишком ровное. Отзовите ваших людей. Нам следует придерживаться первоначального плана, и тогда осадная башня доставит нас прямо к крепостным стенам.

Барон добродушно улыбнулся Рамону, но не внял его словам.

— Никогда не думал, что увижу, как великий магистр ордена Калатравы потеряет самообладание в самый разгар битвы, — сказал барон.

С того места, где мы находились, мы могли наблюдать, что происходит за брешью. Вот рыцари-госпитальеры въехали в разверзшуюся дыру, и очень скоро мы услышали их ликующие крики. Лошади победно били копытами в пустом внутреннем дворе.

«Слава Господу!» — раздались возгласы из замка, подхваченные нашими братьями снаружи. Враги как будто растворились в воздухе.

Барон торжествующе взглянул на стоявшего рядом дядюшку Рамона.

— Возможно, друг мой, — сказал барон, — неверные поняли, что нет смысла противостоять войску, которое настолько сильнее их.

И похлопал дядюшку Рамона по спине.

И тут брешь заслонили стальные ворота высотой около двадцати футов.

Рыцари оказались в ловушке и в смятении и ужасе за метались по двору. Сарацинские воины вновь появились на стенах, но смотрели они не в нашу сторону, а на пленников внутри крепости.

Победные крики госпитальеров смолкли не сразу. Многие не сразу поняли, что случилось. Первыми почувствовали опасность лошади: они принялись вставать на дыбы, брыкаться и отчаянно ржать. А сарацины словно наслаждались их мучительной растерянностью. Несколько минут они ничего не предпринимали против своих врагов, которым очень скоро предстояло осознать чудовищность своей стратегической ошибки. Сарацины сами разобрали стену, соблазнив рыцарей госпитальеров и их командующего видимостью легкой победы.

Я взглянул на Рамона. Глаза его были закрыты, но по зловещему выражению его лица я догадался, какая участь ожидает наших собратьев. Восемьдесят рыцарей, с которыми мы делили еду и кров на протяжении почти четырех месяцев, ждала страшная смерть. Их заманили в крепость, где они должны были стать живыми мишенями для опытных сарацинских лучников, засевших на стенах с арбалетами в руках.

Когда в воздухе засвистели стрелы неверных, пронзавшие доспехи, мы поняли, что началось избиение. Один из пленных рыцарей бросился на железные ворота и обрушил свой меч на стальные прутья, эхо разнеслось по долине — отчаянный, но безнадежный жест. Его лошадь подстрелили, и он пытался встать. Я видел, как он схватился руками за прутья, и тут сзади в него ударила стрела. Он резко подался вперед, его руки проскользнули в отверстия решетки, так что тело не упало, повиснув на воротах.

Мы беспомощно наблюдали за происходящим, боясь взглянуть друг другу в глаза, словно каким-то образом были повинны в происходящем или могли остановить кровопролитие. Но что мы могли сделать?

Дядюшка Рамон заставил пехотинцев, управлявших баллистами, возобновить стрельбу. Он с силой встряхнул нескольких капитанов, но те стояли как парализованные, прислушиваясь к отчаянным крикам своих товарищей, которые звали на помощь, вопили от боли и испускали предсмертные стоны. Но вот все смолкло, и наступила тишина.

У барона Берньера был такой вид, будто он вошел в горнило ада и увидел там себя самого. Рамон попытался привлечь внимание барона и заставить его думать о предстоящей битве.

— Барон, вы наш командующий, — сказал Рамон, — мы ждем ваших приказаний.

Но барон молча смотрел вперед, через голову Рамона, с отсутствующей улыбкой на устах.

— Барон, — эти слова Рамон выкрикнул ему в лицо, — я советую пустить в ход осадную башню!

Он повторял свое предложение до тех пор, пока барон в конце концов не кивнул, словно отмахиваясь от докучливой мухи.

Не успел Рамон отправить Роберто с приказом, как в наш круг спотыкаясь вошел один из гонцов дона Фернандо. В сопровождении одного из рыцарей-госпитальеров он приблизился к барону Берньеру и Рамону — его дикий взгляд говорил о том, что он еще не оправился от зрелища только что случившейся бойни. Он доложил, что первое стенобитное орудие дона Фернандо подожгли сарацины, вылив на него с крепостных валов кипящее масло.

— Однако второй таран на месте, — объяснил гонец. — Дон Фернандо уверен, что он сумеет обеспечить ему прикрытие своих лучников.

Гонец ждал ответа, но барон испуганно смотрел на него, словно ему явился призрак одного из только что погибших рыцарей. Наступил очень неприятный, неловкий момент — отважный гонец был ошарашен таким приемом. Когда стало ясно, что барон не ответит, заговорил Рамон.

— Передай дону Фернандо, — сказал он, — что наши жизни зависят от его успеха. Дай гонцу воды, Роберто. Отошли его назад к дону Фернандо с сообщением о временной неудаче, которую мы потерпели.

После ухода гонца барон Берньер покачнулся и чуть не упал. Дядюшка Рамон едва успел его подхватить и усадил среди госпитальеров.

— Милорд, с вашего позволения я возьму командование на себя, пока вы не оправитесь.

Барон не ответил, и окружавшие его рыцари, включая его заместителей, подчинились решению Рамона. Они стояли, опустив глаза, явно смущенные поведением своего командира.

Рамон отдал распоряжение полковнику Пьеру Делакорту, первому заместителю барона, подготовить артели госпитальеров к продвижению осадной башни. Пешим госпитальерам он велел отнести глиняные чаши с греческим огнем к передней линии баллист.

Греческий огонь был изобретен в Византии около шестисот лет назад. Наши братья греки трепетно хранили секрет его состава, пока мусульмане не украли или просто случайно не обнаружили его уже в нашем столетии. Он состоит из серы, селитры и масла, которые смешиваются в глиняных чашах. В Калатраве дядюшка Рамон рассказывал нам о его разрушительной силе — ему пришлось испытать на себе этот огонь во время неудачной осады сарацинами Маргата. В то время Рамон был рыцарем ордена и защищал крепость от египетской армии. Осада длилась целых полгода, и изголодавшиеся рыцари были вынуждены есть сначала своих коней, а потом и умерших товарищей. По словам Рамона, один из священников ордена издал особое постановление, позволявшее потреблять в пищу мертвых ради спасения живых — сам священник, однако, отказывался прикасаться к христианской плоти и умер спустя несколько дней. Его тело стало жертвой его же собственного указа.

Перед штурмом Маргата сарацины обстреляли замок греческим огнем, который взорвался, выпустив облако огня и дыма. Несколько товарищей Рамона погибли в пламени, другие задохнулись от дыма. Защитники готовы были уже сдаться; сарацины подкатили свое осадное орудие к одной из крепостных башен, и их воины начали взбираться на стену по приставным лестницам. Когда Рамон уже забормотал прощальную молитву, орудие неверных вдруг загорелось, лестницы упали и поднимавшиеся по ним мусульмане полетели вниз.

Христианские саперы вырыли шахту под стенами замка, и когда осадное орудие оказалось на месте подкопа, оно просто провалилось под землю. Поскольку летний зной был в разгаре и завершался сезон военной кампании, сарацинские командующие решили отвести свое войско, осада была снята, и Маргат остался под властью христиан. Из начального состава защитников крепости — ста семидесяти пяти рыцарей — в живых остался двадцать один человек, включая дядюшку Рамона.

Не знаю, почему барон Берньер не захотел использовать греческий огонь, как только мы начали обстрел. Ему не терпелось разбить вражеские укрепления раньше, чем это сделает дон Фернандо, и он, видимо, считал, что каменные снаряды сделают это быстрее.

Дядюшка Рамон сказал, что мы вернемся к первоначальному плану сражения. Команды госпитальеров при баллистах продолжат обстреливать замок камнями, чтобы пробить брешь в западной стене, однако будут перемежать эти залпы с залпами греческого огня. Такой маневр сделает возможным штурм одной из башен замка с помощью осадного орудия. Рамон сказал, что греческий огонь вызовет неразбериху и панику внутри замка и отвлечет внимание сарацин от нашей атаки.

Как только греческий огонь отнесли на передовую и выстрелили им по замку, ход битвы кардинально переменился. Греческий огонь взрывался, окутывая все дымом, там и сям на стенах вспыхивал огонь — кое-где они были построены из дерева. Шум и смятение внутри замка воодушевили наших воинов, наконец-то стряхнувших с себя оцепенение после страшной гибели своих собратьев.

Когда осадное орудие подкатили к замку так близко, что оно оказалось в пределах досягаемости стрел сарацинских лучников, дядюшка Рамон отдал приказ рыцарям Калатравы подниматься на верхний этаж осадной башни. Мы должны были первыми нанести удар по крепостному валу, а госпитальерам следовало занять нижние этажи, чтобы потом прийти нам на подмогу.

Перед тем как войти в осадную башню вместе со своими людьми, дядюшка Рамон передал командование войском полковнику Делакорту, первому заместителю барона.

— Полковник, — обратился к нему Рамон, — приказываю вам оставаться в живых, чтобы руководить сражением.

— Рамон, — ответил полковник Делакорт, — моя жизнь, как и ваша, в руках Иисуса. Я надеюсь, что сегодня Он отнесется к нам обоим благосклонно.

Мы последовали за Рамоном в осадное сооружение гуськом, один за другим, затем поднялись наверх по веревочной лестнице, соединявшей этажи. Подъем был трудным из-за тяжести наших доспехов и оружия: каждый из нас нес на себе около шестидесяти фунтов. По мере продвижения наверх темнота сгущалась — единственным источником света был вход, от которого мы удалялись. Мы ободрали кожу рук о шершавый канат, и, поднимаясь, я чувствовал, как на моих ладонях выступают теплые капли крови. Когда мы достигли верхнего этажа, Рамон взял меня за руку и направил в передний левый угол помещения. Там я и стоял, ничего не видя и крепко сжимая в руках щит и меч.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем остальные рыцари заняли нижние этажи башни: мы слышали скрип сапог на деревянном полу. Перекрикивая гам, Рамон заговорил:

— Как только вы окажетесь на стенах замка, друзья, вам придется отведать много мусульманских угощений. Будьте по-рыцарски вежливы и попробуйте каждое блюдо. Не будем обижать наших хозяев, отказываясь от их лучших деликатесов.

Среди собравшихся прокатился нервный смех, закончившийся длинным, неестественным вздохом, — всех мучили потаенные страхи. Большинство из нас, наверное, погибнут при штурме. Когда опустят трап, рыцари ордена Калатравы первыми из христианских воинов ступят на стены замка. Наши потери будут очень велики, как всегда при первом штурме — обычно около пятидесяти процентов, а иногда и все сто.

— Я получил сведения от нашего шпиона, — продолжал Рамон, — о том, что в замке есть гарем. Он говорит, там содержатся самые красивые женщины Аравии. Возможно, мне удастся добиться особой милости от епископа Акры: позволения рыцарям-победителям насладиться прелестями местных красоток. Говорят, епископ очень понимающий человек и знает толк в таких вещах. А может, мне следует испросить благословения Папы? Что скажешь, Франциско?

На этот раз смех был более громким и продолжительным, искренним — даже самые набожные забылись и радостно присоединились к братству Рамона.

— Скажу спасибо, дядюшка Рамон, — отвечал я. — Если мне удастся выжить, я обязательно посещу этот гарем. Если удастся.

— Франциско, — сказал Рамон, — ты добрый малый. Но ты слишком много размышляешь. Твой подход к жизни слишком мрачен. Думаю, посещение этого гарема — как раз то, что тебе нужно. Я просто уверен в этом. Бернард…

— Да, дядюшка, — отозвался тот.

— Напомни мне, когда мы овладеем этой крепостью, что Франциско должен первым из рыцарей войти в гарем.

Рамон продолжал говорить, подшучивая над разными рыцарями, высмеивая изысканный гардероб барона Берньера:

— Странно, что он не надел свои золотые эполеты, готовясь к битве. В трапезной в Акре они были ему весьма к лицу. Ты согласен, Андре?

Он говорил о чем угодно, только не о предстоящем сражении. Слова Рамона, конечно, не прогнали страх. Ужас продолжал сковывать мое сердце, стоило мне подумать о том, что придется бежать вниз по трапу на крепостные валы. Однако жуткие минуты ожидания уже не казались такими долгими благодаря славной доблести Рамона, небрежному, бесстрашному тону его голоса.

Некоторые рыцари-ветераны, возможно, были столь же храбры, как Рамон, но они ревностно охраняли источник своей отваги, словно раскрыв его и поделившись с остальными, потеряли бы силу. Рамон же щедро предлагал свою храбрость, словно глубокую чашу, из которой все могли напиться.

Когда осадное сооружение заполнилось, пешие госпитальеры покатили башню вперед под все усиливавшимся огнем сарацинских защитников замка. Боковые деревянные щиты, утром приколоченные к сторонам осадного сооружения, трепетали словно крылья. Они защищали тех, кто был на земле, однако сарацинам время от времени удавалось подстрелить кативших нас воинов. Мы слышали стоны, вырывавшиеся из-за колоссального напряжения, слышали скорбные крики раненых и отчаянные призывы о подкреплении, по мере того как потери росли. Шум битвы иногда заглушал голос Рамона, но магистр продолжал говорить.

Башня двигалась мучительно медленно. Иногда она вовсе останавливалась. Я потерял счет времени и не знал, сколько мы провели в темном помещении — мгновения или дни? Я не имел ни малейшего представления, далеко ли еще до замка, насколько далеко мы продвинулись вглубь сражения. Мы то и дело слышали, как стрелы ударяют в башню, расщепляя дерево; иногда видели наконечник стрелы, высовывающийся из стены. Из-за горящих стрел внутри башни стало почти невыносимо жарко. Мы задыхались, жгучий пот стекал мне в глаза, но шлем сидел очень плотно, и я не осмеливался снять его, чтобы избавиться от болезненного жжения. В горле у меня пересохло.

Если бы конструкция загорелась, мы оказались бы в ловушке, и башня стала бы внушительным погребальным костром для рыцарей ордена Калатравы. Я размышлял, как сообщили бы в таком случае о нашей смерти в Испании. Не могли же там сказать, что мы погибли, так и не вступив в бой, — после всех тренировок, после того, как король Хайме лично потребовал нашего присутствия в Леванте… И после всего этого ни один неверный не погиб от меча рыцаря Калатравы? Нет, для нас бы выдумали более славный конец.

А как мои родители отнеслись бы к такому сообщению? Мою мать известие о моей смерти наверняка бы убило. Один сын погиб в воде, другой — в огне. Два мученика в семье. Мой отец отправился бы в еще более длительные и далекие странствия, переезжая с одного рыцарского турнира на другой. Но ему все равно не удалось бы убежать от страшной правды, что семя его уничтожено.

К счастью, огонь не проник внутрь башни. Вымоченные в уксусе шкуры, покрывавшие ее стены, и впрямь оказались эффективной защитой от горящих стрел. Однако сомневаюсь, что в аду было жарче, чем в нашем убежище.

Тихие слова одного из товарищей привлекли мое внимание. Я узнал голос — Энрике Санчес, юный любовник Эсмеральды, затянул погребальную молитву:

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться[10].

Энрике не дошел еще и до второго стиха, как большинство из стоявших поблизости рыцарей присоединились к нему. Хотя я не пел вместе с остальными, мне стало немного легче при звуке знакомых слов, которые звучали так размеренно и спокойно:

— Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…

Иногда под тихими водами скрывается целая буря. Я вспомнил о том, как Изабель барахталась подо льдом, вспомнил ее серые глаза, гладкую кожу рук, ее серебристые слезы. Ее шелковый платок лежал у меня на груди, пропитанный моим потом. А скоро, возможно, он пропитается и моей кровью. Интересно, что она сейчас делает? Упражняется в стрельбе из лука, болтает с крепостными?

— Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих…

Моих врагов — тех безвестных воинов, что ожидали меня на стенах. Рассудок может помутиться от страха приближающегося испытания, от терзающего предчувствия близкой смерти. Темнота внутри башни для многих моих товарищей должна была стать тенью стремительно надвигающейся гибели.

Рыцари с нижних этажей тоже присоединились к панихиде — погребальной молитве Энрике. То была песнь звезд, которым вскоре предстояло угаснуть навсегда. Башня ритмично раскачивалась под градом вражеских стрел под звуки этого пения.

Я слышал, как Рамон, стоя рядом со мной, нервно поправляет доспехи. Думаю, ему было не по себе от такой мрачной, безысходной молитвы. Наверное, он считал, что она может настроить нас на неверный лад, несовместимый с твердостью духа — а твердость духа была необходима для быстрого жесткого штурма.

Однако Рамон не пытался остановить пение — думаю, ему и не удалось бы этого сделать. Вместо этого он начал петь сам. Его самоуверенный и твердый голос заглушил меланхоличный голос Энрике, словно бросая ему вызов, и постепенно Рамон сумел превратить горестную мелодию в боевую песнь. Молитва стала обращением к Господу, но молились мы не за собственные души, а за души неверных, которым вскоре суждено было погибнуть от наших мечей.

Когда мы услышали крики сарацин — странные, певучие слова — и ощутили отчетливый запах серы от взрывов греческого огня, мы поняли, что находимся совсем рядом с замком. Меч дрожал у меня в руках, с лязгом ударяя о кедровые планки. Я сжал рукоятку обеими руками, но не смог унять дрожь.

«Я умру, — думал я. — Мы с Андре присоединимся к моему брату еще до исхода дня. Возможно, это может случиться уже через несколько мгновений. А вдруг мои ноги откажутся повиноваться, когда опустят трап? Должен ли я достичь крепостных стен, чтобы спасти душу Серхио? Должен ли убить одного из неверных? Или достаточно будет просто достойно умереть, чтобы душа моего брата вознеслась в рай? Хватит ли этого для моего собственного избавления? Господи, прошу тебя, дай мне силы послужить тебе».

Трап с глухим стуком коснулся стен башни, в наше убежище ворвался ослепительный солнечный свет. Я пытался хоть что-то разглядеть, но свет слишком резал глаза. Со всех сторон раздавались крики: «Вперед, вперед, вперед!» Стоявшие передо мной бросились к выходу. Первая волна рыцарей, высыпавших на трап, была встречена огнем из арбалетов, дикими возгласами, жуткими воплями. Наше убежище дало громадную трещину.

Когда глаза мои привыкли к дневному свету, я увидел трап: он шел вниз под легким наклоном и представлял собой толстую деревянную доску — десять футов шириной и пятнадцать длиной. Мост смерти. Выглянув из-за плеч других рыцарей, я увидел нескольких сарацин: они стояли на коленях, нацелив арбалеты на выход из нашего убежища. Каменная башня замка была круглой, зубчатой, чтобы capaцинские лучники могли целиться из арбалетов в отверстия между зубцами.

Наши рыцари один за другим появлялись на вершине трапа и бежали вниз как безумные, словно за ними по пятам гнался дьявол. Вот появился Галиндо Фанез, еще несколько часов назад грозивший мечом французскому слуге: он тяжело двигался по трапу, прикрываясь щитом и неуверенно поднимая меч. Тут же на щит обрушился град болтов и разорвал его в клочья, так что вскоре в руках рыцаря осталась лишь кожаная рукоятка. Следующие болты ударили в кольчугу, с визгом вонзаясь в железное облачение. Галиндо вдруг остановился и повернулся к осадному сооружению, словно что-то забыл, с ошарашенным, сбитым с толку видом, со скорбным смятением на лице.

Когда Панчо — Эль Сидора — ступил на трап, он замялся на долю секунды, внимательно всматриваясь в лица противников, и в тот же миг болт вонзился ему в шею. Из раны фонтаном забила кровь, стекая по краям деревянного трапа. Панчо рухнул на доски лицом вниз.

Следующим был Энрике Санчес. С болтающейся на шее кожаной подвеской Эсмеральды он бросился вниз по трапу.

— За тебя, Эсмеральда! — крикнул Энрике. — Со всей душой!

Ему выстрелили в живот. Он сделал несколько шагов по трапу и покачиваясь взошел на башню.

А внутри осадной громадины по-прежнему звучала команда «вперед!», тогда как снаружи, совсем близко, раздавались крики умирающих.

Рамон и его помощники справа от меня медленно продвигались к выходу. Мы с Андре старались от них не отставать.

Вот отверстие уже близко. Через несколько мгновений наступит наш черед. Я слышал шум отряда госпитальеров внизу: они поднимались по лестнице, чтобы занять место наших погибших товарищей.

И вот перед нами светлое, прозрачно-голубое небо. Мы появились в поле зрения врагов: около двадцати мусульманских арбалетчиков расположились по кругу через равные промежутки. Ни один из мусульман, кажется, не был ранен. Большинство из них как раз перезаряжали свои арбалеты.

Это был тот самый миг, о котором рассказывал нам Рамон во время наших упражнений в Калатраве, — «окно». По словам Рамона, требовалось во что бы то ни стало как можно быстрее преодолеть пространство, отделявшее нас от арбалетчиков. На расстоянии сарацины могли подстрелить наш одного за другим, но в ближнем бою им будет нелегко защищаться от наших тяжелых мечей. Если мы сумеем добежать до них прежде, чем они перезарядят свое оружие, мы получим неплохое преимущество.

Итак, Рамон с обоими заместителями ринулся вниз по трапу, и их полные ярости крики привели сарацин в замешательство. Мусульмане подняли головы, глядя на несущихся на них рыцарей, и тут на них, как ураган, обрушился меч Рамона. Вот уже одна голова покатилась вниз, расставшись с телом, и неверный замер в той позе, в какой его настигла смерть, — держа свой арбалет. Он так и остался стоять, будто потеря головы была для него лишь временной неудачей. Раздавая удары направо и налево, Бернард и Роберто накинулись на врагов, стоявших сбоку, и успели добраться до них раньше, чем те подняли арбалеты.

Мы с Андре бежали следом. Дикие вопли Рамона эхом отдавались в моем сердце. Я рвался вперед, мне не терпелось пустить в ход меч. Пробегая по мосту, я глянул вниз, на землю, находившуюся в сотне футов от нас: там распластались по пыльной земле растерзанные тела моих собратьев.

Подняв голову, я бросился к тому мусульманину, который был справа от меня, — он как раз вставлял болт в свой арбалет. В незнакомом варварском крике я едва узнал собственный голос. Сарацин наконец взвел тетиву и, прежде чем поднять оружие, взглянул на меня; в его черных глазах читалось отчаяние. В следующую секунду мой меч обрушился на его голову, раскроив череп, словно кокосовый орех. Теплая серая жидкость брызнула, словно мирра, на мои пылавшие щеки.

Неверный рухнул лицом вниз, но слева другой сарацин целился в меня из арбалета. Я поднял щит, он выпустил болт, и тот медленно полетел ко мне. Прошло, кажется, несколько секунд, прежде чем болт достиг моего щита и легко пробил дерево насквозь. Наконечник остановился, почти коснувшись моей груди. Я отбросил щит и кинулся на врага. Он потянулся за своим кинжалом, но я уже пронзил его мечом: острое как бритва лезвие вошло в его тело так легко, как вошло бы в воду.

Вытащить меч оказалось гораздо труднее. Я попытался вытянуть его одной рукой, но внутренности убитого цеплялись за оружие, словно не хотели его отпускать. Отчаянно борясь с непослушным мечом, я заметил краем глаза, что один из сарацин мчится ко мне с секирой в руках. Я понял, что лучше оставить меч и отразить нападение кинжалом, однако кинжал — слабая защита против секиры, и я понадеялся, что все же сумею высвободить меч прежде, чем враг нанесет удар. Взявшись за эфес обеими руками, я поставил ногу на плечо убитого и потянул изо всех сил.

Сарацин оказался проворнее, чем я ожидал. Он подскочил ко мне раньше, чем я успел высвободить меч, и секира неверного уже готова была обрушиться на мою голову. Я весь напрягся в ожидании удара, будто мои мускулы могли противостоять острому лезвию. Мне не было страшно. Больше нет. Страх не исчез — он просто отступил, для него сейчас не было места.

Однако удара так и не последовало. Мой противник пошатнулся, выронил оружие и упал вперед, обхватив меня руками. Когда его объятия ослабли, а тело сползло вниз, через плечо мертвеца я увидел рукоять кинжала в его спине. Футах в десяти от нас стоял Рамон, вытянув вперед правую руку, словно указывая на эти странные объятия. Когда сарацин упал, я продолжал бороться, чтобы вытащить меч, и наконец высвободил ярко-красное лезвие.

Передо мной не осталось ни одного врага. Я обернулся и посмотрел на выход из осадного сооружения. То было славное зрелище.

Стрелы сарацин больше не угрожали ему. Наши рыцари бесстрашно выбегали из башни и вскоре расправились с несколькими сарацинами, еще остававшимися в живых. Одних зарубили мечами, других сбросили со стен башни. Крики обреченных эхом разлетались по долине, словно неистовый клич чаек.

Я упал на колени и закрыл глаза. Повсюду раздавались победные возгласы моих товарищей.

Блаженный Серхио. Я жив. Благодарю тебя, Господи. Спасибо, что дал мне смелости служить тебе.

Открыв глаза, я увидел дядюшку Рамона, опустившегося на одно колено. Он ласково гладил по голове одного из упавших рыцарей. То был Роберто, его охранник. Мертвый.

Рядом с телом Роберто лежал Энрике.

Он дышал тяжело и неровно, и вскоре его стоны привлекли внимание Рамона. Две стрелы торчали из его живота, кишки просачивались сквозь кольчугу, оставляя пятна на одежде. Он лежал в луже своих внутренностей и экскрементов, от которой исходил ужасающий тошнотворный запах!

Я тихо подошел, глядя в его мертвенно-бледное лицо.

Рамон взял его за руку.

— Кажется, Энрике, — мягко сказал магистр, — ты попадешь в гарем раньше меня. Оставь немного красавиц и на мою долю.

Энрике закашлялся, обрызгав лицо Рамона кровью.

Рамон наклонился над ним и крепко сжал его руку.

— Я горжусь тобой, — сказал он. — Ты дрался доблестно, Энрике. Я навещу твою семью и расскажу им о твоем героизме и самопожертвовании.

Не думаю, что Энрике слышал эти слова утешения. Он тяжело дышал и смотрел куда-то в облака, парившие над головой Рамона.

— Пожалуйста, попрощайтесь за меня с Эсмеральдой, — произнес умирающий. — Дайте ей пару монет. Я так с ней и не расплатился.

Рот Энрике открылся, лицо застыло, в глазах появилось отсутствующее выражение. Воистину, смерть мученика. Его последние слова уважения были обращены к шлюхе, сам же он лежал в собственном дерьме, таком вонючем, что мне пришлось отвернуться.

Рамон коснулся моей руки.

— Франциско, а где Андре? — спросил он.

Меня словно ударили обухом по голове, мое сердце бешено заколотилось. Я совсем позабыл об Андре. В последний раз я видел его, когда он бежал по трапу, крепко сжав зубы и подняв над головой меч.

Что, если он ранен? Или убит? Что я буду делать? Что скажу Изабель?

Я стал проталкиваться сквозь толпу рыцарей, хватая товарищей за белые туники. Я поворачивал их, вглядываясь в лица. Они что-то говорили мне, возможно рассказывали о битве, но их слова звучали словно издалека, так что невозможно было разобрать смысл. Я смотрел на тела, лежащие на башне.

«Нет, не может быть. Пожалуйста, Господи».

Я звал Андре, но никто не отвечал. Потом я поднял голову и увидел его.

