КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 464315 томов
Объем библиотеки - 672 Гб.
Всего авторов - 217727
Пользователей - 101015

Впечатления

Shcola про Сухинин: Закон долга (Боевая фантастика)

Хорошая серия. Смешная.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Sasha-sin про Мухин: Капкан попаданца (Альтернативная история)

Очередной герой как и автор с IQ побольше чем мало и как следствие постный слог и т.д и т.п.
Отмечу хороший баланс между диалогами и описанием, а так же наличии своего сюжета

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Александерр про Nooby: Чемпион. Часть вторая. (Альтернативная история)

В принципе не плохо, но вовторой половине книги второй части как-то много не нужного описания.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Врочек: Межавторский цикл "Метро 2033"-1. Компиляция. Книги 1-24 (Боевая фантастика)

Спасибо за ваши отличные релизы

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Он и две его жены, Кто-то за дверью, Леди из морга (fb2)

- Он и две его жены, Кто-то за дверью, Леди из морга (пер. Э. Гюннер, ...) (а.с. Антология детектива -1992) (и.с. Частный детектив-7) 1.59 Мб, 452с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Патрик Квентин - Жак Робер - Джонатан Латимер

Настройки текста:



Патрик Квентин, Жак Робер, Джонатан Латимер
Он и две его жены, Кто-то за дверью, Леди из морга

ПАТРИК КВЕНТИН
ОН И ДВЕ ЕГО ЖЕНЫ

Глава 1



Самым удивительным во всем этом было то, что именно тогда мне вспомнилась Анжелика. В тот вечер я был с женой и Фаулерами в театре. После спектакля Пол и Сандра зашли к нам пропустить по стаканчику, а потом я отвез их в Гринвич-Виллидж [Гринвич Виллидж - район Нью-Йорка, являющийся центром артистической богемы (Здесь и далее примечания переводчика)]. Понятия не имею, почему именно тогда, отвозя их, я подумал об Анжелике. Минули многие месяцы, может быть, даже годы, как я излечился от того, что было; к тому же сегодняшний вечер ничем не мог напомнить мне тот бурный "европейский" период моей жизни, когда Анжелика была моей женой и - как мне тогда казалось - единственной в моей жизни любовью. Пол и Сандра знали ее именно по тем временам, причем у Пола, как мне всегда казалось, несмотря на блестящую карьеру и важное положение, которого он добился, до сих пор сохранилось что-то от беззаботной веселости Анжелики. Но ведь с Полом я виделся часто, и он никогда не будил во мне мысли о моей первой жене. Скорее во всем была виновата атмосфера Гринвич-Виллиджа. Хотя мы никогда не жили здесь вместе, именно Виллидж был самым подходящим местом для Анжелики. Да, наверное, именно потому она так живо возникла перед моими глазами, как сети бы только вчера бросила меня и моего сына там, в Портофино [Портовый городок в Провансе (Франция).], уехав с Кэролом Мейтлендом

И вдруг - это уж совсем невероятно! - я увидел ее из окна автомобиля, словно духа, вызванного на спиритическом сеансе Она стояла на тротуаре возле серого, обшарпанного дома на Западной Десятой улице и расплачивалась с водителем такси.

Только глубокое изумление, потому что ничем иным это просто не могло быть, явилось причиной того, что я остановил машину и выскочил, чтобы поздороваться с ней. Такси как раз отъехало, а Анжелика стояла и что-то искала в своей сумочке.

- Хелло, Анжелика! - окликнул я ее.

Одной из характерных черт Анжелики было то, что она никогда не показывала удивления. Она только взглянула на меня своими огромными глазами и сказала'

- О, Билл… Билл…

Прежде, сразу же после развода и в начале моего второго супружества, я тысячи раз старался представить себе такую встречу, и мне всегда казалось, что это будет Великий Момент, исполненный драматического напряжения. Но теперь, когда Анжелика стояла передо мной, она не будила во мне никаких чувств

- А я не предполагал, что ты в Нью-Йорке, - сказал я.

- Я приехала только неделю назад

Я не допытывался, относится ли этот срок и к Кэролу Мейтленду.

- Ты вышла вторично замуж?

- Нет, не выходила.