Андре стоял на парапете, устремив взгляд на север, как будто рассматривал утесы далеких гор, подыскивая подходящий путь, по которому можно будет подняться и уйти за горизонт, подальше от кровопролития в Тороне. Порыв ветра словно наполнил пустоту у меня в животе.

Я снова позвал Андре. Он обернулся и посмотрел мне в глаза отрешенным взглядом. Его мускулистые руки были залиты кровью, белая накидка и лицо испачканы гарью.

— Франциско, — произнес он наконец.

Это обращение больше походило на вопрос, будто он с трудом узнал меня.

Мир переменился — ярость схватки; товарищи, забитые словно скот; легкость и самонадеянность, с которой мы убивали других; бурная радость победы. Надежда и страх, вырвавшиеся на свободу.

— Да, — ответил я. — Я здесь.

Я оставил Андре на парапете и направился к центру башни, туда, где Рамон с несколькими офицерами госпитальеров стояли тесным кружком на коленях. Они подсчитывали потери и обсуждали план дальнейших действий.

Рамон на окровавленных пальцах подсчитывал число убитых товарищей. Тридцать девять рыцарей ордена Калатравы погибли или были серьезно ранены при штурме. Сорок восемь из нас уцелели.

— Христос был милостив к нам, — сказал Рамон.

Сначала он велел нескольким офицерам из числа госпитальеров с помощью пехотинцев унести мертвых и раненых. Потом переключил внимание на битву. Рамон начертил импровизированную карту на каменном полу башни и стал разрабатывать план защиты. Каждый тыкал пальцем в невидимую диаграмму, словно она была нарисована на пергаменте.

— Сарацинам придется бросить основные силы на то, чтобы сдержать наше продвижение, — сказал Рамон. — Мы же не дадим им покоя, чтобы дону Фернандо было легче проникнуть в крепость с востока.

Прежде чем отдать необходимые распоряжения, Рамон еще раз обратил внимание на то, как устроена замковая башня. Он сказал, что в ней есть три входа — три точки, из которых сарацины могут контратаковать. Один вход представляет собой витую лестницу, высеченную в камне, она ведет в недра замка. Два других — лестницы-туннели по обеим сторонам башни, они ведут вниз к галереям, откуда сарацины патрулируют стены и поддерживают связь с другими башнями.

Рамон велел госпитальерам прислать двадцать лучших лучников.

— Поставьте пятерых на защиту каждой лестницы, — приказал Рамон. — Проходы очень узкие; думаю, по этим лестницам не смогут подняться одновременно даже двое, поэтому защитить их будет не сложно. Остальные десять госпитальеров будут обстреливать внутренний двор замка. Рыцари Калатравы отправят своих разведчиков на среднюю лестницу, чтобы проверить оборону сарацин внутри башни. Вопросы есть? — спросил Рамон с таким видом, что никто не осмелился вымолвить ни слова.

Один из госпитальеров поговорил со своим помощником, и тот бросился вниз, чтобы передать приказ Рамона. Не прошло и нескольких минут, как лучники госпитальеров уже поднимались на башню. Они выстроились вдоль парапета и принялись обстреливать внутренний двор замка, задавая сарацинам жару. Мусульманские воины, волоча своих раненых, бросились в укрытие, чтобы спрятаться под арками и колоннами, расположенными по периметру замка. Остальные лучники госпитальеров засели у каждого входа в башню и время от времени стреляли по сарацинам, пытавшимся выяснить, где именно сейчас находятся их враги.

Тем рыцарям Калатравы, кто не расслышал приказов дядюшки Рамона, о нашей миссии сообщили товарищи. Мы собрались в центре башни, вглядываясь в открывавшееся перед нами отверстие. Проход был темным, сверху виднелось лишь несколько первых узких ступеней, которые затем уходили в неизвестность.

Мы раздумывали над сложившейся ситуацией и ждали приказа Рамона спуститься вниз, как вдруг Маркос Вицен торжественно заявил:

— Дядюшка Рамон. Мы с Алехандро хотим первыми войти в этот проход.

Маркос и Алехандро были близнецами, большинство рыцарей даже не могли отличить их друг от друга. В Калатраве Рамон заставлял их носить на запястьях ленточки разных цветов, чтобы знать, кто из них кто. Маркос носил голубую ленту, Алехандро — красную. Однажды Алехандро признался мне, что из-за этих ленточек чувствует себя домашней скотиной, что его отец таким же образом помечал больной или ослабленный рогатый скот.

Мне братья вовсе не казались настолько схожими. У Маркоса щеки были чуть полнее, чем у Алехандро. Во время беседы Маркос смотрел человеку прямо в глаза, а Алехандро всегда опускал взор. Я поведал об этих мелочах Рамону в надежде, что это избавит братьев от ношения ленточек. Рамон добродушно рассмеялся.

— У тебя чувствительная душа, Франциско, — сказал он. — Тебе следовало бы избавиться от такой деликатности, пока мы не прибыли в Сирию.

Однако я заметил, что в следующие два дня Рамон приглядывается к братьям. Спустя неделю после нашего разговора Рамон объявил Маркосу и Алехандро, что им запрещается носить ленточки на запястьях.

Теперь, на башне замка, Рамон удивленно наклонил голову к плечу, глядя на Маркоса. Мы все были немного озадачены таким заявлением — не думаю, чтобы Маркос когда-нибудь вызывался добровольцем, он даже в орден Калатравы попал не по своей воле. У отца Маркоса и Алехандро было четверо сыновей. Старший становился наследником, второго сына отец отдал в церковь, а третьего и четвертого — близнецов — он отправил в армию Христа. В Калатраве было заметно, что воинская служба не очень-то по вкусу братьям: они всегда выполняли свои обязанности, но делали это чисто механически. Стоило нашим инструкторам отвернуться, как Маркос и Алехандро сбавляли темп, в чем бы мы ни упражнялись — в стрельбе из лука, в учебном бою, в беге. Маркосу гораздо больше нравилось играть на флейте, которую он хранил под матрацем.

Несмотря на свою нелюбовь к военной жизни, Маркос вызвался добровольцем сейчас, в Тороне. Воинов, которые в такой ситуации первыми спускались по лестнице, ждала непредсказуемая судьба. Зачастую они становились жертвой, и благодаря им товарищи узнавали о вражеских ловушках — смертоносных амбразурах, сквозь которые сарацинские лучники, оставаясь под прикрытием, обстреливали противника; деревянных лестницах, молниеносно убиравшихся под прикрытием темноты, так что рыцари падали и разбивались о каменные плиты.

Я решил, что, возможно, Маркос получил сильный удар по голове, и это сказалось на его рассудке. А может, в тот жуткий момент, когда осадное сооружение приблизилось к башне, он пообещал служить Господу более отважно в обмен на божественную защиту.

Рамон дал последние указания Маркосу и Алехандро — внимательно слушать, что происходит в коридорах вдоль и над проходом, остерегаться смертельных отверстий, двигаться очень медленно и очень осторожно. Маркос и Алехандро внимательно слушали магистра, хотя и без того знали все, что тот скажет. Мы все это знали. Мы упражнялись в подобных спусках «в глубины вражеских замков» в башнях крепости Калатрава.

Итак, братья начали медленно спускаться, легко ступая по каменному полу и держа мечи наготове. Они прижимались к стене, чтобы видеть как можно дальше. Спустя несколько мгновений они скрылись из виду.

Мы сгрудились около входа, замерев в ожидании и вслушиваясь. Но из-за небольших стычек, которые вели госпитальеры, защищавшие башню, мы не могли ничего расслышать внизу. Довольно долго там царила тишина, и мы уже стали надеяться на благополучный исход. Я подумал, что, возможно, сарацин настолько обескуражил захват башни, что они не стали оборонять ее внутреннюю часть. Может, братьям удастся благополучно проникнуть в самое сердце замка.

Когда наконец раздался звук, его ни с чем нельзя было спутать: мы услышали, как стрела, выпущенная с близкого расстояния, пробила кольчугу и вонзилась в плоть. Раздался стон, а затем голос Алехандро — он звал Маркоса. По всей видимости, они спустились уже очень глубоко. Слова были едва различимы.

— Маркос! — кричал Алехандро. — Не двигайся! Я сейчас вытащу тебя!

Ненадолго наступила тишина, а потом мы услышали всплеск жидкости, будто на ступени вылили несколько ведер воды.

— Я ничего не вижу! — Вопль Алехандро был так страшен, что мороз пробежал по коже. — Я ослеп!

Значит, это было кипящее масло. Сарацины частенько использовали это средство против осаждавших, которые пытались взобраться на крепостные стены или пробить в них брешь, но я никогда не слышал, чтобы его применяли внутри замка. Неверные, видимо, решили сварить непрошеных гостей заживо.

Рамон схватил Бернарда за одежду.

— Отправляйся за Алехандро, Бернард, — сказал он, — и немедленно возвращайся назад. Эта лестница — смертельная ловушка.

Лицо Бернарда не выражало ни страха, ни тревоги. Я никогда не мог понять этого человека: либо он мастерски скрывал свои чувства, либо у него их вовсе не было — идеальный солдат. Он бесшумно и проворно, словно призрак, двинулся вниз по ступеням.

— Алехандро, — крикнул Рамон в глубь прохода, — помощь идет!

Не успел Рамон договорить, как мы услышали взрыв пламени, шипение, потрескивание и душераздирающие крики Алехандро.

Рамон с силой ударил кулаком по каменному полу.

— Проклятье! — воскликнул он. — Будь они прокляты!

Крики Алехандро эхом разнеслись по замку, словно голос Ионы из желудка гигантского кита.

— Помоги мне, дядюшка! — взмолился он. — Я горю заживо!

— Алехандро, оставайся на месте, — крикнул Рамон в проход. — Тебе скоро помогут!

Еще через несколько минут Рамон забеспокоился. Он мерил шагами башню, расхаживая взад и вперед, словно обезумевший зверь в клетке; это заставляло нервничать рыцарей, привыкших к его самообладанию. Вот он остановился перед входом на лестницу и позвал Бернарда. Ответа не было. Помедлив немного, Рамон снова стал метаться туда-сюда. Вдруг он резко остановился и вытащил кинжал из ножен, привязанных к голени. Он сам спасет попавших в беду товарищей.

— Дядюшка, — остановил его Андре, — я вызволю Алехандро. Ваше место здесь, вы должны командовать вашими людьми.

Разумеется, Андре был прав. Рамон руководил защитой всей башни. Если бы он пропал или погиб, это стало бы невосполнимой потерей для остальных: они лишились бы предводителя. Но Рамон не хотел подвергать Андре или любого другого менее опытного рыцаря опасностям, поджидавшим в темноте прохода. Поэтому, не обратив внимания на слова Андре, он продолжал готовиться к спуску, привязывая к руке деревянный щит.

— Дядюшка, — громче сказал Андре. — Вниз пойду я!

— Нет, — ответил Рамон, даже не взглянув на него. — Я бывал внутри проходов и поопаснее этого. Я скоро вернусь.

— Дядюшка Рамон, — вмешался я, — вы не можете оставить своих людей. Мы с Андре спасем Маркоса и Алехандро. Мы справимся. Для этого нас и готовили, верно?

Рамон бросил на меня раздраженный взгляд.

— Дядюшка, Франциско прав, — сказал Андре. — Вы не можете оставить людей без командира. Неужели вы доверите нас барону Берньеру?

Вопрос Андре заставил Рамона прекратить приготовления. Он задумчиво оглядел группу собравшихся рыцарей — тех, кто выжил при штурме башни. Затем повернулся к нам спиной и направился к лучникам, которые продолжали методично обстреливать внутренний двор замка. Рамон посмотрел вниз, а рыцари Калатравы глядели на его широкую спину, ожидая решения. Всхлипывания Алехандро не умолкали, доносясь снизу, словно печальные аккорды.

Рамон подозвал одного из лучников, охранявших башню, и взял его лук. Затем вернулся в круг рыцарей и протянул мне колчан со стрелами.

— Берегись нападения сверху, из отверстия в потолке, — предупредил он. — Если такое случится, стреляй и убей врага, Франциско. Вложи меч в ножны, Андре прикроет тебя. Если сверху польется кипящее масло, пусть даже прямо перед вами, как можно быстрее бегите вверх по лестнице.

Мы с Андре двинулись ко входу в туннель. Рамон крепко обхватил нас обоих за плечи.

— Дядя, — подал голос Антонио де Фигуерес, — пусть они идут. Я не видел, чтобы кто-то стрелял лучше Франциско.

Антонио произнес эту похвалу в прошедшем времени, словно это была эпитафия, которой он чтил товарища, погибшего несколько лет назад. Тем не менее его слова возымели должный эффект. Рамон отпустил нас, и мы начали спускаться.

В туннеле было темно и прохладно. Влажная пленка покрывала стены, поблескивая в тусклом свете, струящемся от входа. Влажный мох пробивался меж каменных плит заплесневелыми дорожками. Мы с Андре спускались, меняясь местами — впереди шел то один, то другой.

Вскоре мы уже двигались в полной темноте. Шум битвы смолк. С потолка капала вода, эти звуки эхом отражались от стен. Я держал наготове взведенный арбалет. Наши нервы были напряжены до предела — мы ожидали нападения в любой миг и с любой стороны.

Мы часто останавливались и вглядывались в черноту, стараясь угадать направление туннеля, ощупывая шершавые стены. Вскоре я почувствовал, что неподалеку кто-то есть. Может, это притаился в засаде враг, а может, просто паук засел в своей паутине. Я осторожно вытянул руку, но не нащупал ничего, кроме воздуха. И все же я чувствовал, что мы не одни. Не успел я сделать следующий шаг, как прямо надо мной открылось узенькое оконце и темный коридор осветился лучом.

Я оцепенел, проклиная свои ноги, которые отказывались повиноваться.

В тот же миг я увидел, как из ослепительно яркого отверстия упала веревка: она обвилась вокруг моей груди, как лассо, которым опутывают дикую лошадь. Не успел я ничего сделать, как вокруг моей шеи затянулась петля и меня рывком подняли в воздух. Я хотел закричать, предупредить Андре, но веревка сдавила мне горло. Я болтал ногами, пытаясь зацепиться за какой-нибудь выступ в стене. Моя шея горела, в висках стучало, вены готовы были лопнуть от прилившей крови, глаза закатились.

Потом я упал, тяжело грохнувшись об пол, и покатился вниз по ступеням. Некоторое время я хватал ртом воздух и отчаянно кашлял, а переведя дух, увидел стоявшего надо мной Андре.

— Ты ранен? — спросил он.

Я ощупал ребра. Вроде все было цело. Но поскольку я еще не совсем пришел в себя, нельзя было сказать наверняка.

— Во всяком случае, я жив, — ответил я хрипло. — А почему веревка оборвалась?

Андре показал на свой меч.

— Ты болтался в воздухе, — пояснил он. — Мне пришлось нанести три удара, чтобы тебя освободить.

Он помог мне подняться, и мы медленно продолжили спуск. Теперь впереди шел Андре. Сделав всего несколько шагов, он отскочил назад и занес меч для удара. Я держал наготове лук. Прямо впереди мы услышали тоненькое поскрипывание, будто канат терся о ржавую ось.

Андре ткнул мечом вперед и коснулся покачивающегося тела Бернарда. О том, что это был именно он, мы догадались по кресту, вышитому на его накидке, — то был подарок его сестры. Рамон позволил своему заместителю носить такую накидку в виде исключения, хотя это являлось нарушением правил единой униформы. Бернарда повесили. Такая же участь ожидала бы и меня, если бы не вмешался Андре.

Бернард не добрался до Маркоса и Алехандро; этот бесстрашный воин болтался, словно некая безделушка в богом забытом алькове далекого кафедрального собора. Я вытащил кинжал и потянулся, чтобы обрезать веревку, на которой он висел. Андре остановил меня.

— Оставь его, — прошептал он. — Если тело упадет, сарацины будут точно знать, где мы находимся.

Я послушался, хотя подозревал, что неверные и без того прекрасно знают, где мы, и следят за каждым нашим шагом. Стоны Алехандро подгоняли нас. Его голос звучал все ближе.

Преодолев очередной виток лестницы, мы наткнулись на Маркоса и Алехандро. Зрелище было кошмарное. Свет, пробивавшийся сквозь отверстие в потолке, освещал тела братьев. Маркос был уже мертв: несколько стрел торчало из его груди и плеч. Одна вонзилась прямо в его бритую голову и торчала оттуда, словно нелепое украшение. Он сидел на каменном полу, держа шлем в руках — видимо, он снял его, чтобы лучше видеть в темном туннеле.

Алехандро лежал на спине. Волосы его выгорели до угольков, брови еще дымились. Глаза его ничего не видели, одежда превратилась в кучу пепла.

— Кто здесь? — спросил он знакомым, но едва слышным голосом.

Мы ответили не сразу, так как боялись привлечь внимание сарацин. Но Алехандро был в отчаянии и ужасно напуган, и Андре сжалился над ним.

— Кто здесь? — снова просипел несчастный. — Святой Петр или Люцифер?

— Ни тот ни другой, Алехандро, — ответил Андре. — Это мы, Андре и Франциско. Мы вынесем тебя отсюда в безопасное место.

— Нет, Андре, — сказал Алехандро, — со мной все кончено. Умоляю, дай мне умереть.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил Андре.

— Боль невыносима, — продолжал Алехандро. — Сжалься надо мной.

Он плакал иссохшими слезами.

— Это невозможно — то, о чем ты просишь, — ответил Андре.

Но это было возможно. Я натянул тетиву лука и закрыл глаза. Затем пустил стрелу, и стенания Алехандро смолкли. В туннеле воцарилась жуткая тишина.

Жизнь Алехандро оборвалась от моей руки, но я не чувствую раскаяния. По крайней мере, за этот поступок. Возможно, Алехандро прожил бы еще пару дней, но не больше. То не было бы ни доблестью, ни состраданием — продлить его жизнь, а точнее, медленную смерть.

Источник света находился в десяти футах от нас, над нашими головами: там был выдвижной люк, сквозь который сарацины напали на близнецов. Тело Маркоса распласталось прямо под люком. Алехандро находился футов на семь выше. Превратившись в пылающий костер, он немного прополз вверх по ступенькам, прежде чем рухнуть на каменные плиты. Мы увидели блестящую поверхность ступеней, на которые попало масло, и тянущийся вверх страшный пепельный след, оставленный Алехандро. Факел еще горел, валяясь на ступеньках — неверные сбросили его на Алехандро после того, как ослепили рыцаря кипящим маслом.

Два металлических листа, выступавших из потолка, закрывали от нас отверстие. Сквозь него пробивались лучи света, позволявшие видеть отвратительное, изуродованное лицо Алехандро — серая кожа, покрытая волдырями, все еще тлела. В полумраке мы заметили, как на том месте, где пламя преследовало Алехандро, поднимается дымок…

Из люка над нашими головами доносились звуки, какие люди обычно издают, выполняя тяжелую физическую работу. Слышались возгласы разочарования на чужом языке. Видимо, крышку люка заело, и сарацины изо всех сил пытались задвинуть ее поплотнее, чтобы лишить нас последнего источника света и возможности до них добраться. Мы с Андре поняли, что медлить нельзя: сарацины были уязвимы лишь до тех пор, пока люк оставался приоткрытым, когда же он закроется, враги снова станут для нас невидимками, а мы — слепыми и беззащитными.

Шепотом и жестами мы с Андре обсудили план. Андре должен будет проскользнуть под отверстием. Мы подсчитали, что освещенный участок лестницы составлял приблизительно восемь шагов, а остальную лестницу неверные видеть не могли. Если Андре станет перепрыгивать через две ступеньки, его будет видно не больше нескольких коротких мгновений — за это время, по нашим расчетам, он сможет преодолеть освещенное место. Своим маневром он привлечет сарацин к отверстию, те откроют стрельбу по движущейся мишени, но и сами превратятся в мишень. Мы надеялись, что стремительность Андре застанет наших противников врасплох и стрелы его не заденут. Когда же неверные кончат стрелять, я тихонько спущусь вниз, держа наготове лук, и выстрелю прямо вверх, в открытый люк. Одна стрела — жизнь одного из неверных; этого будет достаточно, по крайней мере пока. А потом я скользну дальше, в безопасную темноту.

Мы осторожно спустились по ступеням и остановились прямо перед солнечными полосками на полу, напрягая слух, чтобы уловить любое движение сарацин над нами. Но шум прекратился, и это было плохо — враги знали, что мы рядом, и ждали нас. Я натянул тетиву. Андре готовился к рывку вниз по лестнице — он покачивал головой, словно устанавливая ритм для бега. В следующий миг он уже ворвался на освещенные ступени.

Он пробыл там всего несколько секунд, похожий на оленя, преодолевающего снежные сугробы под пристальным взглядом уставшего охотника.

Когда Андре очутился в освещенном опасном месте, я услышал сверху вопли, щелканье тетивы и свист стрел. Я не видел, достигли ли стрелы своей цели. Андре мчался вниз, торопясь скрыться в темноте.

Как только град стрел иссяк, я спустился прямо под люк, опершись о стену, чтобы удобнее было целиться. Глядя туда, откуда струился свет, я увидел размытые силуэты мусульман, склонившихся над отверстием. Я выпустил стрелу, и она прошла между двумя металлическими щитами. Я быстро бросился вниз по лестнице, и прямо у меня за спиной несколько стрел рикошетом отлетели от каменного пола. В следующую секунду раздался стон одного из сарацинских воинов, прозвучавший для меня гимном отмщения.

Как только мы миновали люк, наверху начался переполох. Мы слышали торопливые шаги над нашими головами: быть может, сарацины спешили предупредить товарищей, находившихся ниже, о нашем присутствии или посылали за подкреплением. Мы не собирались дожидаться прибытия их свежих сил.

Андре был ранен: из его мощного предплечья торчала стрела. Рана казалась неопасной, если наконечник не был отравлен. Выпущенная с близкого расстояния, стрела проткнула руку насквозь, наконечник торчал с другой стороны. Но это и к лучшему — так будет легче вытащить ее, когда придет время.

Андре обеспокоенно посмотрел на стрелу, но даже не поморщился от боли. Он был очень храбрым.

Я взял его за руку и понюхал металл наконечника: не пахнет ли ядом? Нет, ядовитого запаха не ощущалось. Я знаком велел Андре присесть на ступени и, когда он сел, быстрым ударом кинжала отсек конец стрелы. Андре осыпал меня проклятиями сквозь стиснутые зубы. Я оторвал полоску ткани от своей накидки и крепко обвязал вокруг раны. Саму стрелу можно было вытащить позже.

Мы продолжали спуск, как вдруг ужасный взрыв сбил нас обоих с ног. Каменные плиты, устилавшие стены, заскрипели, заскрежетали друг о друга, с потолка посыпались камни. Это напоминало землетрясение. Словно сам Господь Бог устал от ужасных зрелищ и решил похоронить обе армии под грудами камней.

Когда все стихло, мы поспешно бросились вниз. Нам не терпелось выбраться из этой темной могилы, которая вот-вот должна была рухнуть. И вот за очередным витком мы наткнулись на выход — открытый дверной проем. Я перекинул лук через плечо, вытащил кинжал и пошел вниз, чтобы проверить обстановку. Там оказался небольшой балкон, выходивший на внутренний двор замка. На балконе стоял сарацинский стражник, он смотрел в сторону, опершись руками о перила.

Я вернулся к Андре.

Мы решили, что лучше всего будет заманить сарацина в проход. Андре бросил свой меч поближе к двери; оружие ударилось о камень, и гул разнесся по всей лестнице. Как мы и думали, шум привлек внимание сарацина, и неверный бросился прочь с балкона, держа наготове меч. Сначала он взглянул вниз. Затем вверх — на меня с Андре. Он даже не удивился и стал произносить странные слова, возможно приветствие.

Я выстрелил ему в грудь.

Он повалился назад, через мгновение перевернулся на живот и пополз к балкону. Я снова выстрелил — на этот раз в спину, между лопаток. Его голова со стуком ударилась о каменный пол.

Расчистив себе путь, мы подошли к двери, ведущей на балкон, и осторожно выглянули наружу. Нам открылся прекрасный вид на внутреннюю часть замка, и мы поняли причину грохота. Стенобитное орудие дона Фернандо разнесло в щепки ворота крепости. Его рыцари въезжали через проем, топча пеших сарацин, раскалывая им черепа, раздирая плоть и сухожилия, давя наших врагов, словно букашек. Мусульманские защитники в страхе разбегались в поисках укрытия.

Сам дон Фернандо в развевавшейся по ветру пурпурной накидке следовал во главе войска. Лейтенанты пытались прикрыть его со всех сторон, но он ехал слишком быстро, и они за ним не поспевали. Он рвался вперед, в толпу защитников крепости, словно Моисей, идущий по Красному морю. Дон Фернандо умело размахивал мечом, прорубая дорогу к каждому укреплению замка, сметая все на своем пути.

Наконец он подъехал к мечети, разгоняя неверных, искавших укрытия в этом святилище. Один из сарацин спрыгнул со второго этажа на лошадь дона; я увидел мусульманина и крикнул, чтобы предупредить дона Фернандо, но мои слова потонули в грохоте сражения.

То был смелый и ловкий маневр: сарацин оказался за спиной дона Фернандо и приставил кинжал к его горлу.

Скорее всего, дон Фернандо увидел нападавшего еще тогда, когда тот был в воздухе. Держа меч в правой руке, дон выставил его перед собой, чтобы блокировать удар мусульманина. Другой рукой он вытащил из ножен свой кинжал и ударил им прямо под ребра противника. Сарацин проехал еще несколько шагов, а потом упал с лошади и остался лежать в пыли, словно сброшенный с корабля ненужный груз.

Дон Фернандо выглядел истинным королем — лихой, непобедимый, словно Карл Великий, или Ричард Львиное Сердце, или король Луи Французский.

Для Андре и меня битва уже закончилась. Мы стояли на балконе, наблюдая за разгромом врага, не в силах оторвать взгляд от ужасных сцен и в то же время испытывая невероятное удовлетворение при виде истребления наших противников — убийц наших товарищей, тех, кто превратил Алехандро в живой пылающий факел, а меня — в палача. До начала осады неверным было предложено отступить, если они сдадут замок. Их предводители отклонили наше предложение, и теперь мусульманским воинам предстояло на своей шкуре ощутить последствия этого отказа.

Не знаю, в какой именно момент разгром врага приобрел иной характер — случилось ли это из-за какого-то события, или из-за отданного приказа, или из-за сигнала, или просто по молчаливому соглашению победителей. Однако вскоре победоносное завоевание превратилось в настоящую бойню, замок захлестнули крики отчаяния и невыразимого страдания. Я знаю, как это было, брат Лукас, потому что видел все сам.

Вслед за кавалерией на пыльный внутренний двор ворвалась разъяренная пехота. Мусульмане, пытавшиеся оказать сопротивление, были тут же зарублены мечами. Некоторые из тех, кто не сопротивлялся, все равно были убиты, но большинство было взято в плен. Им связали руки кожаной веревкой, а оружие, доспехи и медальоны отобрали, сорвали, украли. Все это стало добычей жадной толпы.

Наши воины выстроились в две шеренги в нескольких футах друг от друга — две колонны христиан. Они согнали в кучу своих мусульманских противников и прогнали их сквозь строй к западному крылу замка, как раз под нашим балконом. То и дело из толпы выбирали жертву, выдергивали из страшного шествия и разрывали в клочья, словно кролика, попавшего в волчью стаю.

В конце концов, оставшиеся в живых пленные — около шестидесяти человек — сбились в кучу в одном из углов замка. Они уже не были похожи на воинов, скорее на истерзанную кучку отчаявшихся людей. Остальные, убитые или раненые, лежали вперемешку с телами рыцарей-госпитальеров и с трупами рыцарских лошадей, погибшими в первую, неудачную атаку. Двор был усеян грудами мертвой плоти.