Она повернулась, намереваясь уйти, и только тогда, в свете фонаря, я смог лучше рассмотреть ее. Она была так же прекрасна, как и прежде. Я всегда считал, что она самая красивая женщина, из всех, которых я встречал в жизни. Поразительным было то, что на ее лице отсутствовали столь типичные для Анжелики беззаботность и уверенность в том, что она лучше всех знает, что ей нужно. Она выглядела больной и встревоженной

- Ты неважно себя чувствуешь? - спросил я

- Да, мне не по себе. Я недавно перенесла грипп. Вообще-то мне не следовало еще выходить, но я была должна.

Наконец Анжелика обнаружила в сумочке ключ, который все время искала.

- Ты живешь в этом доме?

- И да и нет. В сущности, это квартира какого-то приятеля Джейми. Сейчас он отдыхает в Мексике и на это время сдал мне свое жилище.

- Ты живешь здесь одна?

- Да Джейми предпочитает жить в восточном районе, там он чувствует себя свободнее. - Анжелика старательно избегала моего взгляда. - Джейми - писатель, - пояснила она, - и переживает теперь неудачный период. Но я уверена, что это пройдет и он напишет что-нибудь по-настоящему стоящее.

Я подумал, что Анжелика, в сущности, ничуть не изменилась. Или она никогда не перерастет эту манию преклонения перед очередным литературным гением? Ведь даже я не вылечил ее от этого… И Кэрол Мейтленд тоже.

Я почувствовал легкую неприязнь к этому Джейми, хотя вообще-то мне до него не было никакого дела.

Анжелика стояла передо мной с ключами в руке. Она не приглашала меня зайти, но и не обнаруживала желания попрощаться. Сухим, безразличным тоном она спросила:

- Думаю, ты уже бросил писать?

- Угадала. Я действительно теперь ничего не пишу. Понял, что из меня никогда не получится хороший писатель.

Анжелика играла с ключами, легонько подбрасывая их. Я заметил на среднем пальце ее правой руки перстень с гранатами, уложенными в форме дельфина. Это было обручальное кольцо моей матери, которое я подарил Анжелике шесть лет назад, перед нашей свадьбой. Вид кольца и то, что она продолжает его носить, совершенно выбили меня из колеи. Анжелика продолжала говорить все тем же безучастным тоном:

- Я слышала, ты женился на Бетси Коллингхем, это правда? Кажется, я читала в газете о вашем обручении.

- Да. Это правда. Я руковожу отделом рекламы.

- Руководишь… чем?…

Анжелика покачнулась, и у меня мелькнула мысль, не пьяна ли она, но я помнил, что она никогда не пила больше одного коктейля - да и то в самых исключительных случаях.

- И ты счастлив, не так ли? Потому что это самое важное. То есть я хотела сказать, что…

Она покачнулась так сильно, что упала бы, если б я вовремя не подхватил ее. Тело ее было горячим и безвольным - я чувствовал это через рукав ее плаща.

- Но ты совсем больна! - воскликнул я обеспокоенно.

- Нет, это ничего, это сейчас пройдет. Просто недолеченный грипп. Извини меня, Билл.

- Ты должна немедленно лечь. Давай, я провожу тебя домой, - сказал я, вынимая из ее руки ключи.

- Нет… нет… В самом деле… Я сейчас…

Я помог ей подняться по лестнице и отпер застекленную входную дверь. Квартира находилась на четвертом этаже; прямо с лестничной площадки мы попали в маленькую прихожую, а оттуда - в гостиную со стенами цвета лососины. Там не было никакой мебели, кроме разболтанного стола и смешного викторианского кресла, украшенного оленьими рогами - довольно странная идея. Через открытую дверь видна была спальня и разбросанная одежда Анжелики.

Она тяжело опустилась в кресло, а я пошел в спальню и принес ей оттуда пижаму.

- Ты сможешь сама раздеться? - спросил я.

- Конечно… и прошу тебя, Билл… В самом деле в этом нет необходимости!

Из спальни я прошел в кухню, совмещенную с ванной. На столе валялись банки из-под джема и грязные тарелки. Когда мы расставались, Анжелика категорически отказалась взять у меня деньги. Однако, я знал, что незадолго до нашего развода она унаследовала что-то после смерти своего деда. Я подумал, что сейчас она скорее всего сидит без денег.