Полуденное солнце заливало неверным светом пленных мусульман.

Мы с Андре стояли на узком балкончике, будто завороженные часовые. Я чувствовал себя так, словно мы забрели на скамьи древнего Колизея и получили отличный вид на мрачное зрелище.

Подкрепившись вместе со своими приближенными в крошечной рощице фиговых деревьев в дальнем углу замка и слегка отдохнув, дон Фернандо направился к пленным. Пленники и их охрана повернулись к королевской свите, и над замком повисла ужасающая тишина, так что неторопливые шаги дона были слышны даже на нашем балконе. Казалось, каждый его шаг подтверждает страшный приговор.

Лейтенанты построили пленных в шеренги, а дон стоял неподалеку, разговаривая со своим окружением. Они пожимали друг другу руки, обнимались, поздравляли друг друга, повторяя: «Слава Господу».

И вот шесть рядов оборванных язычников выстроились на дворе замка. Дон Фернандо лениво прохаживался между ними, изучая каждого, то и дело задавая вопросы через переводчика, арабского христианина из Акры. Мы не слышали разговора, но, судя по дружелюбной манере дона, он, видимо, спрашивал, откуда сарацины родом и как зовут их родителей. Дон отобрал пятерых мусульман, седовласых, с более высоким званием, чем у остальных. Их вывели из замка. Они стали заложниками, за которых потребуют выкуп или убьют, если окажется, что их стоимость переоценили. Остальные пленные остались стоять, пока люди дона расставляли стулья перед их рядами. Дон сел в середине, в окружении своих офицеров. Я решил, что, возможно, мы снова станем свидетелями аукциона рабов. А может, падре Альбар, личный духовник дона Фернандо, сидевший справа от него, прочтет суровую лекцию неверным о муках вечного проклятия, ожидающих тех, кто отвергает Спасителя. Мы ждали, и пленные ждали тоже.

Прозвучали какие-то приказы, но оттуда, где мы стояли, не было слышно слов. Одного из мусульман подвели прямо к дону, как будто хотели, чтобы он засвидетельствовал свое почтение, и силком поставили на колени. Его губы двигались очень быстро: может, он молил о пощаде, а может, взывал к какому-нибудь языческому божеству. Один из рыцарей дона, вытащив из ножен сверкающий меч, медленно подошел сзади к коленопреклоненному. Воздух стал влажным и тяжелым, я вдыхал его мелкими, осторожными глотками.

В замке стояла абсолютная тишина, когда дон поднял руку и быстрым, стремительным рывком опустил ее вниз. Меч в точности повторил дугообразное движение. Чистый удар — и голова отделилась от тела, хлынула кровь, забила струей, зафонтанировала, словно горный ручей, вдруг изменивший направление. Один из оруженосцев с насмешливой ухмылкой поднял отрубленную голову с черными навыкате глазами, в которых застыло изумление. Оруженосец триумфально поднял руку, словно демонстрируя трофей толпе рыцарей и простых воинов, разразившихся неистовыми возгласами одобрения.

И вот вывели еще двух мусульман. Их выводили парами. Еще двух, и еще. Обезглавленные тела оттаскивали в сторону и громоздили друг на друга. Они переплетались между собой в нелепых объятиях.

Один из самых юных пленников, безусый юнец в разорванной одежде, когда его вели к месту казни, с горестным выражением лица поднял глаза к нашему балкону. Смотрел ли он на меня? Я не был в этом уверен. Я считал себя невидимым, но его немигающий взгляд словно проникал сквозь закрывавшую меня призрачную завесу. В его глазах читалось обвинение, будто я был ответственен за происходящее, из соглядатая превратившись в палача. Перед лицом этого ложного обвинения я попытался заявить о своей невиновности: «Я — слуга Божий, воин Христа. Я сражаюсь за своего брата, ради его спасения. Перед тобой — христианское войско, на которое возложена священная миссия — изгнать неверных из Святой земли, окропленной Его кровью».

Я открыл рот, собираясь произнести эти слова, выкрикнуть их. Но голос изменил мне, меня захлестнула волна непреодолимого, как прибой, смятения.

Я сунул руку под кольчугу в поисках платка, смоченного слезами Изабель, чтобы вспомнить другое место, другой мир. Но этот мир мучительно ускользал от меня.

Я опустил глаза и увидел кровь на своем мече, на своих руках, на своем плаще. Задержав дыхание, я стиснул зубы, пока боль не отступила, пока я снова не смог дышать.

Я опять взглянул вниз на пыльный двор, на мальчика, стоявшего на коленях, словно прихожанин перед священником в ожидании, когда тот положит плоть Христову ему на язык. Палач в роли священника. Меч опустился под шеей, вонзившись в плечо юноши, и мусульманин повалился на бок, словно подстреленный олень.

Рыцарь снова поднял меч и ударил. И опять промахнулся, раздробив ключицу. Звук от удара эхом разнесся по замку, как будто каменный снаряд из баллисты расколол стену. Лицо юноши исказилось, он взвыл от боли. Из рядов христиан, следивших за мрачным спектаклем из-за голов своих товарищей, раздался злобный смех. Палач пришел в неистовство и принялся рубить шею юнца; каждый удар сопровождался громким ревом толпы.

Когда голова язычника наконец покатилась, воины, окружившие место казни, одобрительно зашумели. Дон с властной улыбкой любезного хозяина оживленно аплодировал. Оруженосец, изображая шута, вплел пальцы в темные кудри и поднял голову казненного. Он раскрутил ее в воздухе став похожим на ветряную мельницу, и подбросил высоко вверх. Голова мальчишки на долю секунды повисла в воздухе, будто собираясь взмыть в небеса, но потом снова упала на землю, в толпу рыцарей и пехотинцев.

Пленных выводили по двое. Одна пара за другой. Я смотрел на них в оцепенении, совершенно раздавленный, уничтоженный.

* * *

Чтобы отпраздновать победу нашего войска, дон Фернандо организовал в замке полуночную мессу. Дядюшка Рамон отказался присутствовать на церемонии. Он сказал дону, что казнь безоружных мусульманских пленников порочит репутацию всей христианской армии и повлечет неминуемое возмездие, направленное против христианских пленников в мусульманских тюрьмах. По приказу дядюшки Рамона рыцари Калатравы удалились в свои палатки. Мы сидели вокруг костра и пили, празднуя победу. Мы пили, чтобы отпраздновать собственное спасение и заглушить воспоминания о мертвых и умирающих товарищах. Я стер с рук засохшую кровь, которая посыпалась мне в ладони медными кристалликами. Не сняв доспехов, я улегся спать на мягкой земле.

Проснулся я уже в темноте. Мое тело было готово к схватке, на губах ощущался жестяной привкус крови. В углу палатки горел фонарь, мои товарищи спали, похожие во сне на трупы: серые, с открытыми ртами, все еще окровавленные после боя. Я осторожно поднялся. Шея у меня затекла, спина болела.

Снаружи перед палаткой я увидел Андре. Он сидел на земле, подтянув колени к груди, и раскачивался взад-вперед. Я подошел к нему.

Андре смотрел в сторону замка.

Я сел рядом.

— Ты так себе это представлял, Франциско? — спросил он.

— Что «это»? — переспросил я.

— Войну.

— Я никогда об этом не думал, Андре.

Я потрогал свою шею в том месте, где в нее впилась веревка, — даже на ощупь чувствовалось, какая там тонкая кожа.

— Может, пройдемся? — предложил Андре.

Мы не обсуждали, куда пойти; не сговариваясь, мы двинулись к замку — туда, где казнили пленных. Нас неумолимо тянуло к месту кровопролития. Мы вошли, мимоходом кивнув рыцарям дона Фернандо и стараясь не обращать внимания на их пристальные мрачные взгляды.

На внутреннем дворе было светло как днем, настолько ярким был свет факелов и отражение этого света на желтых камнях. Мы остановились в тени свода арки, за колоннами, ведущими к мечети.

Тщедушный дряхлый падре Альбар произносил речь с деревянного помоста, спешно возведенного посреди двора. Позади падре сидел дон Фернандо, свет факела придавал его лицу свирепое выражение.

Пока падре Альбар читал отрывки из Священного Писания, пехотинцы тащили обезглавленные трупы и головы убитых через двор, мимо мечети, к огромному костру за стенами замка. За ними по грязи тянулся кровавый след. Падре указал на костер, проповедуя, предостерегая, делая мрачные предсказания, говоря о библейских чарах.

— «…И Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым»[11].

Пламя искрилось и шкворчало от свежей крови. От костра шел сладковатый, тошнотворный запах паленых волос и плоти; он пропитал нашу одежду и доспехи и преследовал нас потом несколько дней. Всю следующую неделю мы с Андре не могли есть мясо, настолько острыми были воспоминания об этом запахе.

После проповеди падре Альбар причастил христианских рыцарей. Они молча склонились и пили из серебряной чаши кровь Христа, темную и вязкую. Это были наши товарищи — отряд каннибалов во главе с доном Фернандо, чьи губы покраснели от крови принесенных жертв.

Мы с Андре не стали участвовать в ритуале. Но мы смотрели. Из-за мраморных колонн, окружавших мечеть, мы следили за дьявольскими тенями наших товарищей, которые навечно изменили свое обличье в едком дыме и пламени тысяч танцующих огней.

* * *

Допускаю, что рассказ Франциско о казни мусульманских пленников может встревожить моего чувствительного читателя. В самом деле, покинув келью Франциско вчера днем, я за ужином поймал себя на том, что не могу есть. Красные бобы в моей тарелке напоминали мне крошечные человеческие головы — кровавые останки обезглавленных в Тороне.

Аббат Альфонсо заметил, что у меня пропал аппетит.

— Брат Лукас, — сказал он, — вы не притронулись к еде.

— Да, аббат Альфонсо, — ответил я, — не притронулся.

Но на тот случай, если мой читатель решит вдруг проявить сочувствие к жертвам-язычникам, я позволю себе напомнить о постоянных жестокостях, совершаемых мусульманами не только по отношению к христианским солдатам, но и к мирному населению. Так было, например, в Антиохии, где сарацины убили женщин и детей. Я слышал многочисленные свидетельства о том, как орды неверных нападали на караваны паломников — язычники насиловали, истязали и убивали и молодых и старых.

Я не считаю, что подобные действия врага оправдывают или извиняют те крайности, которые позволяли себе христианские войска. Однако преступления язычников помогают нам понять праведный гнев, охватывающий некоторых христианских рыцарей, и рьяное, возможно даже слишком рьяное, возмездие христиан, которое те обрушивали на захваченных в плен мусульман.

Но давайте не будем уклоняться в сторону. Вернемся к той жестокой реальности, с которой столкнулись наши братья-воины в Леванте. Прошлым вечером, после ужина, я пересказал брату Виалу то, что поведал Франциско о расправе, учиненной в Тороне. Брат Виал терпеливо слушал, время от времени кивая, словно история была ему знакома. Когда я закончил, он поднялся и принялся ходить по капитулу.

— Когда мы захватили замок Бофорт, — сказал он, — у нас в плену оказалось более двухсот сарацинских воинов. Христианские командиры созвали собрание, чтобы решить судьбу пленных. Представитель госпитальеров призывал к немедленной расправе. Остальные командующие из практических соображений ратовали за выкуп язычников. Завязался жаркий спор. Я считал казнь жестокой и бессмысленной мерой и отдал свой голос в пользу тех, кто выступал за освобождение под выкуп. Госпитальеры оказались в меньшинстве, мы решили пойти на переговоры с неверными. В конце концов мы обменяли наших пленников на запасы еды, в которой очень нуждались, и на десять тысяч серебряных дирам. На эту сумму можно было содержать замок в течение целого года. Спустя две недели пятьдесят рыцарей-госпитальеров отправились в Акру для перераспределения северных территорий; меньше чем в миле от замка мусульмане устроили им засаду. Услышав шум битвы, я отправил отряд на подмогу, но, когда мы добрались до равнины, сорок семь рыцарей были уже мертвы. Трое уцелевших рассказали, что видели среди нападавших тех самых пленных, которых охраняли в тюрьме.

Брат Виал перестал ходить и пристально вгляделся в потрескавшееся каменное лицо позади меня.

— С тех пор я никогда не отпускал здоровых пленников, — сказал он. — Воин, освобождающий своего врага лишь затем, чтобы сражаться с ним на следующий день, — просто дурак.

Я пришел в некоторое замешательство, слыша, как мой наставник, обычно такой спокойный, высказывается столь резко по поводу этого неприятного вопроса. Иногда я забываю, что брат Виал провел большую часть своей жизни на войне.

Я никогда не понимал войны. Тысячу раз я читал Десять Заповедей. «Не убий». Кажется, очень простой наказ. Но, получив это предписание, израильтяне продолжали истреблять своих врагов. Они вырезали целые города и убивали всех жителей, чтобы завоевать, а затем защитить Святую землю. И делали они это с Божьего благословения и с Божьей помощью. Возможно, убийство может быть оправдано, если оно служит высшей цели. Мы, наследники библейских евреев, следуем по тому же самому пути — расправляемся с язычниками во имя Господа, спасая Его землю ценой собственной крови.

Безусловно, война таит в себе множество сложных проблем. Позволю себе сказать, что мы, духовенство, лучше других знаем рамки духовной борьбы между Богом и дьяволом, но мы не должны подходить с теми же мерками к поведению наших братьев — служителей меча, которые бьются на совсем других полях сражений. Сострадание и милосердие, прославляющие Бога в монашеской жизни, могут возыметь прямо противоположное действие на поле брани. Возможно, брат Виал прав, утверждая, что освобождение захваченных врагов не имеет ничего общего ни с милосердием, ни с состраданием, а является обычной глупостью. Думаю, Ричард Львиное Сердце понимал эту суровую правду. Захватив Акру в 1191 году от Рождества Христова, он приказал казнить все две тысячи пятьсот мусульманских пленных. Армия Ричарда искромсала пленников на куски на глазах Саладина и его мусульманского войска.

Богу известно, я не являюсь специалистом по военным стратегиям против неверных. Однако мне кажется: если вы решили вести священную войну против гонителей Господа, их нужно убивать. Очевидно, Франциско не согласен с этим четким утверждением, поскольку, судя по его описанию казней в Тороне, он осуждает действия дона Фернандо. Не понимаю, чего ожидал Франциско, согласившись вступить под знамена Христа. Неужели он думал, что армия Господа убедит мусульман оставить Святую землю, просто продемонстрировав им свою отвагу? Неужели он считал, что, если бы Дон Фернандо отпустил пленных, они бы оставили те земли, а мечи сменили бы на орала? И какая разница, убил ты своего врага во время штурма замка или позже, когда битва уже выиграна? В обоих случаях ты выполняешь одну и ту же миссию — убиваешь неверных, освобождая Святую землю от дьявольских отродий.

Честно говоря, я был несколько раздражен ханжеским отношением Франциско к поступкам принца Фернандо, командование которого принесло славную победу всему христианскому миру и Арагону. Посудите сами — нападение принца Фернандо отвлекло сарацин от позиций рыцарей Калатравы и наверняка спасло самому Франциско жизнь.

Войдя в келью Франциско на следующее утро, я не поздоровался с ним. Мне пришлось сдержаться, чтобы не прочесть строгую лекцию, которую я несколько раз повторял накануне вечером, — или, скорее, нравоучение, касающееся духовных опасностей лицемерия и неблагодарности.

— Быть может, Франциско, — начал я, устроившись на стуле, — сегодня нам следует сосредоточиться на твоих деяниях, а не пытаться очернить храбрых воинов — предводителей крестовых походов.

Франциско ничего не ответил. Он сидел, прислонившись к стене и закрыв глаза. Через минуту он встал, отошел в угол кельи и оперся о подоконник.

* * *

— Мы с Андре украдкой вернулись из замка к нашей палатке. Из лагеря все еще можно было увидеть красное пламя — костер, на котором сжигали наших врагов. Андре сел на свой матрац, что-то тихонько, едва слышно напевая. Я лег и закрыл глаза; вскоре меня поглотили вспышки и шипение пламени, и я окунулся в разгневанную ночь.

Когда я открыл глаза, темнота сменилась сероватым рассветом. Я услышал пение птиц, приглушенный разговор, который то удалялся, то приближался, и в конце концов — детский плач. Но не капризный, а жуткий, душераздирающий.

Нам сказали, что женщины и дети неверных покинули замок еще до начала осады. Я взглянул на лица товарищей, ища у них объяснения, но все они отводили глаза.

— Дядюшка Рамон, — позвал я.

Он спал.

— Дядюшка Рамон.

Он открыл один глаз.

— Надеюсь, ты разбудил меня по серьезному поводу, Франциско, — сказал он. — Я развлекался с темноволосой красавицей.

— Дети, — сказал я.

Рамон внимательно вгляделся в мое лицо, затем резко сел и вопросительно склонил голову набок. Лицо его потемнело, он вскочил на ноги и потянулся за кольчугой.

— Франциско и Андре, — приказал он, — мы возвращаемся в замок. Приготовьтесь к бою.

Рамон шел очень быстро. Нам с Андре пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него. Я проклинал свои трясущиеся пальцы, пытавшиеся застегнуть ремень. Мой меч лязгал о кольчугу. Крики становились громче, ужасные вопли отчаяния и боли.

Дорога к замку шла по грязи, то вверх, то вниз; земля была черной и еще дымилась, тут и там попадались выжженные пучки травы, похожие на крошечные тлеющие угольки.

Внезапно Андре остановился. Я наткнулся на него и подтолкнул вперед, но он не двигался с места. На лице его появилась неуверенная улыбка, он указал себе под ноги, на землю, словно увидел там нечто диковинное. Невесть откуда взявшийся синий цветок одиноко рос на этой бесплодной земле.

Когда мы подошли к воротам, мне пришлось протереть глаза и прищуриться, чтобы рассмотреть сквозь дымку странных «часовых», охранявших замок. Четыре головы на деревянных кольях, детские: три мальчика и девочка. На их лицах застыли жестокие гримасы, никак не вязавшиеся с их невинностью, а окровавленные глаза словно следили за нашими движениями. Я прошел мимо этих стражей как можно быстрее, Андре же остановился рядом с девочкой и нежно смотрел на нее, словно спрашивая маленькую головку, не хочет ли она пить. Я окликнул его, но он был занят воображаемой беседой. Мне пришлось вернуться под пристальными взглядами мертвых четырех «стражей» и оттащить Андре прочь. Вместе мы вошли в ворота замка.

Внутри крепости прогорклый запах впитался в каждую трещину, дышать было почти невозможно. В зловонном тумане звучали молитвы приговоренных. Истошные крики как будто поглощали цвета, мир виделся лишь в черно-белых красках. Краем глаза я заметил мелькнувшую фигурку обнаженной молодой язычницы. Она бежала, оглядываясь на невидимого преследователя, и я успел рассмотреть белую кожу на ее хрупких плечах. В следующее мгновение девушка скрылась из виду.

Рамон уже переговорил с одним из воинов у входа, и тот повел нас вдоль боковой стены к тщательно охраняемой комнате. Один из приближенных дона Фернандо сразу узнал Рамона и пропустил нас.

Из мебели в комнате были только длинный прямоугольный стол да деревянные скамьи; на беленых стенах — ни единого украшения. Дон Фернандо сидел во главе стола в окружении своих лейтенантов. От блюд с олениной исходил неприятный запах, очень похожий на запах гнили и смерти, пропитавший замок.

— Дядюшка Рамон, какая радость, — сказал дон Фернандо. — Полагаю, наши юные хозяева оказали вам хороший прием у входа в замок.

Лейтенанты дона радостно смеялись над своими страшными деяниями.

— Дон Фернандо, если вы имеете в виду четыре головы на кольях, то мы видели их, — мрачно ответил Рамон.

— Женщины и дети во время сражения прятались в подземном туннеле, молясь своим языческим богам. Мои солдаты обнаружили их вчера ночью после мессы. Юные Франциско и Андре, добро пожаловать, — продолжал дон Фернандо. — Вы теперь первые заместители Рамона? Воспользовались трагической смертью ваших товарищей? Я восхищен вашим проворством. Пожалуйста, проходите.

Я сделал шаг вперед и поскользнулся на склизкой лужице крови, оставшейся на каменном полу. Мне удалось удержаться на ногах и не упасть. Однако лейтенанты дона Фернандо, хотя и смотрели в тарелки, заметили мою неловкость и захихикали. Люди с подобным призванием никогда не оставляют без внимания никакое неожиданное движение, особенно в военное время.

— Дон Фернандо, — сказал Рамон, — я хотел бы поговорить с вами наедине об очень важном деле.

— Рамон, — отвечал дон Фернандо, — я доверяю этим людям свою жизнь. Можете говорить при них о чем угодно. Но сначала вы должны присоединиться к нашей праздничной трапезе. А потом поговорим.

— Дон Фернандо, — возразил Рамон, — я вынужден отклонить ваше приглашение. Мы здесь по делу.

— Какое может быть дело в такой славный день?

— Я выражаю протест против жестокого обращения с мусульманскими женщинами и детьми. Я прошу вас распорядиться о защите всех пленных и положить конец притеснениям мирных жителей.

— Притеснениям? — переспросил дон Фернандо. — Тебе известно о каких-либо притеснениях, Пабло?

Пабло Гонзалес, первый заместитель дона, сидел справа от него. Он взглянул на Рамона тусклыми карими глазами — они казались безжизненными, в них не проникал свет, они не выражали ни малейшего чувства.

— Нет, господин, — отвечал Пабло, — мне неизвестно ни о каких притеснениях.

И он вернулся к еде.

— А ты, Франциско, — спросил дон Фернандо, — видел чтобы кого-нибудь притесняли?

— Дон Фернандо, — ответил я, — я слышал крики невинных.

Губы дона Фернандо скривились в удивленной ухмылке. Он внимательно изучал мое лицо.

— Невинных? — переспросил дон. — Это слово мне чуждо, Франциско. Я всегда считал, что среди неверных не существует невинных. Может, нам следует посоветоваться с падре Альбаром по этому занимательному теологическому вопросу.

— Дон Фернандо, — сказал я, — под невинными я имею в виду мусульманских женщин и детей. Они не воины.

— Дон Фернандо, — вступил Рамон, — действия ваших людей порочат все христианское войско.

— Нет, Рамон, — резко ответил дон Фернандо, — ты ошибаешься. Давая право своим людям поступать так, я оказываю им честь. Они заслужили это, рискуя жизнью в великом сражении.

— Дон Фернандо, — сказал Рамон, — я не могу мириться с подобными действиями.

— Тогда отправляйся домой, старик, — ответил дон Фернандо. — Эта война не для тебя.

С этими словами дон Фернандо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и принялся за еду. Казалось, он забыл о нашем присутствии — чего нельзя было сказать о его людях. Они понимали возможные последствия такого обращения с великим магистром ордена Калатравы. Все лейтенанты дона перестали есть и подняли головы.

Дядюшка Рамон стиснул зубы, лицо его потемнело, вена на лысой голове бешено пульсировала. Он схватился за рукоять меча, и почти в ту же секунду люди дона Фернандо с грохотом смели тарелки и кружки со стола и тоже взялись за оружие, хотя и не вынули его из ножен. Они выжидательно посмотрели на дядюшку Рамона жаждущими крови глазами, а затем повернулись к своему хозяину, ожидая сигнала, как послушные собаки, желающие получить объедки с барского стола.

Я чувствовал на себе взгляды лейтенантов дона. Их глаза пристально изучали мои доспехи в поисках уязвимых мест. Я пересчитал возможных противников — двенадцать… Против нас троих. Нас изрубят на куски и оставят гнить в этой отвратительной яме.

Я нащупал рукоять меча.

Единственным звуком, нарушавшим тишину комнаты, был звук методичного жевания дона Фернандо. Он продолжал спокойно поглощать пищу, будто обедал в собственном замке и ему был безразличен ураган чувств, в любой момент готовый вырваться наружу.

— Рамон, — произнес дон Фернандо, не отрываясь от тарелки, — неужели ты так устал от жизни, что готов отдать ее ради нескольких мусульманских шлюх?

В наступившем молчании Рамон решал наши судьбы. Он посмотрел на меня и Андре — очень внимательно, будто оценивая наши жизни. Затем медленно покачал головой и убрал руку с эфеса меча.

Критический момент миновал. Люди дона Фернандо расслабились, хотя и продолжали краем глаза следить за Рамоном.

Рамон медленно развернулся, подавленный, уничтоженный, и покинул комнату; мы с Андре последовали за ним.

Мы вернулись в лагерь, не произнеся по дороге ни слова, не обменявшись ни единым взглядом. Мы никогда не говорили об этом происшествии и о том, что увидели в замке, ни друг с другом, ни с нашими товарищами.

Войдя в палатку, Рамон приказал своим людям готовиться к возвращению в Акру. Возможно, он надеялся, что мы перестанем чувствовать себя причастными к злодеяниям дона Фернандо, уехав подальше от Торона. Думал, что мы сможем перестать слышать сдавленные рыдания детей.

В тот же день мы отправились в путь, везя четверых раненых в крытой повозке. Двое из них умерли по дороге, мы похоронили их в полном вооружении на обочине. Наломав и связав веток, мы установили импровизированные кресты на могильных холмиках, прочли погребальную молитву и двинулись дальше. Могилы остались на милость местных падалыциков, никто из нас не оглянулся.

Через два дня мы добрались до Акры. Солнце еще не встало, улицы были пустынны. Мы прокрались в резиденцию госпитальеров, словно дезертиры, ощущая горький привкус бегства, похожий на горечь на наших запекшихся губах.

* * *

Мне было не по себе от рассказа Франциско о кровавых событиях в Тороне. Слушать об этих происшествиях бы невыносимо.

Покинув его келью, я почувствовал слабость и огромное волнение. Спускаясь по винтовой лестнице, я спотыкался на крутых ступенях.

Когда прозвонил колокол, я не пошел на молитву и весь день провел в своих покоях, читая и перечитывая рукопись, исповедь Франциско, карту его души. Я искал источник его одержимости, какой-нибудь след, который выведет меня из тьмы.

Однако я никак не мог сосредоточиться на написанном. Мои мысли возвращались к рассказу о Тороне, и чернила на пергаменте казались пятнами крови. Между строк мелькали картины сражения. Вот темная лестница, по которой Франциско спускается в глубь замка. Вот воины дона Фернандо врываются в ворота, давя разбегающихся сарацин. Вот голова маленькой девочки с чистыми гладкими щеками оливкового цвета, насаженная на кол.

Короче, я был в смятении и не находил себе места. Я решил отыскать брата Виала и спросить его совета. Я обнаружил его в капитуле, в полном одиночестве: он рассматривал цветы, сорванные на внутреннем дворе.

— Брат Лукас, — сказал он, — у вас такой вид, будто вы встретили привидение. Вам нехорошо?

— Брат Виал, — ответил я, — не могли бы мы поговорить об исповеди Франциско?

— Пожалуйста, брат Лукас, поделитесь своими опасениями.

— Боюсь, брат Виал, что Франциско совсем запутался.

— Вы совсем запутались, брат Лукас? — переспросил он.

— Нет, брат Виал, я говорю о Франциско. В своем рассказе о битве при Тороне он не может отличить действия христианских рыцарей от действий их врагов — неверных. Такое ощущение, что ужас охватил всех и вся.

— Война — крайне неприятное явление, брат Лукас.

— Я весь день перечитывал исповедь Франциско, — продолжал я. — Я прочитал его рассказ о сражении при Тороне, наверное, раз десять. Я искал карту его души, какой-нибудь проблеск света, но ничего не нашел. Это больше походит на карту ада.

— О каких картах идет речь, брат Лукас? — спросил брат Виал.

— Простите, брат Виал?

— Вы упомянули какую-то карту, брат Лукас, — повторил он. — Разве монастырь получил новую партию манускриптов из Барселоны?

— Брат Виал, я говорю о более ценных вещах. Я имею в виду карту души Франциско.

— Карту души Франциско? — переспросил он.

— Брат Виал, вы, несомненно, помните нашу беседу менее пяти месяцев тому назад. Вы объяснили мне, почему записываете исповеди ваших подопечных. Вы сказали, что в рукописях можно найти карту человеческой души, карту, раскрывающую причину одержимости и таящую в себе путь к спасению.

— Ах, да, карта души, — проговорил брат Виал. — Помню. Я уже стар, и память иногда изменяет мне. Простите, брат Лукас.

— Брат Виал, я искал карту души Франциско в его исповеди. Но нашел лишь черноту.

— Брат Лукас, возможно, я оговорился во время той беседы. Я имел в виду карту души того, кто изгоняет демонов. Вашей души, брат Лукас, а не Франциско.

— Моей души, брат Виал? — спросил я.

— Да, брат Лукас, вашей души.

— Брат Виал, вы, должно быть, шутите?

— Брат Лукас, человеческая душа не предмет для шуток, — ответил он.

— Я уверен, брат Виал, абсолютно уверен, что вы говорили о карте души одержимого.

— Весьма интересная идея, брат Лукас, — сказал он, — но не моя. Я действительно записываю исповеди в самых тяжелых случаях. Когда же перечитываю рукопись, зачастую нахожу в ней, к своему удивлению, карту моей души, свою собственную исповедь. В определенных случаях, брат Лукас, изгоняющий злых духов должен изучить себя самого, предпринять духовное путешествие сквозь темные, нехоженые леса.

— Брат Виал, я совершенно сбит с толку.

— Брат Лукас, иногда необходимо сначала зайти в тупик, прежде чем отыскать верный путь.

Брат Виал медленно поднялся, на мгновение положил руку на мой стиснутый кулак и двинулся прочь из комнаты.

Некоторое время я сидел в одиночестве, но чувствовал себя все так же неспокойно. Честно говоря, я был очень зол на брата Виала. Думаю, моему гневу не было оправдания: разве можно обвинять брата Виала за то, что память его подвела. Возможно, он действительно стареет. Как иначе объяснить тот вздор, который он только что нес? Зачем нужна карта моей души? Ведь одержим не я, а Франциско.

И тогда я решил, что больше не буду советоваться с братом Виалом, а стану искать ответы на вопросы в молитвах. Я поднялся и направился через внутренний двор к церкви.

В темном алькове часовни я встал на колени перед статуей Девы Марии и посмотрел на ее деревянное изображение. Богоматерь, взирающая на Божье творение, оплакивающая потерю сына, скорбящая по невинным. Через облупившуюся краску проступали древесные волокна.

Тут-то все и произошло. Весьма неприятный случай. Он длился всего мгновение, а может, чуть дольше — точно не знаю. Я взглянул на голубую эмаль глаз Богоматери — потрескавшиеся, печальные, посеревшие глаза. Мне показалось, что я вижу сквозь глазурь океан, волны, горизонт. Быть может, то же самое видел Франциско во время путешествия в Святую землю. Издали надвигался шторм. Небо таяло и стекало кровью в океан, волны вздымались навстречу пепельным облакам. Вскоре граница между небом и морем расплылась, я уже не мог отличить сушу от воды, небо от моря. У меня кружилась голова, я не понимал, где я, и чувствовал себя потерявшимся в сером водовороте. Настоящий апокалипсис. Облака, истекающие кровью в океан. Добро, кровоточащее злом.

Я вытер пот со лба.

Воздух вокруг был тяжелым и спертым, было трудно дышать. Поднявшись, я направился во внутренний двор, однако прямой коридор почему-то стал изогнутым, и дверь все время меняла свое местоположение. Я наткнулся на железный канделябр, едва увернувшись от пламени. Когда я дошел до двери, один из братьев протянул мне руку.

— Брат Лукас, что случилось? — спросил он.

Я оттолкнул его и на нетвердых ногах вышел во двор. Я укрылся под навесом водоема, смочил водой шею, потом даже опустил голову в холодную воду и держался за перила, пока головокружение не прошло.

Подняв голову, я заметил небольшую группу монахов, наблюдавших за мной с противоположного конца двора. Мне надо было действовать быстро, чтобы остудить любопытство обеспокоенных братьев. Несмотря на слабость в ногах, я сумел выпрямиться, неторопливо вымыл руки, оправил одежду и пошел к ближайшей скамье. Подойдя, я сел и сложил ладони, делая вид, что беззвучно молюсь, и вскоре братья потеряли ко мне интерес и разошлись.

Оставшись наконец в одиночестве, я сделал несколько медленных и глубоких вдохов. Прохладный воздух привел меня в чувство, очень скоро мне стало гораздо лучше, я пришел в себя, неприятные ощущения отступили. Теперь я мог более трезво размышлять о том, что рассказал Франциско о событиях в Тороне.

На протяжении многих лет я слышал истории о сражении при Тороне — смелость христианских рыцарей, варварство и жестокость языческих защитников, которые прикрывались мирными жителями, чтобы наши рыцари не стреляли в них из страха попасть в женщину или ребенка. Позволю заметить, вряд ли найдется хоть один подданный, который не знал бы наизусть, по крайней мере, одну из многочисленных песен, прославлявших храбрость каталонских рыцарей, в особенности принца Фернандо. Именно после триумфального возвращения Фернандо в Барселону король Хайме наградил сына титулом «Завоеватель Торона, защитник веры, принц Барселоны».

Нет нужды говорить, что воспоминания Франциско противоречили официальной версии. Рассказ Франциско о зверском обращении с мусульманскими жителями лишил армию Христа ее духовного и морального ореола, стер грань между христианскими и языческими воинами. По свидетельству Франциско, битва при Тороне была безбожно темной пропастью.

Как я могу объяснить расхождение истории Франциско с более известной, той, что, несомненно, знакома моему почтенному читателю? Существует, конечно, весьма простое толкование — демоны, захватившие душу Франциско, пытались распространить ложь и богохульство, дабы посеять сомнение среди верующих.

Но, с другой стороны, нельзя отрицать и того, что Франциско был свидетелем происходившего. Как нельзя отрицать и того, что его описание осады во многом совпадает с общепризнанными рассказами. Хорошо известно, что рыцари Калатравы захватили северо-западную башню замка прежде, чем войско дона Фернандо пробило брешь в восточных воротах.

Кроме того, рассказ Франциско был простым и ярким. Когда он говорил о костре, на котором жгли тела мусульман, я буквально слышал запах горелой плоти, смутный, но в то же время знакомый. Когда я был прислугой в Санта-Крус, до прибытия Франциско, в монастыре случилась вспышка лихорадки и болезнь унесла пятнадцать братьев. Во избежание распространения заразы аббат приказал слугам сжечь трупы. Голые тела умерших вытащили из повозок и бросили в огонь на площади, прямо за воротами монастыря. Площадь наполнилась отвратительным запахом. Пламя гудело все громче с каждым новым брошенным в него телом, пока наконец непрерывный низкий гул не наполнил весь монастырь, заглушая даже стенания оставшихся в живых.

Но зачем я вдруг вспомнил эти печальные события? Почему мне стало не по себе от рассказа Франциско? Выслушав его исповедь, я поймал себя на том, что на мгновение усомнился в добродетели крестоносцев дона Фернандо, хотя войско дона и составляло относительно небольшую часть громадных христианских сил.

И тут я задумался, так как вспомнил предостережение брата Виала, высказанное перед тем, как я отправился вызволять Франциско из когтей отца Адельмо в Поблете. Все дело в дьяволе, который искушал меня и сеял сомнения в моей душе — сомнение в правоте армии самого Христа. Уверяю вас, то был непростой момент — осознать, что даже я, сын церкви, Божий сын, чуть ли не самый юный приор, когда-либо назначавшийся в Санта-Крус, даже я подвластен дьявольскому искушению.

Охваченный этими тревожными мыслями, я шел через внутренний двор, направляясь в свои покои, как вдруг увидел Изабель. Она сидела в капитуле и разговаривала с братом Виалом.

Глава 10 ИЗАБЕЛЬ

Дабы не ставить моего наставника в затруднительное положение, я попытался избежать встречи с девушкой. Чем меньше внимания привлекаешь к появлению женщины в капитуле, тем легче избежать скандала. Несмотря на опыт мирской жизни, брат Виал не всегда хорошо разбирается в людях.

Я натянул белый капюшон рясы на голову и ускорил шаг, направляясь к церкви. Но, увы, брат Виал все равно меня узнал.

— Брат Лукас, — окликнул он, — у нас сегодня особый гость.

— Брат Виал, это вы?

— Да, брат Лукас, идите сюда, поздоровайтесь с нашей гостьей.

Выбора у меня не было, и я двинулся в сторону капитула по каменной дорожке, пересекавшей двор. Случайно я сошел с нее и оказался на траве; прохладные травинки с острыми, как бритва краями вонзились в прорези моих сандалий.

— Донна Изабель Корреа де Жирона, позвольте представить вам брата Лукаса.

— Добро пожаловать в Санта-Крус, — сказал я.

— Брат Лукас является приором этого монастыря, — пояснил брат Виал, — а также духовником Франциско.

— Как прошло путешествие, донна Изабель? — спросил я.

Она встала и слегка поклонилась. Она была одного со мной роста, поэтому мы не могли не встретиться глазами, но, очевидно, она то ли не слышала вопроса, то ли не сочла нужным отвечать.

— С вашего позволения, донна Изабель, я удалюсь на дневную службу, — сказал брат Виал.

Он повернулся, собираясь уйти, но я схватил его за рукав.

— Но вы же не оставите женщину одну в капитуле, брат Виал.

— Нет, брат Лукас, конечно нет. Я оставляю ее в ваших надежных руках. Вместе вы обсудите состояние Франциско.

— Но, брат Виал, если паства увидит приора, беседующего наедине с женщиной, это может напугать их.

— Вы придаете слишком большое значение условностям, брат Лукас.

Я смотрел на широкую спину брата Виала, удалявшегося через двор. Вскоре он скрылся за колонной, и я повернулся к Изабель. Ситуация была крайне неловкой.

— Надеюсь, наш посыльный оказался хорошим проводником? — спросил я.

У нее был прямой острый взгляд и строгая осанка. Казалось, она не осознавала того, что ее присутствие в святилище неуместно, как не чувствовала и необходимости в обмене любезностями.

— Брат Лукас, как мой кузен?

Франциско говорил, что у нее серые глаза, того же оттенка, что и камень на могиле его брата. И вправду, весьма своеобразная могильная плита. С того места, где я стоял, я не мог различить их цвет — они казались то зелеными, то голубыми, то желтыми.

— Дьявол упрям, — ответил я. — Он не отдаст свою добычу так легко. Однако улучшение, несомненно, есть.

Крошечные коричневые веснушки, усыпавшие ее переносицу, оттеняли белизну кожи.

— Значит, Франциско заговорил? — спросила она.

Беспокойный взгляд выдал ее тревогу, хотя голос оставался ровным.

Я ответил не сразу.

— Да, Изабель, Франциско теперь говорит.

Она отвела взгляд, чтобы скрыть чувства, которые пробудило в ней это известие.

— Надеюсь, ваш муж одобрил ваш визит в Санта-Крус, — сказал я.

— Я не замужем, брат Лукас.

— Простите.

— Я ухаживаю за отцом.

— Он нездоров?

— Он заболел сразу после сообщения о смерти моего брата. Вы знали Андре?

— Я познакомился с ним много лет назад в этом самом монастыре. Прекрасный молодой человек. По-своему преданный…

— Преданный приключениям, брат Лукас. Жизнь в монастыре была не для него.

— У каждого из нас свое призвание, Изабель.

— Он погиб в Крак-де-Шевалье. Мой отец получил письмо от принца Фернандо, который стоял во главе христианского войска в том замке. В письме говорилось о храбрости и мужестве брата. Он погиб за день до падения крепости.

Мне хотелось стереть желтую соринку из уголка ее глаза; я едва сдержался. Очевидно, она не привела себя в порядок перед нашей встречей. Из-под ее капюшона выбивались нечесаные локоны, падая ей на лицо. Брат Виал однажды сказал, что женщины помогают мужчинам оценить красоту Божьего творения. Он сказал, что благодаря женщинам голубое становится голубее, зеленое — зеленее, а красное воспламеняется. Странная гипотеза. Я склоняюсь к тому, что мы можем достичь понимания щедрости Господней лишь через молитву.

— Не отчаивайтесь, дитя мое. Андре погиб, служа Господу Богу.

— Иногда я сомневаюсь, брат Лукас, что Бог благосклонен к тем, кто обнажает меч против врага в тех далеких землях.

— Дитя, — сказал я, — ваш брат погиб во имя Христа. Он был одним из избранных, воином армии Господа.

— А разве у Господа есть армия, брат Лукас?

— Безусловно. Рыцари, монахи и священники, сражающиеся с дьявольскими отродьями везде и всюду. Правдивая армия сильных и смелых — защитников божественного наследия.

— Разве не смиренный должен унаследовать землю, брат Лукас?

Эта девушка начинала меня раздражать.

— Да, Изабель, но сильный должен обеспечить ему это наследие.

Полуденное солнце отбрасывало скорбную тень на ее лицо. На нежной коже лба появились горестные морщинки, которых, возможно, не было до отъезда ее брата в Левант. Она устало улыбнулась, будто разговор со мной утомил ее.

— Вы должны верить в Божий план, Изабель.

— Не понимаю, какую роль играет смерть моего брата в этом плане. Мне все это кажется совершенно бессмысленным.

— Я понимаю вашу скорбь, дитя мое, — отвечал я нежно. — Понимаю лучше, чем вы можете себе представить.

Я не стал рассказывать Изабель о том, что я испытал на себе несправедливость, придя в этот мир с благородной кровью, но без имени. И стал обычным слугой. Нам не дано постичь пути, которые избирает для нас Бог.

— Помните, дитя мое, наши страдания приближают нас к Христу. Наши слезы стекают в кровавую реку, струящуюся из его ран. Именно так мы находим причащение и покой. Ваш брат, подобно Христу, умер за вас.

— Простите, брат Лукас, я не изучала Священное Писание и не посвящала целые часы духовным размышлениям, как вы. Я знаю, что несведуща в таких делах. Но я не понимаю, почему эти люди должны были погибнуть за меня. Если бы выбор был за мной, я бы предпочла, чтобы они остались в живых.

— Они и остались, Изабель. Ваш брат живет в раю и сейчас смотрит на вас оттуда.

Я говорил очень пылко, но девушка, казалось, совсем не слушала меня. Она внимательно изучала пучок травы, пробившийся между двумя каменными плитами, которыми был выстлан капитул. Непростительная небрежность. Я поговорю с братом Эдуардо, который отвечает за состояние пола в монастыре. Труд во имя Господа требует безоговорочной дисциплины, распространяющейся на всех членов монастыря и на все виды работ, от священных обрядов до самых что ни на есть мирских трудов.

— Иногда, брат Лукас, — сказала Изабель, — мне кажется, что у меня слишком мало мудрости, чтобы разобраться в таких вопросах. Я считаю, что смерть мученика приносит лишь страдания тем, кто его пережил. Возможно, он попадет в рай, но оставшимся на земле остается лишь горе. Даже в случае с самим Иисусом. Представьте себе, брат Лукас, Деву Марию, взирающую на то, как ее сын корчится на кресте. Если бы он выбрал жизнь, он мог бы превращать воду в вино, лечить больных, возвращать зрение слепым.

В ее нежный голос закралась легкая горечь. Изабель по-матерински упрекала своего брата за то, что тот отправился в крестовый поход. Словно Дева Мария, выговаривающая своему сыну за неосторожность и эгоизм выбора, который тот сделал.

— Изабель, у вас сейчас путаются мысли, — ответил я. — Христос избрал крест, чтобы оказаться в том же положении, что и мы, чтобы указать нам дорогу через страдания и смерть к вечной жизни. Чтобы взять на себя наши грехи.

— Я никогда не просила его брать на себя мои грехи, — сказала Изабель, — и я не очень-то понимаю, чего он этим добился.

— Изабель, вы произносите опасные слова. Вы не ведаете, о чем говорите. Советую хорошенько подумать, прежде чем рассуждать о таких вещах.

Девушку следовало предостеречь. Следующий ее собеседник может оказаться не таким понимающим. Более того, ее слова может услышать кто-нибудь из монахов. Моим братьям не впервой подслушивать частные беседы и докладывать их содержание аббату Альфонсо или, еще того хуже, какому-нибудь рьяному инквизитору, остановившемуся проездом в Санта-Крус.

— Простите, брат Лукас, я рассуждаю безрассудно, потому что скорблю по своему брату.

Я вынул платок из рясы и вытер капельки пота со лба. Я попытался улыбнуться, но, боюсь, моя улыбка больше походила на гримасу. Служение Господу требует немало усилий.

Звон колоколов возвестил о священной службе, и этот шум весьма кстати даровал нам передышку и дал возможность Изабель прийти в себя. К сожалению, многие из моих братьев, проходя по двору мимо капитула, не удержались от любопытных взглядов. Некоторые из них, вероятно, никогда прежде не видели девушку столь аристократического вида, как Изабель. Брат Марио остановился как вкопанный и уставился на нее.

— Брат Марио, — одернул я, — Господь призывает тебя к молитве.

Но он не двигался с места и продолжал стоять раскрыв рот, словно деревенский олух.

— Возможно, брат Марио, — продолжал я, — вы хотите отправиться в длительное путешествие в монастыри, расположенные на новых территориях Каталонии? Церковь нуждается в добровольцах, которые будут распространять слово Господа среди живущих там мавров. Думаю, вы вполне для этого подойдете.

Юноша тут же бросился вслед за своими собратьями, и вскоре двери часовни закрылись. Мы с Изабель остались одни.

Она теребила завиток волос, то и дело поднося кончик ко рту, и делала это так сосредоточенно, будто плела корзину. Я довольно громко откашлялся. Изабель вынула локон изо рта и заправила влажную прядь за ухо.

— Возможно, Изабель, вы задавались вопросом, для чего вас сюда пригласили?

— Я знаю, зачем я здесь, брат Лукас.

Какая самонадеянность!

— Скажите на милость! И зачем же вы здесь?

— Когда я смогу увидеть Франциско, брат Лукас?

— Терпение, дитя мое. Мы говорили о вашем приезде в наше скромное святилище. О цели вашего визита.

— Я здесь для того, чтобы навестить моего кузена, — ответила она.

— Да, верно, Изабель. Однако мне кажется, вы не до конца понимаете сложившуюся ситуацию. Санта-Крус — это не родовой замок, и у вашего кузена обычно не бывает посетителей. Хотя мы достигли некоторых успехов в борьбе с сатаной, Франциско все еще во власти лукавого. Его душе и телу по-прежнему грозит смертельная опасность. Не удивлюсь, если он не узнает вас. Позволю сказать, что, если бы не наши усилия, возможно, он был бы уже мертв, и малейшее отрицательное влияние может поставить под угрозу его выздоровление.

— А какого влияния вы ждете от меня, брат Лукас?

— Надеюсь, положительного, Изабель. Вас призвали помочь излечению Франциско. Вы должны стать искушением, которое вернет его к жизни.

Это были слова брата Виала, когда он предложил послать за девушкой — чтобы «искусить Франциско к жизни». Но я, честно говоря, по-прежнему относился к этой затее с недоверием. Возможно, Изабель и станет искушением для своего кузена, но к чему это приведет? Разве Ева не соблазнила Адама яблоком? Быть может, у Изабель была своя цель, заставившая ее приехать в Санта-Крус. Нельзя не учесть возможность того, что она попытается воспользоваться слабым здоровьем Франциско, чтобы вступить с ним в брак. Любая девушка, в особенности двадцатичетырехлетняя старая дева, жаждала бы завладеть богатством Франциско, в каком бы состоянии тот ни находился. Я решил расспросить Изабель о ее намерениях.

— Изабель, я знаю, что вы устали после долгого путешествия. Могу ли я задать вам несколько вопросов?

— Пожалуйста, брат Лукас.

— Как бы вы описали ваши отношения с Франциско?

— Мы двоюродные брат и сестра.

— Да, я знаю, Изабель. Но как бы вы охарактеризовали ваши чувства по отношению к Франциско?

— Я нежно люблю своего кузена, брат Лукас.

— Просто любите или очень сильно?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, брат Лукас.

— Не могли бы рассказать об истоках вашей связи с Франциско?

— Простите, брат Лукас, не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

Девушка оказалась не настолько общительной, как я надеялся.

— Хорошо, Изабель. Начнем сначала. Где вы познакомились с Франциско?

— В поместье моего отца в Жироне.

— И там, по вашему утверждению, вы полюбили его?

— Да, брат Лукас.

— А он тоже привязался к вам?

— Да.

— Откуда вы знаете? Вы его спрашивали?

— Нет.

— Он сам вам об этом сказал?

— Нет. Не словами.

Я представил себе Франциско в поместье ее отца перед крестовым походом. Его задумчивый взгляд, нежная грусть тихой улыбки — улыбки, которую очень легко неправильно истолковать.

— Иногда, дитя мое, у нас возникает влечение к другому человеку, которое не является взаимным.

— Однажды Франциско сказал мне, что есть такое мгновение, в котором день и ночь соприкасаются.

— Боюсь, Изабель, я не совсем вас понимаю.

— Пять часов утра. Может, чуть позже. Мгновение перед рассветом.

— Изабель, о чем вы?

— Франциско говорил, что в эту секунду он иногда видит своего брата.

— Вы уверены, Изабель? — спросил я.

— Образ Серхио в полумраке, — сказала она.

— Франциско никогда не упоминал об этом образе.

— Одним глазом он смотрит на Серхио, другим — на рассвет, разливающийся над горизонтом.

— Да, эти слова похожи на его речи.

— В этой тишине мы узнали друг друга, — сказала она.

— Где, Изабель?

— Там, где пересекаются жизнь и смерть.

Я вспомнил печальные обстоятельства рождения Изабель. Ее мать умерла в родах. Жестокое наследие, право.

— С вами все в порядке, дитя мое?

— Беспокойное одиночество, — ответила она.

— Наши сердца всегда беспокойны, Изабель, пока не обретут покой в Господе. Так сказал святой Августин.

— Тогда Франциско приехал в Жирону, — продолжала она.

— Да, он рассказывал мне о визите в ваше родовое поместье.

— Франциско понимал.

— Что понимал, Изабель?

— Опустошение, которое приходит вслед за смертью.

— Вы говорите о себе или о Франциско, Изабель?

— Это коснулось нас обоих, — ответила она.

— Вы имеете в виду то, что произошло подо льдом? — уточнил я. — Вы таинственно намекаете именно на это происшествие? Франциско рассказывал мне, что случилось на озере, — как он нырял в ледяную воду, как вы ползли к берегу по трещавшему льду.

— Франциско стал для меня лучиком света, — продолжала она.

— Света?

— Посреди смертельной черноты.

— Франциско излучал свет?

— Лучиком, осветившим мое одиночество, — сказала она.

— Франциско спас вас, — ответил я. — А теперь вы хотите спасти его — вы это хотите сказать?

— Один глаз обращен к ночи, другой — ко дню.

— Изабель, вы меня слушаете?

— До смерти Андре.

— Это едва ли похоже на разговор, — сказал я.

— Луч света исчез.

Ее реплики начинали действовать мне на нервы.

— Кстати, о лучах: солнце, кажется, уже садится. Думаю, Изабель, нам пора.

— А затем наступила ночь, брат Лукас. Долгая ночь для Франциско.

Длинный разговор. Вернее, монолог.

— Теперь лишь я держу свечу, — сказала она.

— Вообще-то, Изабель, у вас в руках нет никакой свечи. Может, вы просто устали после долгой дороги.

Изабель грустно смотрела на серые тени, наполняющие капитул. Я хлопнул ладонями по коленям и поднялся; тогда она наконец-то взглянула на меня.

— Пойдемте, Изабель. Вам необходимо поспать. Встретимся с Франциско завтра утром.

Изабель медленно встала и вместе со мной вышла из капитула. До чего же она болезненно впечатлительна! Теперь мне стало ясно, почему они с Франциско сблизились: у обоих было нездоровое влечение ко всему мрачному.

— Брат Лукас, могу я задать вам один вопрос? — заговорила Изабель, когда мы шли по двору.

— Конечно, дитя мое.

— Вы находитесь здесь из чувства долга?

— Нет, дитя мое, я служу Господу из любви к нему, а не из чувства долга.

— Брат Виал сказал, что вы занимаетесь излечением Франциско уже почти пять месяцев.

— Это так, — ответил я.

— Спасибо, брат Лукас, за вашу преданность моему кузену.

— Слугам Божьим не нужна благодарность, — сказал я. — Само служение приносит свою награду.

Проходя по узкой тропинке между кустами и деревьями во дворе, мне пришлось придвинуться к Изабель так близко, что я услышал мягкое шуршание ее шелкового платья о мою белую рясу.

— Можно задать вам еще один вопрос, брат Лукас?

Девушка явно не знала, когда следует остановиться.

— Пожалуйста, дитя мое.

— Возможно, я позволяю себе лишнее, брат Лукас, но я бы хотела знать: вы заботитесь о Франциско из-за награды, которую обещал барон Монкада за спасение сына?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, Изабель.

— Говорят, барон Монкада предложил церкви треть своего состояния в обмен на спасение сына.

— Кто это говорит, дитя мое?

— Возможно, меня ввели в заблуждение, — сказала она. — Жирона полнится слухами.

Изабель отнюдь не следовало знать о сложной деятельности церкви, а тем более о личных взаимоотношениях епархии с членом своей паствы. Девушка просто неспособна понять всю подоплеку подобных дел. Однако я постарался объяснить сложившуюся ситуацию, дабы избежать недоразумений.

— Изабель, — сказал я, — вас не ввели в заблуждение. Барон Монкада действительно сделал такое предложение. Это отчаянная мольба отца, который уже пожертвовал одного из своих сыновей во славу Господа. Вы же не хотите, чтобы церковь оставила без внимания его просьбу?

— Вы именно это имели в виду, брат Лукас, говоря, что служение Господу приносит свою награду?

— Не думаю, что ваши вопросы понравятся инквизиторам, Изабель. Церковь откликнулась на просьбу одного из своих преданнейших сторонников — барона Монкада. Вышестоящее духовенство направило меня сюда служить Господу. Изгнать демонов, вселившихся в душу сына барона.

Упомянув инквизицию, я не хотел запугать девушку, я просто хотел предупредить ее ради ее же собственного блага. Если она не станет осторожнее в своих высказываниях, ее запросто могут привлечь к суду инквизиции. Я решил, что вопрос исчерпан, но ошибся.

— А что обещано вам, брат Лукас, если Франциско излечится? — спросила Изабель.

— Простите, дитя мое?

Какая дерзость.

— Что заставляет вас так долго ухаживать за моим кузеном, брат Лукас? — повторила она.

Мы остановились, глядя друг на друга. Нас разделяло не более двух футов.