Когда я вернулся в спальню, Анжелика уже лежала в постели в пижаме, застегнутой под самый подбородок. Она была похожа на усталого, беспомощного ребенка… на нашего сына Рики.

- Может, вызвать врача? - спросил я.

- Нет, нет! Врач мне не нужен! Я чувствую себя нормально.

Она слабо улыбнулась и добавила:

- А теперь уходи, Билл, пожалуйста! Спасибо тебе за все, но нам не следует устанавливать дипломатические отношения…

Анжелика откинулась на подушки. При этом движении ее пижама приоткрылась. Я увидел шею, покрытую синяками. Подушки лежали неровно, неудобно, и я приподнял ее голову, чтобы их поправить. Когда я взялся за угол подушки, моя рука наткнулась на что-то холодное и твердое. Через секунду я уже держал в руке кольт сорок пятого калибра. Я не верил своим глазам. Пистолет у Анжелики! Она всегда была настолько лишена всякой театральности, что вид пистолета под подушкой удивил меня так же, как если бы я обнаружил в ее постели маленького леопарда.

- Зачем ты его здесь держишь? - спросил я.

Она не заметила, что я вынул пистолет. Услыхав вопрос, она повернулась в мою сторону и сделала слабое движение той рукой, на которой носила мое кольцо, как если бы хотела отобрать у меня оружие.

- Дай сюда, - сказала она.

- Зачем тебе пистолет?

- Тебя это не касается! - сказала она неприязненно. - Просто он мне нужен.

Я снова взглянул на ее шею. Анжелика поймала мой взгляд и подняла руку, чтобы застегнуть пуговицу, однако я опередил ее и сильнее распахнул пижаму. На всей шее Анжелики были видны огромные сине-черные синяки.

- Тебя кто-то хотел задушить? - спросил я.

- Билл, прошу тебя…

- Когда это было?

- Ах, я не помню… может, несколько дней назад. Ничего серьезного. Просто он был пьян. Видишь ли, он…

- Кто он? Этот твой Джейми?

- Да.

- И ты не обращалась в полицию?

- Разумеется, нет.

В этот момент в кухне раздался звонок. Звонивший не отрывал пальца от кнопки.

- Он будет так звонить всю ночь, - сказала Анжелика усталым голосом.

- Джейми?

Она кивнула.

- Я не хотела, чтобы он приходил сюда. Я вышла из дому, чтобы встретиться с ним в баре… Но он не пришел. Я могла бы догадаться, что он заявится сюда!

- Сейчас я избавлю тебя от него, - сказал я.

Маска, которую она с таким усилием старалась удержать на лице, внезапно исчезла. Ее гордость, ее неприязнь, чувства, которые она ко мне питала, - все это теперь не имело никакого значения.

- Умоляю тебя, Билл, объясни ему. Скажи, что я ждала его в баре, что я больна… что не могу с ним увидеться. Во всяком случае не сегодня.

Бьющий по нервам звонок на секунду прервался, но только для того, чтобы возобновиться снова. Положив пистолет на постель, я вернулся в гостиную. Голос Анжелики догнал меня:

- Не делай ему ничего плохого, Билл. Это не его вина. Ему вернули рукопись, над которой он работал два года. Поэтому, если он немного пьян, не обижайся на него. Он мне нужен! Он любит меня по-своему…

Любит ее по-своему! Я не хотел больше ничего слышать. Это было слишком пошло. Я спустился вниз. Через застекленную входную дверь я увидел мужчину; опершись о стену, он держал палец на кнопке звонка. Я отворил дверь, подошел к нему и оттолкнул в сторону. Он покачнулся, утратил на какой-то миг равновесие, но тут же снова выпрямился.

В свете маломощной лампочки над дверью ему можно было дать не более девятнадцати лет. И хотя он был пьян, я должен был признать, что передо мной один из самых красивых парней, каких я когда-либо видел. У него были вьющиеся черные волосы и такие же черные глаза. Я представил себе его вместе с Анжеликой, и во мне пробудились какие-то остатки дремлющей в неведомых уголках моей души абсурдной ревности.

- Я прошу вас немедленно уйти отсюда, - сказал я. Он продолжал смотреть на меня, хлопая глазами и покачиваясь. Потом он отодвинулся от меня и снова прижал пальцем кнопку звонка.

Я схватил его за плечо и резко развернул в свою сторону. Он бросился на меня и попытался ударить. Я отступил на шаг в сторону, а когда он хотел миновать меня и войти в квартиру, съездил ему по физиономии, от чего он тяжело повалился на порог.

Я смотрел на поверженного Джейми, а сердце в моей груди билось в триумфальном ритме победы.

Однако я тут же подумал, что не смогу его так оставить. Я вышел из холла на улицу. Как раз в эту минуту перед домом остановилось такси, из которого вышла какая-то женщина. Я махнул рукой водителю и вернулся к Джейми. Я вывернул карманы его плаща и обнаружил бумажник с более чем скромным содержимым - в нем было всего три доллара. Я вынул деньги, а бумажник сунул обратно в карман.

В это время приехавшая на такси женщина вошла в холл. Это была высокая блондинка с большими нагловатыми глазами.

- Ой!… Мальчики… мальчики! - сказала она. - Это плохая игра.

Она вынула ключ и начала подниматься по лестнице, а я за это время успел поднять Джейми и поставить его на ноги. Он уже пришел в себя, но все еще был оглушен. Я усадил его в такси и, назвав водителю какой-то адрес в Бруклине, вручил ему десятидолларовый банкнот.

- Пожалуйста, не позволяйте ему вылезти, пока не доставите на место, - попросил я таксиста. - Дома его ждет старушка-мать.

Когда я снова вернулся в квартиру, Анжелика продолжала лежать в кровати, но пистолет исчез.

- Ты ничего ему не сделал? - спросила она.

- Нет, - сказал я. - Успокойся, я ничего ему не сделал.

Я рассказал ей немудреную историю, придуманную, когда я поднимался по лестнице, как мне удалось уговорить его перестать скандалить и вернуться домой. Не знаю, поверила ли она, но мне это было совершенно без разницы.

- Я не хотела вмешивать тебя во все это, - сказала она. - Правда, не хотела. Ни за что на свете. Но… если бы ты его знал! В сущности, он очень порядочный парень Просто он очень несчастлив. Да, просто несчастлив. Джейми…

Вдруг она начала плакать, уткнувшись лицом в подушку

- Анжелика… - сказал я робко.

- Уходи, - ответила она, приподнимаясь. Ее лицо так переменилось, что мне показалось, будто я вижу совершенно чужую женщину - Возвращайся к яхтам Коллингхема, к его "кадиллакам"!

Чары рассеялись немедленно. Здесь не было ничего моего. Даже не оглянувшись, я вышел из спальни в гостиную, бросил на столик ключи и выбежал на улицу.

Я чувствовал себя так, словно чудом избежал катастрофы.


Глава 2

Когда я, наконец, вернулся домой на Бикмен-плейс, шел второй час ночи. Бетси в очках на носу лежала в постели. Увидев меня, она сняла очки и улыбнулась. Всю жизнь она считала себя безобразной и заявляла, что если кто-нибудь захочет жениться на ней, то исключительно ради ее состояния. Это просто было ее навязчивой идеей, от которой она страдала, пока на ней не женился я.

При виде Бетси и ее теплой улыбки, я ощутил внезапно захлестнувшую меня волну нежности.

Она не спросила меня о причине моего позднего возвращения. Бетси всегда подчеркивала мое право на полную независимость и свободу. Делала она это потому, что Коллингхемы были просто непристойно богаты, а я работал в их отделе. Она не хотела дать мне почувствовать, что она дочь моего шефа.

- Рики еще не спал, когда я вернулась из театра, - сказала она. - Элен никак не могла с ним справиться. Мне пришлось петь ему, пока он не заснул.

Возвращаясь на автомобиле домой, я решил рассказать ей все об Анжелике, потому что до этого я ничего не скрывал от Бетси. Однако теперь, когда я начал раздеваться, все это показалось мне далеко не столь простым. Я знал, что Бетси всегда чувствовала себя уязвленной красотой Анжелики, которую я когда-то так сильно любил. Знал я также, что в глубине души она все время боится, что Анжелика как мать Рики когда-нибудь захочет отобрать его. Бетси не могла иметь детей, Рики она любила столь же искренне, как и меня. В конце концов я убедил себя, что нет необходимости упоминать о моей встрече с Анжеликой, тем более, что я ее, по всей вероятности, никогда больше не увижу.