Взгляд девушки был пристальным, зубы стиснуты. Наши ритуальные танцы закончились, Изабель сбросила завесу дипломатичности. Ее оскорбительная наглость вызвала во мне гнев, который меня удивил. Благодаря Божьей милости и собственным усилиям я подавил желание дать ей пощечину. Когда она увидит изменения, которые произошли с Франциско благодаря моей заботе, уверен, она горько пожалеет, что усомнилась в чистоте моих намерений. Но пока ей были неведомы мои труды, она не понимала, насколько сильны двигающие мною чувства.

Тем не менее в выражении ее лица читался не только наглый вызов. В темных кругах под глазами, в легком подергивании бровей я заметил признаки нездорового самокопания. Несомненно, девушка перенесла потерю. Когда ее отец умрет, Франциско останется единственной ниточкой, связывающей ее с прошлым, самым близким ей человеком. Я ощутил прилив жалости и сострадания, и это приглушило мой гнев.

Меня вдруг потянуло к ней. Я стоял так близко от Изабель, что ощущал нежный аромат сухих листьев лаванды, пропитавший ее одежду. Забывшись, я протянул руку, чтобы успокоить ее, погладить по плечу. Прошло несколько секунд, прежде чем я отвел взгляд: мое внимание привлекли братья, выходившие из церкви. Когда я оглянулся, Изабель уже шла через двор к главным воротам, и мне пришлось ее догонять. Я проводил девушку в одну из комнат, отведенных для знатных посетителей.

Вернувшись в свои покои, я задержался в передней, обдумывая беседу с Изабель. Ее вопросы подразумевали, что я был не совсем честен в том, что касалось предложения барона Монкада и личной выгоды, которую я мог бы извлечь в случае спасения Франциско. Но я вовсе не скрывал ни заботы архиепископа Санчо о благополучии Франциско, ни благодарности архиепископа за мои усилия по спасению заблудшего.

Не могу сказать, что мне безразлична благосклонность архиепископа Санчо. Думаю, нет людей, устоявших бы перед материальными искушениями, брат Виал не раз говорил об этом. Что плохого в том, что я хочу занять более высокое место в духовной иерархии? Разве мои амбиции несовместимы со служением Господу? Разве успех моей миссии по спасению Франциско противоречит моим планам подняться по лестнице церковной иерархии? Ведь чем выше я поднимусь, тем больше добра смогу принести.

Да и какое право имеет Изабель говорить со мной об искушении? Разве она когда-либо ощущала сосущую пустоту в животе, которая не будет утолена ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра? А я прошел через это и не забыл. Я был рожден сиротой, прислугой. Вел богом забытое существование в голоде и нищете. И служил как раз людям ее круга, которым не было дела до моих страданий, которые обращались со мной, как с одним из животных поместья. Я не забыл.

И вот, после ежедневной беспросветности, Бог посылает тебе не только еду и теплую постель, но и гораздо большее — привилегированную жизнь. Ту жизнь, которую Изабель, Андре и Франциско так беспечно принимали, считая своей по праву рождения, и, якобы безразличные к ее благам, с пренебрежением относились к людям, желавшим к этой жизни приблизиться.

Что, если я жаждал крошек с их стола? Неужели Господь осудит меня за это? Неужели Господь осудит меня за то, что я желаю лучшей жизни? Кто бы отказался от судьбы, возносящей тебя все выше и выше, все дальше и дальше от ужасной бедности?

* * *

На следующее утро я зашел за Изабель. Она сидела в своей комнате на стуле в той же позе, в какой я оставил ее накануне. Ее постель была нетронута, одеяло сложено.

— Доброе утро, Изабель. Ночью в Санта-Крус довольно прохладно. Надеюсь, вы не замерзли.

Я обратился к ней весьма дружелюбно, всем своим видом стараясь показать, что ее оскорбительные замечания меня не задели. Она поздоровалась, но не стала обсуждать погоду, да и вообще явно была не в настроении поддерживать беседу. Не притронулась она и к чаю с печеньем, которые брат Доминик, выполняющий обязанности привратника, принес по моему распоряжению.

Я отправился в келью Франциско, как делал это каждый день со дня его приезда в Санта-Крус на протяжении уже девяти месяцев. Только на этот раз я слышал мягкую поступь у себя за спиной. Я повел Изабель через внутренний двор, затем вверх по лестнице и по длинному коридору. Дойдя до кельи Франциско, я ободряюще кивнул девушке:

— Да пребудет с нами Бог.

Едва я открыл дверь, как Изабель попыталась проскользнуть мимо меня, но я ее остановил, крепко взяв под локоть. Я не хотел обескуражить Франциско неожиданным появлением его кузины.

* * *

Он сидел посреди кельи спиной к двери и смотрел в окно.

— Франциско, — сказал я, — к тебе посетитель. Рядом со мной стоит Изабель Корреа де Жирона.

Франциско даже не обернулся и ничем не показал, что слышал меня.

— Франциско, — повторил я уже громче, — Изабель Корреа, твоя кузина, приехала к тебе из Жироны.

Опять никакого ответа. Очень странно.

Я отпустил руку Изабель.

Она медленно приблизилась и встала перед Франциско, а я последовал за ней. Франциско продолжал смотреть в окно, не обращая на девушку никакого внимания. Она коснулась его щеки, вглядываясь в его лицо. В конце концов чувства возобладали над холодной сдержанностью, и она упала на колени, положив голову на колени Франциско. При этом она крепко обвила руками его ноги, будто он был призраком и мог исчезнуть в любую секунду. Изабель тихонько всхлипывала, из ее носа текло прямо на свежевыстиранный плащ Франциско.

Франциско сжал кулаки и крепко зажмурился. Лицо его исказилось от боли, словно руки Изабель были сделаны из режущего стекла. Он поднял руки над головой, и мне показалось — он собирается ее ударить. Но вместо этого он отвернулся от нее, приняв неловкую позу.

Изабель почувствовала, что ему неудобно, ослабила объятия, смущенно подняла голову и взглянула на него беззащитными, полными слез глазами.

— Франциско, — заговорила она, — это я.

Ее голос только усугубил его состояние. Лицо Франциско снова исказилось. Она отпустила его ноги, но осталась стоять на коленях.

— Франциско, — сказал я, — неужели ты не поздороваешься с Изабель? Она проехала много миль, чтобы встретиться с тобой.

Он по-прежнему плотно сжимал губы.

— Она что, приехала посмотреть на мертвеца, брат Лукас?

— Франциско, — сказал я, — о чем ты?

— Скажите Изабель, брат Лукас, что Франциско де Монкада умер несколько лет назад в Сирии. Умер позорной смертью.

— Франциско, сейчас не время шутить.

— Согласен, брат Лукас, — ответил Франциско, — но Изабель должна знать правду.

— Изабель, — обратился я к ней, — не обращайте внимания на это временное помешательство. Исповедь Франциско продвигается довольно быстро. Уверяю, мы добились неплохих успехов в борьбе с демонами. Я надеюсь однажды сообщить барону Монкада о полном выздоровлении его сына.

— Брат Лукас, — вмешался Франциско, — я не Лазарь, а вы не можете воскрешать мертвых.

Иногда Франциско бывал таким неблагодарным. Я почувствовал, как кровь приливает к моим щекам.

— Милостью Божьего, Франциско, ты жив.

— Могу заверить вас, брат Лукас, что Господь не считает меня достойным своей милости.

— Божья милость, — возразил я, — дает надежду страждущему и веру сомневающемуся.

— Я потерял веру несколько лет назад, — сказал Франциско, — она утонула в детской крови.

— Человек может жить и без веры, — вмешалась Изабель.

Франциско резко повернулся к ней.

— Возможно, Изабель. Но без веры и без чести он жить не может.

— Однажды ты говорил о твоем брате Серхио, — сказала Изабель. — О том, что его душа находится в преддверии ада. Ты отправился в крестовый поход ради того, чтобы ее спасти. Разве это не делает Франциско чести, брат Лукас?

— Конечно, Изабель, — ответил я, — Франциско поступил весьма благородно.

— В убийствах нет ничего благородного, — ответил Франциско.

— Франциско, я выслушал твой рассказ о битве при Тороне. Я записал каждое слово. Действительно, рыцари переусердствовали. Однако поступки отдельных слишком рьяных христиан не могут запятнать твою почетную миссию, а также миссию всех христианских сил.

— Почетную? Я до сих пор ощущаю запах горелой плоти, который преследовал меня после нашей победы. Душа Серхио не могла вознестись на этом пепелище.

— Она вознеслась благодаря твоему служению Господу, — сказал я. — Святой Михаил, безусловно, оценил твою храбрость, вознеся душу твоего брата.

— Трус не может склонить чашу весов святого Михаила в свою сторону, — возразил Франциско.

— Трус, — ответил я, — не отправился бы за тысячу миль сражаться с врагами Христа. Ты был участником славного крестового похода, Франциско. Не понимаю, почему ты так строг к себе.

— Вы поймете, брат Лукас, все поймете. Приходите ко мне в келью завтра утром. Приглашаю и вас, кузина, с позволения брата Лукаса. Смерть вашего брата Андре станет темой завтрашней исповеди. Трагическая история, историю моей трусости и позора.

Изабель протянула руку и схватила Франциско за одежду.

— Ты лжешь, — сказала она.

Несколько мгновений он пристально смотрел на нее, а потом рассмеялся. Или это был смех демона, такой резкий и неожиданный?

Изабель отпрянула и упала, словно ее ударили. Она прижала руки к груди.

— Завтра, Изабель, ты увидишь меня таким, каков я есть на самом деле, а не таким, как себе вообразила. И тогда ты убежишь отсюда и оставишь меня наедине с моими демонами.

Брат Виал говорил, что страдания другого иногда помогают преодолеть собственные невзгоды. Взглянув на распростертую на полу потрясенную Изабель, я отбросил свои тревоги за Франциско. Я собрал все силы, поднял девушку, забросил ее руку себе на плечи и вывел из кельи в коридор.

— Изабель, — сказал я, — не обращайте внимания на его слова. Его устами говорил демон.

По пути Изабель споткнулась, и мне пришлось призвать на помощь брата Доминика, чтобы свести ее вниз по узкой лестнице.

Проводив Изабель в ее комнату, я снова вышел на внутренний двор, и остаток дня провел в безмолвных молитвах и размышлениях. К тому времени, как я вернулся к себе, солнце уже село. В передней был накрыт к ужину стол, но есть мне не хотелось.

Мне не сиделось на месте и, сцепив руки за спиной, я принялся мерить шагами переднюю, пока не остановился перед осколком зеркала, укрепленного в оконной раме.

Иногда, одолеваемый сомнениями в выздоровлении Франциско, я рассматривал свое отражение и при виде знакомых черт, выражающих уверенность и решительность, при виде резкой складки на лбу успокаивался. Иногда я представлял себя в длинной малиновой мантии епископа или кардинала. Я вытягивал вперед два пальца, делая вид, что благословляю подданных. «Да, — думал я, — это мое будущее. Это я».

Однако в тот вечер все было иначе. Собственное отражение казалось мне далеким, чужим, словно передо мной был незнакомец. Я отвернулся от зеркала и самоуверенно улыбнулся — той улыбкой, что всегда напоминала мне о моих планах, надеждах, амбициях. После этого я быстро повернулся к зеркалу — но ничего не изменилось. В глазах моих по-прежнему виделось нечто чуждое: тревожная неуверенность, смутный, неугасимый страх. Позади собственного отражения я видел в зеркале тот самый серый пейзаж — небо, кровь с которого текла в океан, черное, превращающееся в белое. Внутри меня все перевернулось, я встал на колени перед железным распятием на подоконнике и молитвенно сложил ладони.

«Помоги мне, Господи. Я совсем запутался».

* * *

Я уснул только перед утренней службой, и скоро меня разбудил громкий стук в дверь. Я попытался не обращать на него внимания, надеясь, что непрошеный гость уйдет, но стук только усилился.

Я зажег свечу у кровати и потащился к двери. Это был аббат Альфонсо.

— Можно вас на пару слов, брат Лукас? — спросил он.

— Да, аббат, — ответил я, — прошу вас, входите.

— В последнем письме принц Фернандо требует точной даты, — сказал аббат.

— Точной даты чего? — спросил я.

— Принц хочет знать, когда Франциско полностью исцелится. Он требует точно указать время. Ведь Франциско становится лучше, не так ли?

— Да, да, — поспешил я заверить аббата.

События вчерашнего дня казались сущим кошмаром. Я вовсе не готов был обсуждать неожиданную встречу Франциско с кузиной и влияние, которое встреча эта могла оказать на состояние одержимого.

— Принц, — продолжал аббат, — спрашивает, помнит ли Франциско свое пребывание в Леванте: подробности сражений и тюремного заключения.

Аббат выжидательно смотрел на меня, но мои мысли были заняты предстоящей беседой с Франциско.

— Принц Фернандо потерял многих бойцов, отдавших свою жизнь за Господа, — продолжал аббат. — Он очень беспокоится за благополучие оставшихся в живых и особенно трепетно относится к судьбе Франциско. Самое меньшее, что мы можем сделать, это предоставить ему полный отчет о ходе лечения, надеюсь, положительный.

Принц Фернандо, тот самый человек, который руководил истреблением женщин и детей в замке Торона, тревожился о благополучии Франциско.

— Да, — ответил я, — конечно, мы можем предоставить ему отчет, чтобы развеять тревоги принца.

— Итак?

— Пожалуйста, напишите принцу Фернандо, что Франциско помнит события крестового похода так, будто они случились вчера. У него очень хорошая память, она запечатлела все до мелочей. Передайте принцу Фернандо, что состояние здоровья Франциско улучшается, но я пока не могу указать точную дату его выздоровления. Служение Господу исполнено сомнений и духовных мук, аббат Альфонсо.

— Брат Лукас, — довольно раздраженно сказал аббат, — избавьте меня от проповедей. Лучше назовите дату.

— Аббат Альфонсо, — отвечал я, — Бог не признает никаких сроков.

— Вы хорошо себя чувствуете, брат Лукас? — спросил он. — Быть может, вам нужен отдых от трудов, посвященных исцелению Франциско?

— А дьявол тоже возьмет перерыв, брат Альфонсо? — спросил я.

Аббат взял свечу из моих рук и поднес ее к моему лицу, так что мои щеки опалил жар.

— Я беспокоюсь за вас, брат Лукас, — сказал аббат. — За последний месяц вы сильно изменились. Много раз я проходил мимо вас в коридоре, но вы не узнавали меня, словно вас опутали злые чары. Вы даже внешне переменились. Щеки запали, лицо побледнело. Вы проводите все время либо в келье Франциско, либо во внутреннем дворе. Вы совершенно забросили ваши обязанности приора Санта-Крус. Неужели ваша забота о Франциско нанесла ущерб вашей преданности монастырю?

— Простите, аббат Альфонсо, если я разочаровал вас, могу только сказать, что я так настойчиво пытаюсь изгнать демонов из души Франциско именно благодаря преданности церкви.

— Пусть будет так, брат Лукас. Однако будьте осторожны. Прикоснувшись к пламени, нельзя не обжечься. Если же позволить огню проникнуть в свою душу, можно навлечь на себя вечное проклятие.

Сигнал к заутрене прозвучал как раз в тот момент, когда аббат выходил из моих покоев. Я быстро оделся: натянул через голову коричневую рясу и застегнул сандалии.

Идя по коридору к комнате Изабель, я подозревал, что девушка откажется еще раз отправиться в келью Франциско. Даже мне нелегко будет выслушать рассказ о смерти Андре — и я представлял, каким ужасом это должно быть для Изабель. Если бы у меня спросили совета, я бы велел ей покинуть Санта-Крус и никогда больше не возвращаться.

Однако она вовсе не собиралась уезжать. Когда я пришел, она была уже одета.

— Я готова, брат Лукас, — сказала девушка.

И я вновь повел ее по лестнице в келью Франциско. У входа мы остановились. Я глубоко вздохнул. Меня бы не удивило, если бы за дверью оказался сам дьявол.

— Вера, брат Лукас, — сказала Изабель, пока я отодвигал щеколду и открывал дверь.

Воистину, вера, Изабель Корреа.

Глава 11 КРАК-ДЕ-ШЕВАЛЬЕ

Франциско пододвинул свой стул поближе к окну, видимо, чтобы лучше видеть сад. А может, чтобы не смотреть на меня с Изабель. Вообще-то он смотрел не вниз, на внутренний двор, а вверх, на серый клочок неба. Он крепко вцепился в подлокотники, так что на тыльной стороне ладоней выступили вены. Он не ответил на мое приветствие и ничем не выказал, что сознает наше присутствие. Мы с Изабель сели на холодный каменный пол за спиной Франциско и обменялись друг с другом несколькими словами: я спросил, удобно ли ей, она ответила, что да.

Затем мы стали ждать. С восходом по полу заскользили лучи солнца. Я следил, как они движутся по каменным плитам, по платью Изабель, по моей одежде. Час, два, три — не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Франциско продолжил свою исповедь.

— Почти сорок рыцарей были убиты при Тороне, включая обоих заместителей Рамона — Роберто и Бернарда. Их место заняли мы с Андре, поскольку были следующими по званию офицерами — лейтенантами. Это звание мы заслужили, победив в состязании в беге в горах во время тренировок в Калатраве.

Теперь члены нашего ордена занимали меньше половины спальных мест в комнатах, однако никто не убирал лишние тюфяки, и это лишь усиливало иллюзию, будто наши погибшие товарищи попросту задержались и скоро вернутся.

Раненая рука Андре быстро исцелилась, чего, однако, нельзя было сказать о его боевом духе. Во время немногих недель, проведенных в Акре, он мало разговаривал и почти не покидал резиденции госпитальеров. Днем он часами ходил по внутреннему двору с потускневшими глазами и небрежно раскинувшимися по плечам спутанными светлыми волосами.

Барон Берньер и дон Фернандо прибыли в Акру спустя несколько дней после нас. Люди дона Фернандо вернулись в свою резиденцию на окраине города, а наши товарищи-госпитальеры заняли восточное крыло здания, напротив нашего. Каждый день после утренней мессы они устраивали празднование в честь победы при Тороне. В главной зале вино лилось рекой с утра до вечера, а многие рыцари пировали до глубокой ночи.

Будучи гостями госпитальеров, рыцари Калатравы не могли отклонить приглашение на пир. Мои братья пытались избавиться от воспоминаний о Тороне, предаваясь безудержному веселью.

Но я не мог забыть увиденное там. Падре Альбара рядом с костром, на котором горели трупы, во внутреннем дворе замка. Божье слово, произнесенное посреди моря крови.

Шум праздничных пиршеств товарищей резал меня как ножом по сердцу. В голове моей стучало, мне часто приходилось расстегивать ворот, чтобы было легче дышать. На четвертый день, когда пирушки все еще продолжались, я ушел из резиденции госпитальеров. Ушел один, не спросив разрешения у Рамона, никого не предупредив, даже Андре!

Я бродил по улицам, пытаясь затеряться в незнакомом городе. Дойдя до порта, сел на пристани, свесив ноги, — внизу о камни бились волны. Я взглянул на гавань: моряки грузили на корабль экзотические товары, чтобы везти их в христианскую Европу. Мужчины катили груженые бочки вверх по сходням в трюм корабля. Одна из бочек выскользнула у них из рук и покатилась назад; моряки стали прыгать в воду, чтобы их не задело. Бочка разбилась о пристань, и по каменным плитам заплясали желтые, белые, черные шарики жемчужин.

В резиденцию я возвращался уже в сумерках. На одной из улиц меня догнала группа монахов, они толкались и теснили меня со всех сторон. За время скитаний их коричневые одежды истрепались, превратившись почти в лохмотья, перехваченные веревочными поясами. Их голые ноги покрылись волдырями с корочками запекшейся крови и грязи. То были паломники, державшие путь к захваченному мусульманами Иерусалиму. Они полагались на защиту Господа и своего личного покровителя — некоего Франциска из Ассизи. Я слышал это имя в Санта-Крус: молва о вдохновенной проповеди Франциска достигла Арагона, сподвигнув других последовать его примеру, и те, кого призвал святой, основали новый монашеский орден, названный в его честь францисканским.

Кадила с фимиамом раскачивались из стороны в сторону, резкий запах наполнил узкую улочку. Один из монахов нес деревянный крест, кряхтя под его тяжестью. Предводитель паломников с мрачным лицом кричал по-итальянски, рассказывая о чудесах Франциска. Он говорил о пяти ранах, появившихся на теле святого, — своеобразная печать Христа. Шрамы затянулись и почернели, став того же цвета, что и гвозди, пронзившие Спасителя.

Святой Франциск из Ассизи умер не более пятидесяти лет назад, и кровь продолжала капать из его бока даже после смерти. Монах сообщал об этом с таким видом, будто лично присутствовал при кончине своего господина и собственными глазами видел его кровь. Он указывал пальцем на торговцев, на прохожих, на меня, глядя через плечо куда-то в сторону, словно инквизитор, расспрашивающий нас о наших сомнениях и поступках.

— Более того, — заявил он, — один из двенадцати соратников святого Франциска, брат Джованни Капелла сошел с праведного пути. И чем же он кончил? Повесился!

Голос монаха, надтреснутый и пронзительный, гулко отдавался от стен домов.

— Даже избранные должны помнить о смирении и страхе.

Он кивнул головой, строго и многозначительно.

— Никто не может быть уверен, что до конца сохранит преданность Господу.

* * *

Спустя неделю после своего возвращения в Акру барон Берньер вызвал к себе дядюшку Рамона. В качестве новых заместителей мы с Андре отправились вместе с Рамоном.

Войдя в покои, мы увидели барона, царственно восседавшего на позолоченном стуле; через его плечо был перекинут шелковый шарф, голову украшал венок из листьев.

— Рамон, — приветствовал барон, — добро пожаловать. Поздравляю рыцарей Калатравы со славной победой.

— Поздравляю и вас, барон Берньер, и ваших людей, — ответил Рамон.

— Рамон, — продолжал барон, — к сожалению, я пригласил вас сюда, чтобы обсудить тревожную весть. Вчера я получил письмо из Крак-де-Шевалье. Дон Лорн — кастелян замка — сообщает, что мусульманский вождь Бейбарс осадил крепость. Положение весьма удручающее, хотя, казалось бы, с такими мощными укреплениями замок должен выстоять.

Барон позвал своего заместителя, полковника Делакорта, тот подошел, кивнул дядюшке Рамону, развернул свиток и начал читать:

«Приветствую вас из Крак-де-Шевалье, барон Берньер. К сожалению, я нахожусь в отчаянном положении. Войско Бейбарса окружило замок. За последние несколько дней неверные подтащили баллисты, и если вы не вышлете крупные силы на подмогу, замок падет до наступления лета. В связи с этим прошу вас выступить со всеми рыцарями госпиталя, находящимися под вашим командованием в сторону Крак-де-Шевалье. Наше спасение зависит от быстроты вашего продвижения на север. Если будет на то воля Божья, мы увидимся с вами при более благоприятных обстоятельствах.

Дон Лорн, кастелян замка Крак-де-Шевалье.
24 марта года 1273 от Рождества Христова».

Полковник Делакорт свернул пергамент.

— Рамон, известно ли вам, сколько лет госпитальеры занимали Крак-де-Шевалье? — спросил барон.

— Нет, — ответил Рамон.

— Сто тридцать, — сказал барон. — Строя и перестраивая замок на протяжении десятилетий, мы создали неприступную крепость. Замок защищают два ряда стен — это крепость внутри крепости. Подходы к нему охраняют восемнадцать башен. Там даже есть ветряная мельница. Целый город для армии Господа. Знаете, какова толщина стен? Двенадцать футов. Двенадцать футов прочного камня. Известно ли вам, Рамон, что замок пережил четыре сильных землетрясения? Что рыцари ордена госпитальеров, защищая его, отразили двенадцать атак мусульман? Саладин, завоевав Иерусалим всего за тринадцать дней, повел войско на Крак-де-Шевалье, чтобы осадить крепость. Он понимал всю важность этого замка — тот, кто занимает Крак-де-Шевалье, контролирует поток товаров между Средиземным морем и далекими от берега городами. Знаете, что сделал Саладин, осмотрев защитные укрепления замка? Развернул и увел свое войско. И больше не возвращался. Даже великий Саладин признал бессмысленность штурма такой крепости. А теперь этот кастелян паникует только из-за того, что несколько мусульманских отрядов окружили замок. Позор! Уверен, Рамон, что вы понимаете мое нежелание раскрывать перед вами подробности переписки, бросающей тень на одного из моих собратьев-госпитальеров. Но у меня нет выбора. Поскольку великого магистра ордена госпитальеров сейчас нет в этой стране, на мне лежит ответственность за защиту наших замков. И хотя кастелян впал в беспричинную панику, я не могу не откликнуться на его призыв. Если мы ему не поможем, боюсь, он сдаст замок без боя.

Дело в том, Рамон, — продолжал барон, — что я оставил большую часть своих людей защищать Торон и в моем распоряжении всего сто рыцарей. Смешно отправляться на выручку нашему беспокойному кастеляну с таким малочисленным войском, которое вряд ли изменит ход борьбы.

Барон не сводил глаз с Рамона.

— Если мы сможем заручиться поддержкой всех, кто воевал с нами в Тороне… тогда нам будет куда легче помочь нашему кастеляну и снять осаду с крепости. Я встречусь с доном Фернандо сегодня днем и попрошу его поддержки. Очень надеюсь, вы оба согласитесь сражаться под моим командованием. У вас нет выбора — если Крак-де-Шевалье падет, никому во всем Леванте не будет спасения от воинов Бейбарса.

Рамон задумчиво поглаживал бороду, не выражая особого желания помочь.

— Надеюсь, Рамон, вы не собираетесь пользоваться нашим гостеприимством, есть наш хлеб и пить наше вино, пока мы сражаемся, чтобы вас защитить? — спросил барон.

— Барон Берньер, — ответил Рамон, — рыцари ордена Калатравы никогда не повернутся спиной к товарищам, попавшим в беду. Мы будем сражаться с вами бок о бок. Однако поскольку к нашей экспедиции может присоединиться и дон Фернандо, я считаю своим долгом выразить протест против того, как его воины обращались с мусульманскими пленными в замке Торон. Полагаю, вам известно о жестокости, проявленной войском дона Фернандо по отношению к мирному населению. Деяния его людей запятнали честь каждого христианского воина, участвовавшего в осаде.

— Рамон, сейчас не время и не место вспоминать о мелких недоразумениях, возникших между вами и доном Фернандо.

— Этот вопрос отнюдь не мелкий, барон. Он не имеет ничего общего с моим личным отношением к дону Фернандо. Недостойное обращение воинов дона Фернандо с жителями Торона несовместимо с нашей славной миссией.

— Рамон, — ответил барон, — я нахожу неуместным ваше внимание к столь незначительным делам в такой критический момент. Как дон Фернандо воспримет ваш выпад?

— Надеюсь, — отозвался Рамон, — дон воспримет его как повод изменить свое поведение и поведение своего войска.

— Думаю, войско дона Фернандо добилось огромного успеха в Тороне.

— Барон Берньер, поскольку вы не желаете разбираться с доном, у меня не остается иного выбора, кроме как подать протест вашему главе — великому магистру госпиталя, а также королю Хайме, отцу дона, по возвращении в Арагон.

— Рамон, — проговорил барон Берньер, — можете обращаться хоть к самому Господу Богу. Главное, подготовьте своих людей к походу.

После того как мы с Андре собрали наших братьев в одном из углов внутреннего двора, дядюшка Рамон объяснил им суть задания.

— Неверные, — сказал он, — осадили великий замок Крак-де-Шевалье. Его падение станет невосполнимой утратой для всех христианских сил. Через несколько дней мы выступим на север, чтобы оказать помощь нашим братьям-госпитальерам, осажденным в крепости. Мы потеряли почти половину наших людей в Тороне. Многие из вас еще погибнут под стенами замка госпитальеров. Знайте это. Господь ценит каждую каплю крови, пролитую ради защиты Его царства.

Днем я столкнулся с доном Фернандо на внутреннем дворе: он возвращался с совещания с бароном. Еще издали я заметил его пурпурную накидку и попытался избежать встречи, свернув в сторону. Но он окликнул меня прежде, чем я успел отвести взгляд.

— А, Франциско, — сказал дон. — Как поживает наследник состояния Монкада?

— Хорошо, дон Фернандо.

— Скажи, Франциско, как дела у принцессы?

— Я не знаком здесь ни с какой принцессой.

— А разве ты не служишь знаменитой прославленной принцессе Рамоне из Калатравы?

— Я не знаю, о ком вы.

— Мои шпионы доложили, что твой господин сочинил какую-то историю о моем поведении в Тороне, которую намеревается рассказать моему отцу, — сказал дон. — Если Рамон думает, что я буду стоять в стороне, пока он чернит мою репутацию, значит, он совсем меня не знает.

Я ничего не ответил. Я повидал достаточно, чтобы сделать собственные умозаключения о характере дона Фернандо.

— Прекрасно, Франциско. У меня есть и хорошие новости. В моем окружении появилось свободное место. Приглашаю тебя присоединиться к моей свите. У меня есть планы на твой счет, Франциско.

— Дон Фернандо, я польщен вашим вниманием, но останусь верен ордену Калатравы и моему господину — Рамону.

— Восхищен твоей преданностью, Франциско. Надеюсь, однажды она послужит и мне. Однако поразмысли над моим предложением — боюсь, нашего дядюшку Рамона ждет не очень светлое будущее.

Спустя три дня, перед рассветом, мы покинули город. Дядя Рамон пояснил, что мы выступаем тайно, чтобы не сеять паники среди жителей Акры, большинство из которых считали Крак-де-Шевалье неприступным оплотом христианского могущества в Леванте. Известие о затруднительном положении замка могло сильно встревожить обитателей города, уже полного слухов об успехах мусульман.

Крак-де-Шевалье находился на северо-восточной границе христианских владений, приблизительно в ста шестидесяти пяти милях от Акры. По словам полковника Делакорта, рыцари-госпитальеры обычно совершали переходы от Акры до Крака за две недели, однако в связи с тяжелой ситуацией в замке мы собирались добраться туда за пять дней.

С такой скоростью могли двигаться лишь верховые, поэтому пехоту и лучников не включили в отряд. Тем не менее, войско собралось внушительное — более двухсот пятидесяти рыцарей, несколько сотен конных оруженосцев и еще сотня профессиональных кавалеристов, набранных из местных жителей — арабов по национальности, но ортодоксальных христиан по вероисповеданию. Коренные жители были очень похожи на тех, с кем мы только что воевали в Тороне, разговаривали на том же языке, — и это плохо сказывалось на их отношениях с моими собратьями. Мне доводилось слышать истории о том, как местные христианские проводники заманивали наших рыцарей в засаду. С другой стороны, рассказывали также о том, как госпитальеры и тамплиеры вырезали целые арабские деревни, а потом оказывалось, что ее жители были христианами — ортодоксами или якобитами. Поэтому я бы не стал осуждать местных жителей за то, что они были более преданы своим соседям, чем христианским товарищам. Но моя терпимость не смягчила, ни моей тревоги, ни моей бдительности; по ночам мы никогда не поворачивались спиной к арабским христианам.

Один из них как-то раз подошел к нам с Андре на окраине Бейрута. Он стоял перед нами и покачивался с носка на пятку. Андре положил руку на эфес меча.

— Однажды вы отправитесь домой, — сказал араб.

— По воле Господа мы все отправимся домой, — ответил я.

Он улыбнулся — почти робко — и оглянулся на городские огни.

— Я уже дома.

Мы ехали по двенадцать часов в день, направляясь к побережью, делая привалы в предместьях северных городов — Тира, Сидона, Бейрута, Триполи. Рамон говорил, что, когда первые крестоносцы пришли в Левант, христианские жители наперебой предлагали им кров и пищу. Сейчас все переменилось: местные жители давали нам еду и крышу над головой, воду и овес нашим лошадям, но за все это нам приходилось платить золотом и серебром. Торговцы у нас на глазах тщательно пересчитывали монеты.

Мы ели у бивачных костров и, вместо того чтобы наблюдать за тлеющими угольками, смотрели на далекие огни города, жадно прислушивались к ночным звукам: перекличкам друзей, шуму драки у входа в таверну, девичьему смеху. Мы спали не шевелясь, без снов, как мертвецы, — мы слишком устали, чтобы размышлять о призрачном будущем. Просыпались на рассвете и уходили еще до того, как торговцы разворачивали свои палатки. Мы не оставляли после себя следов, и, наверное, жители городов гадали, кто посещал их — воины-пилигримы или призраки. После двухчасовой езды я уже не мог припомнить, под какими звездами мы ночевали и спали ли мы вообще.

Когда мы добрались до Триполи, нас нашел гонец госпитальеров из Крака. Ему удалось пробраться сквозь ряды неверных, и он прибыл в город за несколько часов до нас. Полковник Делакорт быстро организовал собрание, на котором присутствовали барон Берньер, дон Фернандо и дядюшка Рамон — все они пришли со своими заместителями, явились и мы с Андре. Собрание состоялось в покоях городского коннетабля, который сомневался в правдивости донесения дона Лорна и не мог дождаться нашего отъезда.

— Даже пятидесятитысячное войско лучших воинов Бейбарса не может завоевать Крак-де-Шевалье, — сказал он. — Вы понапрасну теряете время.

Коннетабль не стал дожидаться новостей гонца. Он сказал, что у него есть дела в порту — один венецианский торговец отказывался платить пошлину, — и поспешно отбыл.

Гонец из замка занял кресло коннетабля; он смотрел на свои сцепленные пальцы и не торопился поднять глаза на присутствующих.

— Каково положение дел, гонец? — спросил барон.

— Неважное, сир, — ответил тот. — Неверных становится все больше. Они продолжают прибывать.

— Сумел ли гарнизон отразить атаки противника? — задал барон следующий вопрос.

— Да, сир, думаю, что да, — сказал гонец. — Хотя вообще-то нет, сир. Нам пришлось отступить за внутренние стены замка. Саперы неверных делают подкоп под внешними стенами. Одна из башен рухнула, и мусульманские воины проникли внутрь через образовавшуюся брешь. Многих из наших людей застали врасплох: они не успели укрыться за внутренней оградой крепости.

— Сколько человек попали в плен? — спросил полковник Делакорт.

— Много, сир, — ответил гонец. — Их всех убили.

— Вы можете определить размеры войска Бейбарса? — спросил дон Фернандо.

— Оно очень большое, сир, — ответил посланец.

— Сколько воинов окружают крепость? — спросил дон Фернандо.

— Четыре тысячи, а может, все пять, — отвечал гонец. — Их войско нельзя охватить взглядом, сир.

— Каково состояние внутренних стен? — спросил полковник Делакорт.

— Когда я уходил, они еще стояли, сир, но мусульмане затаскивали орудия на внешние стены. Оттуда они смогут обстреливать внутренние укрепления до тех пор, пока от внутренних стен ничего не останется.

— Сколько рыцарей-госпитальеров защищают замок? — спросил Рамон.

— По меньшей мере, шестьдесят пять, сир… их было столько, когда я уходил. И еще двести пехотинцев и лучников. Много раненых, но некоторые из них смогут сражаться, когда Бейбарс начнет штурмовать замок.

Когда Бейбарс начнет штурмовать замок…

Я взглянул на Рамона, но по его лицу нельзя было судить о серьезности положения. Он вытянул вперед руку и осторожно дотронулся до испачканного засохшей кровью рукава гонца.

— Стрела? — спросил Рамон.

— Простите, сир?

— Твоя рука, — пояснил Рамон. — Это след от стрелы?

— Да, сир. Поэтому-то дон Лорн и выбрал меня посыльным. С одной рукой от меня мало толку. Однако скакать на лошади я могу.

Рамон понимающе кивнул.

— Сир, — сказал гонец, — мне очень жаль.

— Возможно, — заговорил барон Берньер, — нам следует пересмотреть наши планы. Кажется…

— Вы свободны, гонец, — не дал договорить барону Рамон. — Мои люди позаботятся о вашей ране и накормят вас.

Мы отчаянно старались сделать так, чтобы печальные новости, принесенные гонцом, остались в узком кругу командиров, присутствовавших на собрании. Однако слухи все равно просочились, и на следующее утро, когда взошло солнце, большая часть нашего войска дезертировала, растворившись в многолюдных улицах Триполи, — все христиане из коренных жителей и большинство оруженосцев. Госпитальеры, спешившие на помощь своим собратьям, лишились половины отряда. Дону Фернандо удалось поймать только двух дезертиров, он приговорил обоих к смерти и пообещал лично привести приговор в исполнение, после того как отразит нападение Бейбарса на Крак-де-Шевалье.

Только отряд ордена Калатравы не поредел. Не потому, что наша преданность кресту была выше, чем у госпитальеров, — скорее можно было говорить о преданности дядюшке Рамону и товарищам, рядом с которыми мы жили, спали, ели и сражались. Если в Крак-де-Шевалье нас ожидала смерть, значит, так тому и быть. Лучше встретить ее лицом к лицу, чем позорно предать своих собратьев.

После встречи с бароном Берньером и доном Фернандо дядюшка Рамон созвал своих рыцарей.

— Как вам уже известно, — сказал он, — мы потеряли часть наших друзей госпитальеров. Дезертировали слабейшие. Без них нам будет лучше.

Рамон говорил громко, даже слишком, как будто пытаясь звучностью голоса восполнить недостаток убедительности своих слов. Некоторые из наших товарищей тревожно поглядывали на меня и Андре, словно Рамон уполномочил нас отвечать на их вопросы.

— Помните, что я вам говорил, когда вы впервые прибыли в Калатравы, — сказал Рамон, понизив голос. — Небольшая группка рыцарей, голодных, усталых и плохо вооруженных, прошла по берегу Сирии и завоевала Иерусалим в тысяча девяносто девятом году от Рождества Христова. С Божьей милостью мы сможем победить армию демонов.

Мы двинулись на восток, в холмы Сирии. Из-за бегства почти всех оруженосцев мы навьючили снаряжение на спины своих лошадей. Несколько госпитальеров, включая полковника Делакорта, в свое время выполняли в Крак-де-Шевалье кое-какие работы, эти рыцари и служили нам проводниками. От Триполи до замка было шестнадцать часов пути, и мы собирались совершить этот последний переход за два дня. Но, выслушав донесение гонца, командиры решили скакать без остановки. Все-таки в нашем отряде оставались еще двести рыцарей.

Мы ехали по туманным долинам, окруженным дикими холмами, иногда забывая о цели своего путешествия. Мы слышали стрекот сверчков, воркование голубей и журчание ручьев. Порой нам встречались островки желтых цветов, чьи стебли склонялись на прохладном ветру. В высокой траве поблескивали удивленные глаза кролика, стройная арабская девушка, склонясь над ручьем, стирала белье, и ее черные распущенные волосы касались воды. Она даже не взглянула на проехавший мимо рыцарский отряд. Я не думал о грядущей битве — я попросту не мог вообразить ее среди этих безмятежных холмов.

Ночь опустилась, словно мягкое покрывало. Я ехал бок о бок с Андре и вспоминал наши скачки в Монкаде, когда он приезжал навестить меня после гибели Серхио.

Мой брат Серхио. Мой брат Андре. Я вспомнил об отце: он, наверное, участвует сейчас в каком-нибудь рыцарском турнире во Франции или Германии. А мать спустя семь лет после смерти Серхио все еще носит траур.

Мои мысли прервал далекий шум. Поначалу он был похож на раскаты грома, но, когда мы подъехали к замку ближе, я узнал грохот баллист.

— Такое впечатление, — сказал Рамон, ехавший позади меня, — что Бейбарс вознамерился лишить наших братьев в Краке сна, дабы они, не дай бог, не перенеслись в мечтах в другое место.

Вскоре мы услышали стук камня о камень — это снаряды, выпущенные из баллист, били в крепостные стены. Шум нарастал; казалось, будто и ручей, и сверчки, и вообще все вокруг смолкло из страха навлечь на себя гнев столь могущественных сил. Только мы продолжали свой путь, несмотря на протесты коней, которые жалобно ржали и взбрыкивали всякий раз, когда земля начинала дрожать. Я крепче сжал поводья.

По мере того как нарастал шум битвы, наши командиры один за другим стали выезжать вперед. Их заместители, включая нас с Андре, держались чуть позади. Полковник Делакорт поговорил со всеми тремя командирами по очереди: сначала с бароном, затем с доном Фернандо и, наконец, с дядюшкой Рамоном. Я не слышал слов, но наблюдал за нашими начальниками, пытаясь угадать, что нас ожидает. Выслушав полковника, барон схватил своего заместителя за руку и энергично ее потряс. Дон Фернандо перекрестился и поцеловал сжатый кулак. Рамон оглянулся на нас с Андре, но по его лицу я не смог ничего прочесть.

Примерно в паре миль от крепости, за горным хребтом, скрывавшим нас от врага, полковник Делакорт велел всем спешиться и рыцарям облачиться в доспехи. С помощью друг друга и нескольких оставшихся оруженосцев мы сумели надеть доспехи, слушая, как полковник излагает свой план действий. Иногда шум обстрела заглушал голос Делакорта, но как только стихало, он продолжал объяснять. Внимая его четким и ясным указаниям, многие из нас с сожалением недоумевали, почему нами командует не он, а барон Берньер.

— Мы не будем нападать на войско Бейбарса за пределами замка, — говорил Делакорт. — В миле от крепости есть тайный подземный ход, который ведет к внутренним укреплениям. Мы держали в секрете существование этого туннеля даже от самых верных воинов, о нем знали только великий магистр и жившие в замке рыцари-госпитальеры. Если вас схватят, ни в коем случае не раскрывайте эту тайну. Вход отмечен грудой камней, нагроможденных на квадратную плиту. Бейбарсу ничего не известно о туннеле, и, пока камни остаются на месте, потайной ход не будет обнаружен. Тропинка, ведущая ко входу, довольно узкая, поэтому лошадей придется оставить здесь. Пешком, с кинжалами наготове мы быстро доберемся до места, это займет минут десять — пятнадцать. Рамон, я прошу ваших людей позаботиться о вражеских часовых, которые могут случайно наткнуться на наш отряд.

— Будет сделано, полковник, — ответил Рамон.

— Когда последний воин окажется внутри туннеля, — продолжал полковник Делакорт, — я лично задвину камень и закрою вход. Мы будем в замке еще до рассвета. Неверные не поймут, откуда взялось подкрепление. Бейбарс решит, что сам Господь ниспослал ангелов для защиты форта.

С этими словами полковник Делакорт побежал к горному хребту. Барон Берньер и остальные госпитальеры по одному последовали за ним, неохотно выпустив из рук поводья, словно прощаясь с последней невысказанной надеждой на то, что каким-то образом наш путь не проляжет через осажденную крепость.

Мы бесшумно обогнули горный хребет, и я впервые увидел замок. Крак-де-Шевалье гордо стоял в окружении вражеского войска. Серое каменное строение, казалось, было высечено из того самого камня, из которого складывалась и вершина Голгофы. Памятник мученикам — тем, что пали, защищая замок, и тем, что еще падут. Круглые башни вздымались ввысь, будто пытаясь пронзить небосвод.

Я бежал, не глядя под ноги, очарованный чудесным видом замка, как вдруг Рамон хлопнул меня по спине. Другой рукой он схватил за плечо Андре и показал на мусульманского караульного, стоявшего едва ли не в тридцати футах от нас. Часовой поспешно направлялся в сторону своих — нас обнаружили.

Мы с Андре бросились вслед за мусульманином и догнали его так быстро, будто он стоял на месте. Андре поставил ему сзади подножку, и язычник закричал, пытаясь привлечь внимание своих товарищей, но шум обстрела заглушил его голос. Андре держал врага, прижав к земле, а я перерезал горло сарацина кинжалом. Лезвие вошло без всяких усилий, капли крови оросили мои пальцы. Мы с Андре внимательно огляделись, высматривая других караульных, но никого не увидели. Тогда мы бегом вернулись к нашему отряду и заняли свои места рядом с Рамоном.

Полковник Делакорт уже добрался до входа в туннель. Один за другим наши товарищи исчезали в подземелье. Я первым из рыцарей Калатравы спустился в проход, прыгнув в темную дыру, мое падение смягчила размякшая глина. Один из госпитальеров помог мне подняться, указал, куда идти, и вскоре туннель заполонили остальные воины.

Когда полковник Делакорт задвинул над входом каменную плиту, нас поглотила кромешная темнота — хоть глаз выколи. Я тяжело дышал после погони за часовым, не в силах прийти в себя. Запах жирной глины и сырого воздуха был удушающим, туннель напоминал склеп, в котором нас замуровали живьем. Я сжал руку Андре.

Двое людей барона зажгли факелы, и темнота понемногу отступила. Глядя на четкий профиль дядюшки Рамона, я постепенно успокоился. Рыцари сгрудились, прислушиваясь к приглушенным звукам обстрела.

— Добро пожаловать в Крак-де-Шевалье, господа, — сказал полковник Делакорт. — Опустите головы и идите вперед. Факел будет у каждого десятого в ряду.

Под предводительством полковника Делакорта и госпитальеров мы начали двигаться по туннелю. Подземный ход становился то выше, то ниже: иногда мы могли идти, выпрямившись во весь рост, иногда нам приходилось вставать на колени или даже ползти по холодному ручейку, струившемуся по полу. Я не спускал глаз с факела в руках одного из помощников дона Фернандо; между мной и этим человеком шли еще пятеро.

Чем дальше мы продвигались, тем явственнее слышали шум выпущенных из баллист падающих камней. Когда такой снаряд падал у нас над головами, содрогался весь туннель, земля и камни сыпались с потолка, и нам приходилось останавливаться и прикрывать голову руками или, если мы успевали, щитами. Удары сделались очень частыми, и наконец мы уже и не пытались встать с колен, даже когда это было возможно. Мы ползли по грязи и глине в сторону внутренних укреплений замка.

Когда мы добрались до конца туннеля, двое рыцарей-госпитальеров из замка помогли нам выбраться из мрачного подземелья. Мои товарищи стояли, выплевывая глину, и ждали указаний наших хозяев. Наконец-то мы были в замке.

Появились и другие рыцари-госпитальеры; их, казалось, не удивило и не обрадовало наше прибытие, они словно принимали гостей на похоронах. Разделив на группы по три человека, нас вывели из сырого помещения.

Мы с Андре оказались в одной группе с дядюшкой Рамоном; наш проводник повел нас вверх по лестнице, затем по крытым переходам и сводчатым галереям, потом снова по ступеням. Обстрел замка не прекращался ни на миг, порой из-за него я не слышал собственных шагов. Иногда каменные снаряды приземлялись очень близко — и на то место, где мы только что прошли, обрушивались камни и обломки. Однако нашего проводника это нисколько не беспокоило, он продолжал идти, ни на минуту не замедляя шага. Мы старались не отставать, а когда добрались до порога большой залы, провожатый нас покинул, растворившись в темном проходе.

Мы шагнули через порог и оказались в часовне, похожей на крепость, — с тяжелыми сводами, с очень высоким потолком. В глубине этого святилища не было слышно гула битвы, все уголки здесь наполнял благоухающий запах ладана. Факелы освещали стены, на которых были изображены батальные сцены — военные победы христиан вперемешку с образами мучеников и святых. Меж фресок висели мечи и щиты.

Священник в рясе с капюшоном сделал нам знак подойти к апсиде, где перед деревянным крестом стоял на коленях рыцарь, молитвенно склонив голову.

Скоро подошли остальные наши товарищи, и часовня наполнилась людьми. Все тихо собрались около молящегося, боясь ему помешать.

Наконец он поднялся. Каштановые волосы ниспадали на его плечи, длинные бакенбарды обрамляли иссеченные морщинами щеки. На его черной накидке был нашит белый крест госпитальеров.

Внимание мое привлекла цепочка на его шее — нить из неких предметов, похожих на морские раковины или на хлебцы, которые священник выдает во время мессы. Их было, наверное, штук двадцать.

Я присмотрелся к этому странному украшению и, потирая глаза, прищурился, чтобы лучше разглядеть ожерелье сквозь дымку ладана.

Ни одно море земли не могло породить такие штуковины. Нельзя было найти их и в церкви. Дон Лорн носил на шее ожерелье из ушей. Ушей неверных.

Когда он заговорил, рыцари, стоявшие рядом, отступили, как будто удивились, что дикарь умеет разговаривать.

— Этот щит, — сказал он, указывая куда-то наверх, на стену, — принадлежал сэру Жоффруа де Жуанвилю. Если присмотреться, на нем видны следы от стрел. Сто лет назад сэр Жоффруа во главе небольшой группы рыцарей выехал из этого замка, чтобы собрать дань с местного населения. Отряд наткнулся на целый полк неверных, проезжавших по этим краям. Несмотря на численное преимущество врага и неожиданность встречи, сэр Жоффруа предпочел драться с язычниками, а не бежать под укрытие замковых укреплений. В конце концов, мусульмане одержали верх над рыцарями, сэр Жоффруа и все его товарищи полегли на поле брани. На следующее утро после битвы в знак уважения к такому достойному противнику мусульмане оставили тело сэра Жоффруа у входа в замок. Его кости покоятся сейчас под вашими ногами.

Мягкий голос госпитальера не выражал ни надежды, ни страха, оставаясь неизменно ровным.

— Я — Николас Лорн, кастелян Крак-де-Шевалье. На протяжении десяти лет я живу в этих стенах и все десять лет сражаюсь с неверными. Десять лет я защищаю посреди пустыни христианское королевство от язычников. Я изучил тактику мусульман, узнал их сильные и слабые стороны. Барон Берньер и полковник Делакорт, Рамон из Калатравы, — продолжал дон Лорн, — Иисус наградит вашу храбрость и храбрость ваших воинов, которые, рискуя жизнью, пришли нам на помощь. Для всех должно быть очевидно, что ситуация отчаянная. Вы слышали мощь мусульманских осадных орудий. Даже с вашим прибытием их силы в десять раз превосходят наши силы, и Бейбарс требует безоговорочной сдачи. Это означает смерть или рабство для каждого рыцаря в замке. Чтобы этого избежать, мы должны доказать Бейбарсу, что осада замка будет слишком долгой и дорого ему обойдется.

Чтобы снабдить свою армию провиантом, ему необходимо везти в эти отдаленные места запасы провизии на пять тысяч человек. А в это время остальные его враги — и христиане, и мусульмане — свободно бродят в этих краях. Если мы сумеем продержаться в течение жарких летних месяцев, Бейбарс поймет, что не может продолжать осаду. И, если на то будет Божья воля, он уведет свое войско.

Наибольшую угрозу для нас представляют собой мусульманские баллисты. Каждый день они крушат все новые и новые укрепления замка. Если язычники прорвутся сквозь внутреннюю стену, битва будет проиграна. Благодаря тайным ходам мы предприняли несколько ночных вылазок и вывели из строя десять вражеских баллист. Последние несколько дней неверные пытаются вкатить свои орудия между внешней стеной и внутренним замком. С такого близкого расстояния выпущенные из орудий камни нанесут непоправимый ущерб даже таким толстым стенам, как стены Крака. К счастью, нам удалось уничтожить почти все баллисты, и эту территорию держат под прицелом наши лучники.

Чтобы защитить последнюю баллисту, неверные строят каменное укрытие. Мы пытались помешать их инженерам: поливали укрытие кипящим маслом, бросали самые тяжелые камни. Все напрасно. Несмотря на наши усилия, позапрошлой ночью язычникам удалось вкатить орудие под построенное ими укрытие. Вскоре, возможно уже завтра, его пустят в ход против самой уязвимой части внутренней стены. Нам просто необходимо уничтожить орудие.

На рассвете мы совершим вылазку, чтобы вывести из строя орудие и убить неверных, которые его охраняют. Напротив баллисты находится вход в крепость с опускающейся каменной дверью. Я проведу отряд из двенадцати человек по проходу, мы подожжем баллисту и вернемся во внутренние укрепления. Всю вылазку надо будет завершить очень быстро. Оставшийся в живых гарнизон нашей крепости прикроет отряд стрельбой из луков, но отряду этому будут угрожать и мусульманские лучники с внешних стен, и защитники орудия. Итак, мне нужно двенадцать добровольцев для выполнения этого задания.

Некоторые рыцари зашаркали ногами, другие даже отвели взгляды, рассматривая разукрашенные стены часовни и делая вид, что не слышали призыва.

— Я пойду с вами, дон Лорн, — вызвался Рамон. — Кто из рыцарей Калатравы ко мне присоединится?

Я, Андре и еще трое рыцарей из нашего ордена подняли руки. Остальные рыцари ордена Калатравы, переглядываясь, последовали нашему примеру, кто быстрее, кто медленнее. Рамон выбрал одиннадцать человек, включая меня с Андре.

Дон Лорн в решительных выражениях обрисовал суть нашего предприятия. Шансов уцелеть у нас будет немного, зато будет возможность достойно умереть. Если же мы останемся в замке, мы наверняка погибнем. Лучше уж умереть рядом с Андре и дядюшкой Рамоном смертью истинного воина, чем прятаться в крепости в ожидании, пока в тебя попадет вражеский снаряд или, еще того хуже, когда тебя захватят в плен. Вот тогда смерть может быть медленной и мучительной.

— Через несколько минут, при первых проблесках зари, — продолжал дон Лорн, — мусульмане прекратят обстрел и начнут молиться, это даст нам ненадолго тишину и покой. За это время вам нужно будет многое увидеть и многое успеть сделать.

Дон Лорн велел своему помощнику показать вновь прибывшим замок, познакомить с расположением помещений и с «характером вражеских укреплений». Сделать это было возможно лишь во время затишья.

— Отряд добровольцев должен снова собраться в часовне перед рассветом; отсюда мы проберемся к тому входу, о котором я говорил, и совершим нашу вылазку. Остальные займут места на разных участках стен, чтобы усилить защиту замка.

Когда мы покинули часовню, ночь уже отступила, но все еще царила полутьма. Как и обещал дон Лорн, обстрел прекратился. Мы поднимались по пустым улицам и переулкам Крака, где кое-где горели небольшие костры, за которыми никто не следил. Под ноги мне попался скелет мертвой собаки, чей хребет наполовину утонул в пыли.

Пробираясь между еще не остывшими воронками от выпущенных из баллисты камней, мы пересекли задний двор. Там, где каменные снаряды разрыхлили землю, лежала синяя зола. Узкий проход под арчатым сводом вел на кухню; мы миновали ее довольно быстро, но все же я успел уловить запах черствого хлеба, оставленного в открытых печах, и у меня засосало под ложечкой. Я уже два дня не ел горячей пищи.

Мы поднялись по лестнице, пересекли аллею. Несколько рыцарей стояли, прислонившись к зубчатым стенам, у большинства из них лица были чем-то размалеваны.

— Кровь и уголь, — пояснил наш провожатый.

Рыцари молча и угрюмо оглядели наш отряд, один остановил взгляд на мне и слегка улыбнулся — то ли приветственно, то ли насмешливо. Щеки и лоб у него были в крови.

«Кто ты? Неужели ты надеешься отыскать здесь, в этом аду, какой-то смысл, найти свет в этом мраке? Ты и впрямь на это надеешься?»