Я лег в постель, и мы начали говорить о завтрашней встрече с моим тестем и о Фонде борьбы с лейкемией имени Бетси Коллингхем, который Бетси основала после смерти матери, умершей от белокровия. Когда мать Бетси скончалась, ее отец решительно и безжалостно перенес всю свою любовь на младшую дочь, Дафну До замужества Фонд был единственной вещью на свете, интересовавшей Бетси; теперь же он уступил первое место мне и Рики.

Сейчас приближалось время весеннего отчета комитета Фонда, и наша завтрашняя встреча с Си Джей должна была иметь весьма существенное значение, поскольку Бетси и Пол Фаулер, выполняющий там обязанности директора, собирались начать новый финансовый год, рассчитывая на солидный чек Си Джей. Бетси отдавала себе отчет в том, что этот орешек будет не легко раскусить, поскольку ее отец, финансовый магнат, столь же капризный, сколь и деспотичный, умел выскальзывать из подобных ловушек. В глубине души Бетси была, однако, убеждена, что дело это удастся, и настроение у нее было отличное.

Ее радость была так заразительна, что вскоре я совершенно забыл об Анжелике и Западной Десятой улице. Я был у себя дома, а рядом со мной была жена, которую я любил… В прекрасном настроении я заснул.

Мне приснилась Анжелика. Это был какой-то жуткий кошмар, от которого я проснулся с неистово бьющимся сердцем. Рядом со мной спокойно спала Бетси. Но продолжение моего сна было очень реальным, и внезапно этот контраст между моим счастливым существованием и путанной жизнью Анжелики показался мне ужасным. Вопреки моей воле наши совместно прожитые годы, теперь снова стояли перед моими глазами, словно страницы забытой рукописи, найденной на дне старого сундука.

Все началось очень невинно, когда я после демобилизации закончил оплаченное ВМФ Соединенных Штатов обучение в университете. Билл и Анжелика! Прекрасная, темпераментная дочь овдовевшего профессора английского языка Клакстонского университета. Вся наша жизнь перевернулась благодаря "Жару Юга". Я написал этот первый роман меньше чем за шесть месяцев. Непонятно, каким чудом некое издательство выразило готовность выпустить "Жар Юга" в свет, после чего мы с Анжеликой поженились. Когда на меня посыпались еще менее ожидаемые восторги со стороны критики, когда роман был куплен для экранизации в Голливуде, мы отряхнули с ног своих пыль маленького Клакстона в штате Айова и отплыли завоевывать Европу. После фантастического шестимесячного путешествия по Испании, Италии и Франции мы сняли маленький домик в Провансе. Там должна была начаться наша богатая событиями новая жизнь.

Я уже много лет не думал об этом доме, однако сейчас, когда я лежал без сна, воображение каким-то образом перенесло мою кровать в тот прованский домик. Это не Бетси, а Анжелика, спокойно дыша, спала возле меня. Теплая рука лежала в моей руке. Я был уверен, что это рука Анжелики.

- Ты не спишь, дорогой? - спросила Бетси.

- Нет.

- Что-нибудь случилось?

- Нет, девочка.

Рука жены легонько сжала мои пальцы. Я продолжал вспоминать все, что произошло за первый год нашего пребывания в Провансе. Анжелика родила сына, нашего Рики, а я произвел на свет половину моего второго романа, которую затем изодрал в клочья. В течение следующих двух лет я с тем же результатом брался за новые книги и каждый раз в конце концов отправлял рукопись в корзину, переживая последовательно периоды озлобления, возвращения надежды и откровенной паники.

Наконец под предлогом того, что мне необходимы стимулы для работы, мы начали таскаться с места на место. Я просиживал до поздней ночи в различных бистро, а Анжелика терпеливо торчала там со мной. Рики в это время спал в отеле под опекой французской горничной. В тот год вокруг Анжелики крутилось несколько представителей международной золотой молодежи, из числа которых особо выделялся молодой литератор Кэрол Мейтленд. Он был еще больше, чем я, убежден в своем незаурядном писательском таланте. Анжелика, однако, игнорировала их заигрывания и вела себя так, словно всем миром для нее был я. Для меня же, не имевшего в жизни ничего, кроме ее любви, "она была столь же необходима, как воздух и вода.