Идя по краю, я угодил левой ногой в дыру в полу, взглянул вниз и увидел там груды тел. Рамон схватил меня за шиворот кольчуги и вытащил из ямы.

— Смотрите себе под ноги, — велел наш проводник. — Эти отверстия предназначены для кипящего масла, а не для того, чтобы в них проваливались наши воины. Если масло попадет на лицо, лица в тот же миг не станет.

Мы вошли в башню и взобрались вверх по винтовой лестнице; тогда проводник снова заговорил:

— Когда началась осада, мы сбросили с этой башни нескольких неверных. Мы наняли их для работы на кухне всего за пару недель до осады, а они оказались шпионами Бейбарса — дон Лорн застал одного из них за рисованием чертежа крепости.

Сверху перед нами отчетливо предстали Сирийские горы — ряд покрытых снегом вершин. Над долиной стелилась легкая дымка, тут и там виднелись черные пятна — деревеньки, еще не очнувшиеся ото сна. В предгорьях темнели островки леса, на западе простирался океан — ни кораблей, ни порта, лишь синева, поблескивающая под первыми лучами солнца. Вблизи, вокруг замка, белели палатки лагеря мусульман. Больше всего их было с южной стороны, откуда доступ к крепости был самым легким, без крутых подъемов, словно сама природа приглашала на штурм. Мусульмане заняли наружную стену и подняли свои баллисты на вершины тамошних башен. Мусульманские воины склонили головы к земле, точно поклоняясь могуществу своих орудий.

Оглянувшись назад, я увидел замок во всей его красе — целый город, высеченный из камня. Между постройками, сверкавшими серебром в ярком утреннем свете, вились пустынные улочки. Камни были подогнаны так идеально, что между ними не видно было известки. Башни — круглые и квадратные — замерли, словно часовые на посту. Христианские караульные на парапете напоминали скульптуры древних воинов, высеченные из грубого камня.

Я взглянул на восток. Там вставало солнце, разливая оранжевый и пурпурный свет по пыльным хребтам холмов. Щеки мои покалывал холодный ветер.

— Смотри, Франциско, на красоту, сотворенную Господом, — произнес дядюшка Рамон за моей спиной. — Даже Бейбарсу не под силу остановить восход солнца.

Не успел Рамон договорить, как в мусульманском лагере раздался протяжный вой, звучавший все громче и скоро превратившийся в резкий свист. Я поднял глаза и увидел огромный каменный шар, словно падающее с небес солнце.

От удара меня отшвырнуло к стене, мир вокруг почернел. Я летел, безмятежно парил в облаках и смотрел вниз на сражение, на товарищей на башне, на мусульманский лагерь. Видел бесконечную череду неверных в красных тюрбанах верхом на горбатых верблюдах. Концы закрученной как змея ленты тюрбанов трепетали на ветру, то и дело закрывая лица мусульман. Наверное, эти люди явились из Аравии, слетелись сюда, словно стервятники, в ожидании, когда падет великая христианская крепость.

Не знаю, существовало ли все это на самом деле. Резкая боль в голове вернула меня на вершину башни.

Перед глазами у меня плыло, я пытался сесть, а Андре стоял передо мной на коленях, что-то кричал мне в лицо. Я не слышал слов, в ушах моих звучало лишь негромкое эхо реплики Рамона: «…красоту, сотворенную Господом».

Сквозь копоть и дым я пытался разглядеть остальных членов ордена Калатравы. Неподалеку ковылял Диего Понсо, ему оторвало правую руку и плечо, на ветру позвякивали окровавленные и погнутые кольца его кольчуги. Лицо Диего выражало праведное негодование, словно мусульмане нарушили некое молчаливое соглашение, когда начали стрелять, не предупредив тех, кто находился на башне. Диего упал на колени, а затем опрокинулся навзничь, как подрубленное дерево.

Я взглянул на свои ноги и заметил на колене какой-то яркий клочок, напоминавший кусочек бархата. Я хотел стряхнуть его, но он прилип. Я пригляделся: то был темный локон напомаженных волос с клочком бледной кожи, похожей на раздавленную яичную скорлупу. Я узнал эти волосы — они принадлежали барону. Это было все, что от него осталось. Барон Густав Берньер до конца тщательно следил за своей внешностью.

Андре продолжал что-то кричать; теперь я слышал его голос, но он доносился будто издалека.

— Неверные нацелили свои орудия на башню, — кричал Андре. — Мы уходим немедленно, пока не упал следующий камень.

Он помог мне подняться.

Пришли еще воины, чтобы снести вниз по лестнице раненых. Я спускался, обхватив Андре за шею, но к тому времени, как мы добрались до низа, я уже мог идти сам. Воины, мимо которых мы проходили в аллее, укрылись за каменными стенами в ожидании следующего залпа. Рыцари ордена Калатравы направились вслед за дядюшкой Рамоном в часовню, где нас ждал дон Лорн.

Кроме барона Берньера и полковника Делакорта на башне погибли одиннадцать членов ордена Калатравы, одиннадцать моих собратьев. Ужасающая потеря. Пятеро из них вызвались добровольцами на вылазку с целью уничтожить баллисту. Дядюшка Рамон выбрал им на смену людей из оставшихся.

Мы собрались в нефе церкви. По распоряжению дона Лорна я и еще двое должны были нести кувшины с маслом, а двое других — факелы. Если кто-нибудь из нас будет убит прежде, чем мы достигнем цели, другой рыцарь должен будет его заменить.

— Мы с Рамоном выведем вас из задней двери, — сказал дон Лорн. — С обнаженными мечами быстро дойдем до позиций противника. Никакой пощады, пленных не брать.

Дон Лорн склонил голову.

— Господи, — сказал он, — дай нам силы и мужества выполнить наше дело. Если мы не вернемся в замок, пожалуйста, пусть мы сегодня же присоединимся к нашим братьям в раю.

— Аминь, — произнес Рамон.

Выходя из часовни, мы встретились с доном Фернандо и его лейтенантами: они должны были поднимать и опускать дверь. Кроме того, их задачей было прикрывать нас, обстреливая неприятеля из арбалетов. Следуя за доном Лорном, мы спустились по лестнице и по проходу добрались до задних ворот. Каменная дверь была большой и тяжелой — фунтов триста. С помощью веревки, привязанной к рычагу, один человек мог поднять дверь и закрыть ее. За рукоять рычага взялся первый заместитель дона Фернандо, Пабло.

Мы стояли перед дверью в ожидании. Мои товарищи шептали молитвы, а Рамон, нахмурясь, тревожно смотрел на своих воинов — с таким видом, словно забыл передать им жизненно важное сообщение. Дон Лорн не сводил глаз с лезвия своего меча.

Дверь слегка приоткрылась. Я думал, что после испытаний в Тороне я больше не буду испытывать страха перед битвой. Я ошибался. Во рту у меня пересохло, я сглотнул, сделал вдох, но вместо свежего воздуха вдохнул нездоровый, сырой.

Дон Лорн и Рамон бросились вперед — никто не пытался их остановить. Мы застали мусульман врасплох. Возможно, сыграла роль наша решительность, а может, наша глупость. Пробегая по земле между замком и стеной, я перепрыгнул через гниющий труп воина и даже не успел рассмотреть, кто это был — мусульманин или христианин, только почувствовал отвратительную вонь. Ноги не подвели меня, и через несколько секунд я уже был возле баллисты.

Под навесом было около двадцати мусульман: половина сидела на земле возле орудия. Дон Лорн и Рамон тут же набросились на них, и неверные не успели ни подняться, ни защититься. Размахивая мечом, дон Лорн издал пронзительный вопль, дьявольский в своей гармоничности, который пробудил во мне приступ ярости. Ярости, направленной против неверных, против всех народов Аравии.

Под другим концом навеса стоял еще один мусульманин и пил из кувшина. Его губы еще блестели от воды, когда мой меч сразил его, и сарацин рухнул. Я стоял над ним, а он корчился и жалобно скулил на своем непонятном языке, прося пощады. Я поднял меч и раскроил ему череп.

Несколько мусульман попытались выбежать из укрытия, но люди дона Фернандо, стоявшие у входа с арбалетами, быстро расправились с ними.

— Педро и Мигель, — закричал Рамон, — поливайте баллисту!

Едва мои товарищи успели облить орудие маслом, как Рамон бросил туда зажженный факел. Мы смотрели на огонь как зачарованные. Я провел тыльной стороной ладони по лицу: на губах осталась теплая кровь.

Голос дона Лорна вывел нас из оцепенения.

— Девять из вас сейчас побегут обратно к воротам, — сказал он, указывая на моих товарищей. — Бегите что есть сил, не оглядывайтесь. Мы последуем за вами.

Все шло согласно плану — превосходно выполненное задание. Мои собратья помчались к замку большими уверенными шагами.

Через мгновение они были мертвы, убиты камнями, выпущенными из баллист. Наши братья лежали распростершись на полпути ко входу в замок. Да, наша вылазка застала мусульман врасплох, но они не остались в долгу, устроив нам засаду при отступлении.

— Господи, да будет милость Твоя, — пробормотал Рамон, глядя на тела своих воинов. — Боже мой!

Дядюшка Рамон, дон Лорн, Андре и я — только мы и остались в живых. Пока мы размышляли, что нам теперь делать, и слушали потрескивание огня, пожиравшего баллисту, над нашими головами раздался глухой стук. Затем он повторился. Неверные послали воинов, чтобы разделаться с нами. Мы слышали, как они ползут — там, наверху, как шепчутся, замышляя расправу над нами.

Сарацины сконцентрировали заградительный огонь баллист и лучников на зубчатых стенах и на открытых воротах, через которые мы вышли. Огонь был так силен, что наши лучникам пришлось отступить в укрытие. Оттого неверным, которые готовились на нас напасть, ничего не угрожало. Мы остались одни.

— Господа, гости сверху пожалуют к нам в любую минуту. — Дон Лорн говорил спокойно, будто рассказывал очередную историю о храбром, давным-давно почившем рыцаре. — К счастью, отверстие над нами небольшое, оттого он смогут проникать сюда лишь по двое-трое. Сперва они вышлют пробный отряд — человек девять-десять, — чтобы проверить наши силы. Затем, если к тому времени мы все еще будем живы, они выждут, давая нам возможность сдаться, вышлют другую, большую группу. Чтобы уцелеть, мы должны захватить нескольких мусульман живыми. Живыми, — повторил дон Лорн, помолчал и плюнул в огонь, словно сама идея была ему ненавистна. — Мы будем прикрываться ими, когда попытаемся добраться до каменных ворот. Живьем будем брать последнюю партию, поскольку слишком сложно следить за пленными и одновременно отражать нападение других врагов.

Выработав план действий, мы расположились под отверстием в навесе и принялись ждать. От баллисты уже осталось лишь несколько тлеющих деревяшек. Обстрел замка не прекращался ни на мгновение. Мусульмане все еще были у нас над головами, на крыше навеса: возможно, они хотели дождаться, когда мы наконец решимся побежать к воротам. Но один лишь взгляд на трупы товарищей отбивал у нас охоту попытаться прорваться сквозь вражеский заградительный обстрел.

Наконец трое мусульман спрыгнули в дыру. Двое из них были ранены, еще не коснувшись земли: меч дона Лорна засвистел в воздухе, полоснув по лицу одного, перерезав шею другому. Клинок Андре завершил начатое. Третий воин потерял равновесие, приземлившись, и Рамон вонзил кинжал ему в грудь.

Тут же последовали следующие трое врагов. Они упали на своих мертвых товарищей, и я вонзил меч одному из них в живот. Все еще сжимая кинжал в зубах, неверный обеими руками схватился за рукоять моего меча. Рамон и дон Лорн расправились с остальными двумя.

— Живыми, — напомнил дон Лорн. — Следующих берем живыми.

Когда очередная троица упала в отверстие, мы слегка подались назад. Как и предвидел дон Лорн, они оказались последними из первого высланного против нас отряда. Мы позволили им подняться, неохотно следуя распоряжениям дона Лорна; никто из врагов не сделал к нам ни шагу. Трое мусульман раскачивались из стороны в сторону, размахивая перед собой кинжалами.

Дон Лорн, Рамон, Андре и я не двигались с места. Дурное предчувствие, охватившее меня перед тем, как были подняты ворота, рассеялось во время схватки. Мы смотрели на неверных, как на безобидных кроликов, которых мы прирежем, стоит дону Лорну отдать приказ. Мусульмане взглянули на своих мертвых товарищей, застывших в жутких позах, затем снова на нас. Должно быть, мы являли собой страшное зрелище — это отразилось в их испуганных глазах.

Дон Лорн заговорил с ними на их родном языке — арабском. Я не ожидал услышать иностранную речь из уст кастеляна крепости, однако мусульмане, казалось, этому не удивились, будто не сомневались, что стоявшие перед ними демоны могут изъясняться на любом наречии, древнем или ныне существующем.

Конечно, я не понимал слов дона Лорна и подробностей последовавших переговоров. Но самое главное я понял: до Лорн предлагал сохранить нашим врагам жизнь, если он бросят оружие. Сначала они отказывались. Наотрез.

Однако дона ничуть не обеспокоил их решительный тон. Он еще с ними поговорил, и звуки странного наречия, слетая с его языка, сплетались в слоги, в предложения, в единое целое, похожее на одно убедительное слово, с которым нельзя было не согласиться.

Мусульмане отказывались уже не так яростно. Они начали спорить между собой. Дон Лорн терпеливо ждал, пока они обсудят предложение, будто знал их решение наперед.

Когда сарацины бросили кинжалы на землю к его ногам, кастелян снова к ним обратился — полагаю, повторял свое обещание и поздравлял их с мудрым решением.

Дон Лорн не лгал пленным. Почти. Они действительно не погибнут от наших мечей. Это обещание мы готовы были сдержать. Они все равно были мертвецами. Они стал ими, как только прыгнули в дыру. Однажды Рамон сказал, что тонущий человек хватается за любую соломинку, какой бы тонкой она ни была. Предложение дона Лорна было для мусульман короткой отсрочкой перед свершением неизбежного.

Кастелян снова с ними заговорил, мусульмане вяло запротестовали, но их выбор был уже сделан. Подчиняясь его указаниям, они стянули через головы одежды и бросили нам под ноги. На одном из пленных была кольчуга. Остальные двое оказались без доспехов. Ссутулив голые плечи, они скрестили на груди гибкие коричневые руки, прикрывая свою наготу.

— Рамон, — распорядился дон Лорн, — ты и твои люди должны надеть эту одежду.

Мы подняли одеяния мусульман и натянули поверх наших белых накидок. Андре пришлось разорвать рукава, чтобы втиснуть в них мускулистые плечи.

— А вы, дон Лорн, — спросил Рамон, — как же вы?

— Я — кастелян Крака, — ответил дон Лорн. — Я не могу надеть мусульманскую одежду в собственном замке.

Дон Лорн шагнул к неверным, и те отшатнулись, покорно подняв руки. Дон Лорн тихонько рассмеялся, словно отчитывая капризных детей, решительно преодолел расстояние, отделявшее его от мусульман, и, остановившись перед ними, снова заговорил по-арабски. Трое вражеских воинов замерли в нерешительности, затем повернулись лицом к другому концу навеса.

— Рамон, возьмите одного из своих людей и подойдите ко мне.

Рамон взглянул на Андре. Вместе они приблизились к кастеляну, который поставил их за спиной мусульман.

— Медленно достаньте кинжалы, — велел дон Лорн. — Когда я приставлю свой кинжал к шее неверного, который стоит передо мной, делайте то же самое. Но не пускайте кровь. Эти люди нужны нам живыми.

Дон Лорн что-то шептал на ухо пленным, доставая оружие. Через мгновение каждый мусульманин почувствовал у своего горла острое лезвие. Сарацины начали было сопротивляться, но дон Лорн снова зашептал на их непостижимом наречии, и они успокоились.

— Рыцарь, — обратился кастелян ко мне, — возьми четыре щита убитых мусульман и принеси сюда.

Я быстро взял щиты, освободив их из негнущихся пальцев мертвецов, и принес дону Лорну.

— Мы двинемся к замку плотным кольцом, — объяснил дон Лорн. — Каждый из нас возьмет щит одного из неверных. Это должно совершенно сбить с толку людей Бейбарса. Вряд ли эта уловка позволит нам проделать весь путь до ворот. Но она на какое-то время обескуражит мусульман, и мы успеем преодолеть часть пути. Когда они начнут стрелять, прикрывайтесь щитами и пленными. Когда же до ворот останется совсем немного, мы все бросим и побежим.

Дон Лорн, Рамон и Андре поставили своих пленных в плотный круг. По приказу дона Лорна я встал в середину кольца, держа мусульманский щит над головой. Дон Лорн снова заговорил по-арабски, и неверные взялись за руки, сомкнув круг.

Так, неуклюже, мы выступили из-под укрытия и осторожно направились в сторону замка. Казалось, на нас устремлены тысячи глаз. На каждом шагу мы натыкались на тела убитых товарищей.

Дон Лорн снова что-то прошептал неверным. Они подали голос, а затем, когда дон Лорн посильнее надавил на рукоять кинжала, громко закричали на своем языке.

Я взглянул из-под щита на крепостные стены, где расположились мусульмане. Они целились из луков в наш круг, но не стреляли. Даже баллисты затихли, обслуживавши их воины были сбиты с толку.

Воины Бейбарса на внешней стене принялись выкрикивать вопросы, пытаясь понять, кто и зачем движется под их позициями в этой странной группе.

Мои христианские товарищи были не менее озадачены. Когда баллисты смолкли, христиане вышли из укрытия и присоединили свои голоса к крикам мусульман, посылая проклятия врагам и нашему таинственному отряду, медленно направлявшемуся к замку.

Наш круг порой поворачивался, и я не всегда мог различить, где свои, а где враги. Мы находились в пределах досягаемости стрел, пущенных как с одной, так и с другой стены, и были уязвимы со всех сторон. Лица, искаженные гримасами, ощеренные зубы, голубые глаза, черные глаза — все перемешалось, но со всех сторон нас встречала ненависть.

Мы миновали уже две трети пути к замку, когда с мусульманских укреплений в наш круг полетела стрела. Она угодила в шею пленного, которого держал дон Лорн. Неверный упал; дон Лорн быстро поднял обмякшее тело и прикрылся им.

Этот выстрел словно дал сигнал обеим сторонам, что передышка окончена. Мусульмане вовсе не собирались позволить кому-либо из врагов добраться до замка, даже если бы им пришлось убить ради этого своих людей. Когда стало ясно, что мусульмане собираются атаковать наш отряд, христианские рыцари на стенах встали на нашу защиту. Затишье в стрельбе осадных орудий позволило нашим воинам занять места на укреплениях и дать отпор мусульманам, засевшим на противоположной стене. Наши собратья выпустили град стрел, отвлекая внимание врагов от нашего отряда. Я поднял голову и увидел, как стрелы летят взад и вперед, сталкиваются, закрывают небо.

Большинство стрел, выпущенных в нас, втыкались в землю. Но были и такие, которые достигали цели, так что вскоре все трое пленных были мертвы. Стрелы пронзали и разрывали плоть неверных, а дон Лорн, Рамон и Андре держали мертвые тела, которые при каждом новом попадании сотрясались и дергались, словно марионетки.

Мы уже почти достигли ворот, когда дон Лорн оступился. Наступила недолгая передышка: оба войска прекратили огонь. Все уставились на споткнувшегося, который выпал из круга. Дон Лорн отбросил в сторону тело убитого пленного и даже не пытался встать. Это было бесполезно. Он взглянул на своих воинов на крепостной стене и распахнул плащ на груди, чтобы оба войска видели белый крест. Под плащом болталось ожерелье из ушей.

— Слава Иисусу! — крикнул он.

Не знаю, слышали люди дона Лорна его последние слова или нет. Мусульмане уже выпустили град стрел, утыкавших тело кастеляна колючим покровом.

Видимо, Рамон понял, что неловкость дона Лорна дает нам шанс, и велел, что есть духу мчаться к воротам. Он с Андре отшвырнули тела пленных, и мы бросились к двери.

Я бежал, затаив дыхание, напрягшись в ожидании удара стрелы.

«Слава Иисусу, Слава Иисусу». — Я повторял эти слова с каждым шагом, приближавшим меня к воротам, словно дон Лорн своим самопожертвованием открыл нам магическое заклинание, с помощью которого можно было спастись.

Люди дона Фернандо стояли у входа в замок, вытаращив глаза на трех своих товарищей, сломя голову бежавших к ним в мусульманских нарядах.

Я был уже в воротах, как вдруг мою спину пронзила острая боль: стрела угодила мне в плечо. Я упал на руки одного из людей дона Фернандо. Андре вбежал в замок следом за мной.

Я оглянулся в поисках Рамона. Ему попали в ногу и руку, но он был уже совсем рядом. Так близко, что я увидел, как задрожали его губы, когда опустились каменные ворота.

Андре бросился вперед и попытался поднять массивную дверь. Он рычал, молил, проклинал Бога. Дверь не двигалась. Он вытащил меч и ударил им по камню. Удар был такой силы, что клинок сломался. Звук был похож на раскат грома.

К тому времени было уже поздно. Я слышал предсмертные вздохи дядюшки Рамона по ту сторону ворот.

Я взглянул на дона Фернандо: он стоял с обнаженным мечом у рычага, закрывающего дверь. Веревка, привязанная к рычагу, была перерублена и свободно болталась.

— Он все равно был уже мертв, — сказал дон Фернандо.

Андре медленно развернулся к нему.

— Франциско, — произнес дон Фернандо, — скажи Андре, что Рамон был уже мертв. Скажи ему.

Его слова отдавались в проходе гулко, словно звук от бросаемых в пруд камней.

— Андре, — продолжал дон Фернандо, — твоя храбрость, проявленная в этой вылазке, будет вознаграждена. Возможно, ты получишь новый замок в Арагоне или место в королевском совете.

Андре наклонил голову и сжал кулаки так, что выступили вены.

— После битвы нас всегда обуревают неистовые чувства, — снова заговорил дон Фернандо. — Тебе нужно время, чтобы привести мысли в порядок, Андре.

С этими словами дон Фернандо стал пятиться. Он взглянул на своих людей и кивнул головой в сторону Андре, но они только беспомощно смотрели на хозяина.

Сделав несколько шагов, дон Фернандо бросился к лестнице. Андре настиг его на ступенях и схватил дона, который уже потянулся за кинжалом, висящим в ножнах на ноге. Дон замахнулся кинжалом на Андре, лезвие заскрипело по кольчуге. Андре схватил дона Фернандо за запястье и до тех пор бил руку дона о камень, пока тот не выпустил кинжал. Тогда Андре сжал руками шею дона Фернандо и принялся его душить.

Когда я увидел, что люди дона Фернандо бросились ему на выручку, я попытался подняться с земли, но не смог. Боль обожгла меня так, словно в мое плечо вонзилась еще одна стрела.

Один из людей дона Фернандо стал бить Андре щитом по голове, и когда Андре упал навзничь, другой человек дона оттащил его от своего хозяина и сбросил с лестницы. Они принялись злобно пинать Андре ногами, а я лежал, беспомощно наблюдая, как избивают моего друга. Наконец люди дона поняли, что Андре уже не чувствует ударов, и оставили его лежать в пыли, лицом вниз.

Дон Фернандо сидел и яростно откашливался, держась за горло. Лейтенанты заботливо протянули ему руки, чтобы помочь подняться, но он ударил их и встал сам.

— Бросьте его в госпиталь, — велел дон Фернандо, указывая на Андре. — И его друга тоже. И заберите у них оружие. Все.

Что происходило потом, я не помню: когда люди дона Фернандо, осыпая проклятиями, потащили меня по лестнице, я потерял сознание.

* * *

Очнувшись, я ощутил жгучую боль в плече и потянула туда, где раньше торчала стрела, но она исчезла. Рана был плотно перевязана, на повязке выступила кровь.

Уже наступила ночь.

Я лежал в углу рыцарской залы, превращенной в госпиталь, хотя трупы вокруг делали комнату больше похожей на морг. Свет факела освещал мертвые тела и отбрасывал на стену мигающие тени.

У стены сидел Андре. По его лицу прыгали блики света факела, один глаз заплыл.

— Дядюшка Рамон мертв? — произнес я — не спрашивая, а словно желая убедиться в том, во что нельзя было поверить.

Андре не ответил.

— А где стрела? — спросил я.

Андре взглянул на меня сверху вниз единственным открытым глазом.

— Доктор госпитальеров вытащил ее. Нам повезло. Наконечник не задел кость. Мы промыли рану и наложили повязку, сделанную из одежды мусульман.

В зале стояла тишина, и каждое слово Андре было отчетливо слышно. Залпы баллист прекратились.

— Что случилось, Андре? Битва закончилась?

— Дон Фернандо взял на себя командование, — ответил Андре. — Когда он перерезал веревку, удерживающую ворота, он избавился от единственного остававшегося в живых соперника — дядюшки Рамона. Сегодня днем он выехал со своим окружением из замка для переговоров с Бейбарсом. Обстрел прекратился перед его отъездом.

Я снова заснул, а когда на рассвете проснулся, тела умерших были сложены у стены. Живые собрались небольшими группами, пытаясь выведать друг у друга, что слышно о переговорах. Один из рыцарей сказал, что дон Фернандо со своими приближенными вернулся в крепость перед восходом солнца, но о результатах встречи с мусульманами ничего не известно. Воин предположил, что такая скрытность является плохим предзнаменованием. Другой рыцарь был настроен более оптимистически. Он говорил, что раз неверные не стреляют, значит, дону Фернандо удалось достичь соглашения с Бейбарсом.

Когда на пороге часовни появился сам дон Фернандо, рыцари тут же замолчали. В окружении своих офицеров он вошел в залу и встал на одну из скамей.

— Братья, — обратился он к нам, — мы скорбим об утрате барона Берньера, дона Лорна, Рамона из Калатравы и других храбрых рыцарей, погибших при защите замка за последние месяцы. Больше на эту землю не прольется ни капли христианской крови. Я держу письмо от великого магистра госпиталя — Хуго Ревеля.

Дон Фернандо поднял вверх пергамент.

— Мы получили его вчера днем после героической вылазки, во время которой удалось вывести из строя орудие мусульман. В письме великий магистр повелевает дону Лорну провести переговоры о сдаче замка — с условием, что жителям позволено будет беспрепятственно уйти. Со смертью дона Лорна командующим Крак-де-Шевалье стал я и как послушный слуга исполнил распоряжение великого магистра. Слава Господу, — продолжал дон Фернандо, — вылазка, предпринятая нашими храбрецами, убедила Бейбарса, что защитники замка никогда не согласятся на безоговорочную капитуляцию. Бейбарсу пришлось сесть с нами за стол переговоров как с равными. Сегодня утром, после тяжелых долгих переговоров, мы пришли к соглашению. Властитель неверных кричал, орал как сумасшедший, но мы стояли на своем и как истинные воины Христа смотрели Бейбарсу прямо в глаза. Когда он понял, что не сможет запугать нас, он сменил тон. Друзья мои, нам удалось добиться значительных уступок. Войска христиан беспрепятственно дойдут до Триполи. Бейбарс согласился предоставить лошадей для наших раненых и офицеров. Кроме того, мы сможем оставить себе священные христианские реликвии, находящиеся в этой часовне. Я понимаю разочарование и даже унижение, которые вы испытываете, оставляя этот великий аванпост христианства неверным. Но вспомните слова Писания: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое»[12]. Ваш великий магистр повелевает нам жить и дальше служа Господу, сражаясь за Иисуса Христа. Мученическая смерть стала бы наиболее легким выходом из положения, но наиболее эгоистичным. Господь требует от вас большего.

Полагаю, все понимали, что дон Фернандо лжет. Никто не видел гонца от великого магистра. Более того, время прибытия письма было выбрано как нельзя кстати. Однако мы все предпочли принять его слова на веру. Красноречие дона Фернандо нашло отклик в душах людей, страдавших от нечеловеческой усталости, пробудив в этих душах надежду.

Я не осуждаю дона Фернандо за выдумку о послании великого магистра госпитальеров. За это я его не осуждаю. Возможно, мы сумели бы продержаться еще пару дней, но падение замка было неизбежным. Без соглашения о сдаче мусульмане, скорее всего, просто перерезали бы всех оставшихся в живых рыцарей. Неверные презирали госпитальеров больше, чем всех остальных рыцарей в Леванте, в основном из-за того, что те много раз одерживали победу над мусульманами. У дона Фернандо были совсем иные, честолюбивые планы, он не собирался принять смерть в пыли Крак-де-Шевалье.

Если о таком человеке, как дон Фернандо, можно сказать, что в его жизни был звездный миг, то этим мигом была та речь в Крак-де-Шевалье. Здесь все хотели жить, даже самые набожные из госпитальеров. Дон Фернандо предложил им выход, избавлявший их от чувства вины, позволявший им без опаски покинуть свое святилище. Согласно словам дона, то будет достойная капитуляция.

* * *

Спустя два часа уцелевшие христианские рыцари шагали через внутренний двор к воротам замка. Идущие впереди держали над головой знамя своего ордена — белый крест, вышитый на черном флаге.

За госпитальерами ехали верхом раненые. Среди них был и я на хромой кобыле — знаке учтивости Бейбарса, чьи воины уже входили в замок. Андре отказался от предложенной лошади и вел в поводу мою. Но не успели мы выехать за ворота, как к нам подошел один из людей дона Фернандо.

— Франциско и Андре, — сказал Пабло, — ваш командир, дон Фернандо, хочет переговорить с вами в часовне.

— Передайте дону Фернандо, — ответил Андре, — что мы сейчас заняты.

Четверо рыцарей преградили нам путь. Андре попытался провести мою лошадь сквозь их плотные ряды и толкнул одного из офицеров. Тот споткнулся, попятился и схватился за меч.

— Андре, — сказал я, — может, нам все-таки стоит навестить дона Фернандо перед отъездом из замка.

— Мудрое решение, Франциско, — согласился Пабло.

Люди дона проводили нас до часовни, Андре помог мне спешиться, и мы вместе вошли в здание. Пабло, последовавший за нами, встал рядом с хозяином. Дон Фернандо сидел на скамье и, молитвенно сложив руки, пристально смотрел на крест.

— Вы, наверное, недоумеваете, — сказал он, — о чем может молиться такой человек, как я.

Мы с Андре и не пытались угадать.

— О победе, — пояснил он. — Я молюсь о победе и о поражении моих врагов, врагов Христа.

— Похоже, — ответил Андре, — Христос не услышал ваших молитв.

— Напротив. Рамон мертв, а вы, Франциско и Андре, здесь.

— Разве мы ваши враги, дон Фернандо? — спросил я.

— Я расскажу тебе одну историю, Франциско, — ответил дон. — Она личная, но чем-то похожа на твою. Так же как и у тебя, Франциско, у меня когда-то был брат. Миро Санчес. Мы были близнецами. Во дворце в Барселоне о нас заботилась Люсинда, одна из королевских нянь, — делила с нами постель, кормила нас грудью, когда мы были совсем маленькими, пела нам песни во время грозы. Я спал справа от нее, а мой брат — слева, прижимаясь к мягким складкам ее темной кожи. Каждый вечер Люсинда оставляла нам на ночном столике две чашки молока из собственной груди. Потом мы отметили наш десятый день рождения. Стояла ранняя весна. Зимний холод понемногу отступал, из окна мы видели крошечные зеленые почки на ветках деревьев. Сквозь расщелины между каменными плитами замка пробивались желтые цветы. В ту ночь мой брат выпил обе чашки молока. Я лег спать, страдая от жажды и проклиная брата. Когда я проснулся, было темно. Миро стонал, а Люсинды рядом не было. Я решил, что брат заболел из-за меня, из-за моего проклятия, и побежал босиком по холодному каменному полу искать Люсинду. Я не смог ее найти. Когда я вернулся к брату, он дрожал и харкал кровью. Я пел ему песни, чтобы отвлечь от боли. Говорил, что он поправится. Я встретил рассвет, держа Миро за руку. Его бледное тело напряглось, от синих губ шел пар. Я потратил несколько лет, чтобы найти Люсинду. Один из моих сводных братьев, Наньо Родригес, щедро заплатил ей за нашу смерть. Наньо хотел избавиться от соперников — претендентов на трон. Хотя свою работу она выполнила не до конца, Люсинда нашла прибежище в его поместье, в Пало, и стала няней его детей.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я проник в жилище своего сводного брата, переодевшись в рваный коричневый балахон пилигрима. Маскарад удался, к тому же после двух недель скитаний по дорогам от меня несло за версту.

Я нашел Люсинду в одной из комнат наверху. Она напевала почти забытую мной мелодию, глядя на спящего младенца, одного из моих кузенов. Я позавидовал его невинности: он принимал ее нежную заботу, ни о чем не тревожась.

Когда я приблизился, она подняла голову и не удержалась от улыбки. Понимаете, она все еще любила меня. Затем она задумчиво отвела взгляд. Мне казалось, я знал, о чем она думает: о той ночи пять лет назад. Она обрадовалась мне, а затем пришла в ужас. Ее малыш превратился в мужчину.

Я заткнул ей рот и отрубил кисти рук. Люсинда смотрела на меня, истекая кровью. Она протянула один из обрубков, будто хотела взять меня за руку. Младенец проснулся, его плач заглушил сдавленные крики Люсинды. Когда ее не стало, ее руки продолжали шевелиться под гнетом совершенного преступления. Те самые пальцы, что насыпали яд, подергивались на сером камне.

Сводного брата я подкараулил в часовне. Я был наслышан о его набожности. Когда он наконец появился, я стоял на коленях на церковной скамье. Он был один — мне повезло. Я возблагодарил Господа за предоставленный мне шанс.

«Полагаю, за пару монет ты споешь мне что-нибудь веселое, незнакомец, — сказал он. — Ты бродячий менестрель?»

«Нет, сир», — отвечал я.

«Извини меня, пожалуйста, — сказал он. — Значит, ты пилигрим, направляющийся к могиле святого Хайме в Компостела?»

«Нет, сир», — отвечал я.

«Ты таинственный человек, незнакомец. Скажи, пожалуйста, что ты делаешь в этих краях?»

«Я пришел, чтобы исправить прошлое».

«Знаешь, — сказал он, — прошлое лучше оставить Богу».

Он рассмеялся легко, беззаботно и положил руку мне на плечо.

«Тебе нужен священник, друг мой. Я позову его, когда попросишь».

Он улыбнулся мне. Своеобразная у него была улыбка — при других обстоятельствах мы могли бы стать союзниками.

«Ты мне кого-то удивительно напоминаешь, — сказал он. — Я знаю тебя, незнакомец?»

«Я — Фернандо Санчес, твой брат», — ответил я.

Улыбка его исчезла. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал.

Я вонзил нож ему в грудь. Я колол снова и снова, пока не превратил его тело в кровавое месиво.

Дон Фернандо помахал кулаком, словно переживая вновь тот момент.

— Восхитительная история, дон Фернандо, — сказал Андре. — Не хочу показаться невежливым, но нам с Франциско пора.

Дон Фернандо внимательно посмотрел на нас.

— Франциско, вы с Андре вскоре отправитесь в путь, но не туда, куда думаете. Мне известна ваша преданность дядюшке Рамону. Если я оставлю вас в живых — хотя бы одного, — вы отомстите за Рамона так же, как я отомстил за своего брата. Я был бы разочарован, если бы узнал, что вы не замышляете моего убийства. Но вашим замыслам не суждено сбыться. Я не паду от ваших рук. Я не Люсинда и не совершу ее ошибки. Бейбарс хотел доставить в Алеппо доказательства, что Крак-де-Шевалье действительно пал. Я взял на себя смелость выдвинуть ваши кандидатуры. Ведь после трагической гибели Рамона вы находитесь под моим командованием, не так ли?

— Да, хозяин, — вмешался Пабло, — весь гарнизон находится под вашим командованием.

— Заткнись, Пабло, — велел дон Фернандо. — Вы должны меня понять, — продолжал он, — попытайтесь представить себя на моем месте. Я ждал пять лет, чтобы убить Люсинду. Если я отпущу вас, я всегда буду ждать вашего возвращения.

Пока мы беседовали с доном Фернандо, мусульманские воины уже заполнили часовню. Дон Фернандо указал на Андре и меня, и нас окружили мусульмане.

— Прощайте, господа, — сказал дон Фернандо. — Я бы пожелал вам удачи, но там, куда вы отправляетесь, удачи будет недостаточно. Я сообщу о вашей храбрости вашим семьям. Это немного утешит их.

— Однажды, — сказал Андре, — я сведу с вами счеты, дон Фернандо.

— А пока, — отвечал дон, — наслаждайтесь гостеприимством султана.

Выходя из часовни, дон Фернандо и его люди прошли мимо нас. В дверях дон Фернандо обернулся.

— Хотя мои офицеры отчаянно преданы мне, — сказал он, — они тупицы. Я хотел бы иметь заместителя с твоей сообразительностью и с твоим везением, Франциско. И с твоим мужеством, Андре. Мне очень жаль.

Глава 12 ЦИТАДЕЛЬ

Зазвонили к молитве. Мы находились в келье уже четыре часа.

Франциско стоял у окна, полуденные тени падали на его изможденное лицо. Взгляд его был отсутствующим, казалось, он ушел в себя и забыл о нас с Изабель. Изабель сидела рядом со мной, не шевелясь, чуть приоткрыв рот, будто собиралась что-то спросить.

— Очень жаль, — сказал Франциско, повторяя последние слова дона Фернандо.

Голос его звучал ровно, словно он рассказал о неприятном случае, никого при этом не виня.

— Андре погиб в Крак-де-Шевалье, — произнесла Изабель.

Франциско, казалось, не слышал ее.

— Франциско, — обратилась к нему Изабель.

Он отвернулся к окну. Изабель поднялась, подошла к нему, встала напротив и схватила за руку пониже локтя.

— Мой брат умер в Крак-де-Шевалье.

Франциско крепко прижал ладони к глазам, будто пытаясь стереть нахлынувшие воспоминания.

— Дон Фернандо отправил письмо моему отцу, где сообщалось о доблестном поведении Андре во время осады. Он погиб, защищая замок.

В конце концов, ее голос стал еле слышен, и было неясно, задает она вопрос или делает утверждение.

— Нет, Изабель, — ответил Франциско.

Возможно, уважаемый читатель подумает, что ответ Франциско породил у Изабель надежду, что ее брат все еще жив. Нет, этого не случилось. Когда прозвучали два последних слова, наступила зловещая тишина. Предвестник чего-то ужасного.

— Изабель, нам лучше уйти. Скоро ужин.

Не сводя серых глаз с Франциско, Изабель ничем не показала, что слышит мои слова. Я подал ей руку, чтобы вывести из кельи, но она не взяла ее. Я ничего не мог поделать — то был ее выбор. Она предпочитала услышать правду, какой бы страшной та ни была. Она хотела знать, как погиб ее брат.

Честно говоря, я думаю, что Франциско так грубо обращался с Изабель как раз для того, чтобы заставить ее покинуть Санта-Крус. Возможно, он хотел избавить ее от болезненных подробностей, а себя — от необходимости их рассказывать.

* * *

— Мы ехали за войском Бейбарса, направлявшегося на север, в Алеппо. Повозку, в которую поместили нас с Андре, приковав друг к другу цепью, охраняли несколько вооруженных мусульман. Ночью, после дневного перехода, они нас кормили, и Андре делил пополам скудный паек — ломоть хлеба, чашку турецкого гороха и кружку воды. То и дело он оставлял немного своей воды, чтобы промыть мою рану, после чего перевязывал ее свежим лоскутом материи, оторванным от одной из наших рубашек.

На третий день в ранних лучах солнца появился языческий город. Мы увидели мусульманскую церковь из синего мрамора с изящной башенкой, торчащей, как камыш на болоте. Бородатый старик медленно поднимался по ее витой лестнице и, дойдя до вершины, затянул жалобную мелодию. Воины остановили караван и упали на колени, положив обе руки на землю ладонями вверх.

— Похоже, они понятия не имеют о существовании колоколов, — сказал Андре.

С других башен голоса присоединились к горестному хору, возвещая о наступлении нового дня.

Андре выпрямился в повозке во весь рост, задумчиво глядя перед собой.

— Они все равно ничего не услышат, — произнес он.

Лишь однажды один из язычников с нами заговорил. Я проснулся посреди ночи. Плечо нестерпимо ныло, холодный ветер пробивался сквозь шерстяную накидку, служившую нам с Андре одеялом. Над кровавым пятном, образовавшимся на повязке, тоненько зудели мухи. И тут сзади раздался шепот. Я повернулся и посмотрел туда: один из охранников что-то тихо и настойчиво говорил, опасливо оглядываясь по сторонам. Потом он сунул руку в складки своей одежды, достал оттуда яблоко и протянул его мне. Я видел, как между его пальцев поблескивают красные бока плода, но не решался взять яблоко, охваченный сомнениями. Что, если он его отравил, окунув в какой-нибудь арабский яд?

«Ну и что ж, — наконец подумал я, — ничего страшного. Мы все равно обречены».

Охранник сделал вид, что кусает яблоко, как бы объясняя его предназначение. Шепча незнакомые слова, он снова протянул вперед руку. Андре проснулся и осторожно наблюдал за нашим благодетелем. Я наконец поднял руку, охранник положил яблоко мне на ладонь и отошел. Мы с Андре украдкой принялись кусать его, передавая друг другу. Когда караван снова двинулся, я перекатывал языком во рту последний сладкий кусочек.

В воротах Алеппо воины вытащили нас из повозки. Мы шли по улицам города между конными стражниками, и отовсюду сбегались арабы. Они выскакивали из домов, с базара, из мечетей, громко приветствуя своих воинов, бросая им под ноги розовые лепестки.

Мы с Андре шли, опустив головы, глядя в землю, пытаясь не обращать внимания на насмешки и уворачиваться от камней, которые швыряла в нас толпа. Вдруг один из булыжников попал мне в голову, я упал, теплая кровь залила мне лицо и шею. Открыв глаза, я увидел местных жителей, собравшихся на обочине дороги. Молодые и старые — они смеялись, кричали, плевались.

А потом я увидел Серхио, стоявшего рядом с какой-то старухой. Он выглядел молодым — истинный воин, облаченный в те самые доспехи, в которых отправился в поход из порта Барселоны. Он смотрел прямо на меня, и я произнес его имя. Он чуть подался вперед.

— Кто ты?

— Это я, Серхио, — сказал я, — твой брат.

Стражники подняли меня.

Двинувшись дальше, я пристально вглядывался в прохожих, ища взглядом брата, и выкрикивал его имя. Невежественная толпа смеялась каждый раз, когда я звал Серхио.

— Серхио здесь нет, — произнес Андре совсем рядом.

Но вот я снова увидел его. Он выглядывал из окна на втором этаже. Волосы его поседели, щеки были пересечены глубокими морщинами, доспехи покрылись ржавчиной. Серхио сокрушенно покачал головой.

— Ты хотел найти здесь спасение?

Камень ударил меня в грудь. Я споткнулся, отчаянно кашляя, и едва сумел удержаться на ногах.

— Я отправился в крестовый поход ради твоего спасения, Серхио, — сказал я.

Он не слышал меня из-за улюлюканья толпы, из-за царившей вокруг суматохи. Серхио взглянул вниз и сочувственно улыбнулся.

— Посмотри на себя. Вот твое спасение, брат.

Мою грудь пронзила жгучая боль, глаза наполнились слезами.

— Франциско, — сказал Андре, — помнишь, когда я навещал тебя в Монкаде, мы устраивали скачки на лошадях? Как звали твою кобылу? Панчо?

— Да, — ответил я.

— Интересно, что сейчас делает твоя старушка? — продолжал он. — Наверное, щиплет траву на каком-нибудь пастбище…

— Наверное.

— На зеленом лужку.

Я взглянул наверх, на открытое окно. Оно было пустым, лишь легкая занавеска колыхалась на ветру.

Пока мы шагали, наступил вечер. Я видел все те же лица в толпе — молодые и старые. Все люди понимающе указывали в сторону цитадели. Весь день эта крепость маячила перед нами — громадная каменная плита, нависшая над городом. Она терпеливо ожидала нас с Андре.

Наконец мы вышли на улицу, которая вела прямо к могучей крепости. Ненасытная толпа попыталась пойти за нами по подъемному мосту, самые ярые даже прорвались сквозь ряды воинов. Стражники стали защищать нас, разгоняя толпу, но хруст костей только возбуждал людей, рвавшихся к мосту. Несколько арабов полетели в ров с водой и отчаянно забарахтались в темной жиже. Толпа веселилась, наблюдая за ними, а мы тем временем пересекли мост, отделявший нас от цитадели.

Мы рассматривали вблизи двери крепости, а к нам уже направлялась дворцовая стража. Мусульмане грубо схватили нас и поволокли по темному коридору.

Крики толпы стали глуше, мы то поворачивали за угол, то поднимались по лестнице, то спускались, проходили через какие-то комнаты и наконец оказались на свежем воздухе во внутреннем дворе.

Там стояла группа воинов, которые разговаривали, опершись на копья. При виде нас они встрепенулись и разошлись по своим постам, но один выступил вперед.

Он дважды обошел вокруг меня и Андре, внимательно рассматривая нас, и разразился целой тирадой резких иноземных слов. Он размахивал кулаками, скалил желтые зубы и брызгал слюной мне в лицо.

Наконец он замолчал, тяжело дыша, возмущенно приподняв бровь, и нетерпеливо уставился на нас, словно в ожидании извинений. Наступила неловкая пауза. Столкнулись два лагеря, две разные точки зрения на события, которые нас свели.

— Мы тоже приветствуем вас, — сказал Андре, пока двое охранников его связывали. — Приятно наконец увидеть хоть какое-то проявление гостеприимства в этих краях. Если не возражаете, я и мой друг Франциско желали бы принять ванну перед ужином. После такого длительного путешествия неплохо бы помыться.

Поглаживая жесткую бороду, их предводитель словно раздумывал над ответом Андре, переводя взгляд с меня на Андре и обратно. Губы мусульманина кривила неуверенная улыбка: он не понял ни единого слова, произнесенного на чужом языке. Остальные воины настороженно замерли, ожидая вердикта своего начальника.

Тот не заставил себя долго ждать — схватил деревянную дубинку, болтавшуюся у него на поясе, и ударил Андре в живот. Подчиненные последовали примеру командира. Со всех сторон на нас посыпались удары и пинки. Я пытался прикрыть голову руками, но не мог защититься ото всех ударов одновременно.

Меня ударили кулаком так, что я почувствовал отпечаток каждой костяшки пальцев у себя на лбу. Я упал и лежа водил глазами по сторонам, но Андре нигде не было видно. Он исчез. Избивавшие его воины расходились, вытирая кровь с кулаков, оправляя одежду.

Двое мусульман подхватили меня под руки и потащили через внутренний двор к тому месту, где исчез Андре, — к люку, похожему на корабельный, открывавшемуся в подземелье.

И вот я полетел вниз, все быстрей и быстрей. Свет и голоса все больше удалялись, тускнели. Я шлепнулся на бок. У меня все болело, так что я даже не мог определить, где сильнее болит. В спертом воздухе прозвучал голос Андре:

— Напомни мне, Франциско, никогда больше не приезжать в Алеппо.

Я лежал в грязи; она была мягкой и служила неплохой постелью. Вконец измотанный, я закрыл глаза.

Проснулся я от прикосновения к своей голове. Чьи-то руки скользили по моему телу, осторожно стаскивая с меня рубаху. Кто-то пытался снять с меня сапоги. Когда я сел, руки исчезли, и я увидел удалявшиеся тени.

Поднявшись и прищурившись, я стал пристально всматриваться, и понемногу мои глаза привыкли к темноте. В нескольких футах от меня на спине лежал Андре. Позади него кто-то сновал туда-сюда — я видел только силуэты этих людей.

— Меня зовут Франциско де Монкада, — сказал я. — Моего друга — Андре Корреа де Жирона. Мы — рыцари ордена Калатравы и подданные короля Хайме из Арагона.

Мой голос пронесся по комнате, породив странное эхо. Мои слова, мое имя утонули в искреннем пронзительном смехе. Вокруг нас, словно стая волков, кружили призраки, их глаза зловеще сверкали в темноте.

Андре проснулся, встал и подошел ко мне.

— Значит, вот как выглядит ад, — произнес он. — Я думал, там жарче.

— Стража немного проветривает его, подкидывая новых заключенных, — ответил незнакомый голос всего в паре футов от нас.

Говорил незнакомец на беглом каталанском.

— А ты, значит, дьявол? — спросил Андре.

— Даже дьявол не проник бы в эту бездну, — ответил незнакомец.

В темноте раздались истошные вопли: остальные заключенные явно негодовали, что мы так вежливо беседуем друг с другом.

— Кажется, мы им не нравимся, — заметил Андре.

— Дело не в вас, — пояснил незнакомец. — Так они встречают всех новичков. Они мечтают завладеть вашими вещами: многие ходят в лохмотьях или вообще нагишом. В заключении одежда рано или поздно приходит в негодность, и они хотят заполучить новую рубашку или пару сапог. Если не желаете расстаться со своим нарядом, следуйте за мной.

Андре пошел первым, стараясь не упустить из виду нашего нового знакомого. Я положил руку кузену на плечо, когда мы пробирались по грязи, натыкаясь на кучки заключенных, которые ныли и хватали нас за одежду. Я смотрел по сторонам, пытаясь определить, куда мы попали — в пещеру, темницу, ад. Наш приятель остановился у каменной стены, и я провел по ней рукой.

— Добро пожаловать, рыцари ордена Калатравы.

Я мог различить лишь силуэт того, кто это сказал, — человек сидел, прислонившись к стене.

— Меня зовут Саламаджо де Хаеска. Вы уже знакомы с Мануэлем. Мы рыцари ордена тамплиеров. Сожалею, что обстоятельства привели вас сюда, однако мы рады обществу рыцарей из Арагона. — Голос у этого человека был хриплый, свистящий; я слышал его тяжелое дыхание. — Мы покинули Арагон семь лет назад. Пять лет сражались с неверными. Почти год мы находимся в этой дыре — триста сорок восемь дней. Может, у вас есть какие-нибудь новости из дома? Мануэль ужасно скучает по Барселоне. Расскажите, девушки Арагона все так же прекрасны?

— Прекраснее всех прочих девушек мира, — ответил Андре.

— Какого цвета у них волосы? — спросил он.

— Русые, черные, рыжие, светлые, — сказал я, — всех цветов, какие только можно вообразить.

— Точно, — сказал Саламаджо и тяжело вздохнул.

Мануэль утвердительно замычал. Оба после моих слов замолчали, видимо наслаждаясь воспоминаниями.

— Где мы? — спросил Андре.

— Это древний дворец Алеппо, — ответил Саламаджо. — А точнее — мы на кухне. По крайней мере, так считает Мануэль. Видите камень перед вами? Мануэль утверждает, что это развалины печи. А я думаю, здесь император справлял нужду. Видите пятна? Что вы об этом думаете?

Он замолчал ненадолго, откашлялся, сплюнул.

— Ну, со временем у вас появится собственное мнение. На чем я остановился, Мануэль?

— На том, что старый дворец стал тюрьмой.

— Да, — продолжил Саламаджо. — Неверные обнаружили эти руины много десятилетий назад. Говорят, один из сыновей султана развлекался со шлюхой из гарема, когда под ними вдруг провалился пол. Сын погиб на месте, шлюха выжила, упав на него. Она сочла свое спасение чудом и тут же дала обет целомудрия в благодарность языческим богам. Однако даже боги не смогли защитить ее от гнева султана. Султан обвинил ее в смерти сына и лично казнил, а потом перенес гарем на другое место, здесь же основал новую тюрьму. Таковы капризы судьбы. Шлюха чудесным образом выживает в развалинах лишь затем, чтобы ее казнили. Султан теряет сына, но приобретает тюрьму для своих врагов, из которой невозможно сбежать.

— Невозможно сбежать? — переспросил Андре. — Откуда вы знаете?

Саламаджо рассмеялся коротким безрадостным смехом.

— Многие люди гораздо умнее меня — рыцари, убийцы, монахи, воры-карманники, пилигримы — пытались разрешить эту задачу, — сказал он. — Так что позвольте избавить вас от лишних трудов. Надеюсь, вы помните, как попали сюда. Небольшое отверстие в крыше на высоте более тридцати футов — единственный вход и выход. Если бы вы умели летать, вы могли бы выпорхнуть из этой ямы и попытаться пробиться сквозь двухтысячный гарнизон мусульман. А еще можно рыть туннель ближайшие десять лет — но вы лишь наткнетесь на ров с водой и потопите нас всех.

— Занятная перспектива, — сказал Андре.

— Могло бы быть и хуже, — ответил Саламаджо. — Даже у тюрьмы есть свои достоинства. Покажи мозаику, Мануэль.

Мануэль встал на колени и принялся расчищать грязь перед нами. Саламаджо вытащил из стены две палки и воткнул их в углубление большого камня. Затем начал быстро вертеть их, зажав между ладоней, — все быстрее и быстрее, пока не вспыхнули искры. Запалив импровизированный факел, Саламаджо прикрыл слабый огонек ладонью, сложенной ковшиком, и поднес факел к полу.

— Смотрите, — сказал он. — Даже в этом подземелье есть красота.

По бледному полу заплясали языки пламени.

Между мной и Андре по полу протекала синяя река, по ее берегам цвели красные и голубые цветы. Пальмы гнулись под тяжестью плодов, ярко-желтое солнце отбрасывало на них теплый свет.

— Человек высек каждый из этих крошечных квадратиков.

Саламаджо держал камешек между большим и указательным пальцами. У него была вымазанная в грязи косматая борода, тощая грудь с торчащими ребрами.

— Вот этот — из слоновой кости, — продолжал Саламаджо. — Есть еще золотые, серебряные, рубиновые. Стражники любят драгоценные камни. Мы обмениваем их на еду.

Саламаджо голой рукой загасил пламя. Цветы и деревья исчезли, солнце померкло.

— А другие заключенные, — спросил Андре, — неужели они не покушаются на вашу мозаику? Ведь вас всего двое.

— Раньше нас было семеро, — объяснил Саламаджо. — Пятерых моих людей выкупили несколько недель назад. Тамплиеры прислали в цитадель своего представителя, он заплатил двадцать золотых монет за каждого. К несчастью, у него была всего сотня монет. Он должен вернуться за мной и Мануэлем. Возможно, ваши друзья из Калатравы выкупят вас еще раньше.

— Нас не выкупят, — сказал я.

— Султан неплохо наживается на этой тюрьме, — сказал Саламаджо. — Он приглашает представителей всех рыцарских орденов в Алеппо, чтобы продать своих пленников.

— За нами никто не приедет, — сказал Андре.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил Саламаджо.

— Большинство наших собратьев из Калатравы мертвы, — сказал я. — Он