И наступил день, когда все кончилось. Мы находились в то время вместе с Кэролом Мейтлендом в Портофино, когда туда явился на яхте мультимиллионера К. Дж. Коллингхема мой коллега по службе на флоте, очаровательный и богатый Пол Фаулер. С ним была Сандра - они только что вступили в брак. Никогда до того времени я не имел случая побывать в обществе столь богатых людей; невероятная самоуверенность американского набоба, покорителя мира, ужасно мне импонировала, но одновременно я еще глубже осознавал собственное ничтожество. Все это общество уже с неделю развлекалось в Портофино, когда однажды вечером я явился на яхту один, без Анжелики, которая осталась с Рики в отеле. Так случилось, что великий Си Джей выкопал где-то экземпляр моего романа "Жар Юга" и развлекался чтением его. С обычной для богатых людей бесцеремонностью он не дал себе труда узнать, что я являюсь автором этого романа, и начал достаточно крепко подшучивать и над автором, и над его творением. Это была последняя капля, переполнившая чашу. Покинув после обеда яхту Коллингхемов, я засел в каком-то портовом кабаке и основательно там надрался. В соответствующем настроении я, пошатываясь, добрел до отеля. Помню, как, взбираясь по крутой лестнице к двери нашего номера, я думал о том, что если бы на свете не было Анжелики, я охотно пустил бы себе пулю в лоб.

Я включил свет в нашей маленькой, скудно меблированной спальне; Рики лежал на своей кроватке, но Анжелики нигде не было. Я нашел только листок, на котором было написано несколько слов:

"Извини меня, Билл. Я уезжаю с Кэролом. Можешь начать дело о разводе. Рики оставляю тебе - я отказываюсь от всех прав на него.

Анжелика".

Даже сейчас, когда я лежал в темноте рядом с Бетси, горечь этой измены, совершенной несколько лет назад показалась мне такой же чудовищной и ничуть не притуплённой, как тогда, в маленьком гостиничном номере в Портофино. И я чувствовал, как во мне угасает волнение, вызванное сегодняшней встречей с Анжеликой. Не было, разумеется, смысла винить ее в чем-то - просто она пошла своей дорогой, а я - своей. Счастливым случаем было то, что моя дорога пересеклась с дорогой Коллингхемов и что с их помощью - а особенно с помощью Бетси, - я совершенно вылечился от Анжелики.

Я повернулся на кровати, чтобы коснуться плеча моей жены. Она спала. Я осторожно поцеловал ее, обнял ее плечи и спокойно заснул.

В настоящее время мое положение в издательском комплексе Коллингхема было еще более сложным и деликатным, чем обычно. Оказалась вакантной должность вице-председателя по делам рекламы, и старый Си Джей обещал ее одновременно мне и Дейвиду Маннерсу, который работал в фирме дольше меня и, разумеется, от всего сердца меня ненавидел как любимчика шефа.

Однако в действительности я вовсе не был его любимчиком, а то, что Бетси была моей женой, только ухудшало дело. Несмотря на то, что Си Джей лишь частично отдавал себе в этом отчет, его постоянно злили независимость и самостоятельность Бетси и ее успехи как на почве "Фонда борьбы с лейкемией", так и в супружестве. Я был глубоко убежден, что если бы я сделал какой-нибудь опрометчивый шаг или допустил какую-нибудь ошибку, он немедленно заявил Бетси: "Вот видишь? Разве я не говорил тебе? Вот результаты того, что серьезную работу поручили какому-то бумагомарателю только потому, что он твой муж".

На следующее утро ситуация стала еще более напряженной. Дейвид Маннерс был вызван его величеством единожды, а я - даже два раза. Я был убежден, что Си Джей упомянет о вице-председательстве. Однако каждый раз он как-то откручивался от этого вопроса. В первый раз он вызвал меня, собственно говоря, без всякого повода; а когда я предстал перед ним вторично, он сидел, усмехаясь, за своим огромным письменным столом. У него был широкий рот и блестящие выпученные глаза, что придавало ему сходство с жабой.

- Я как раз вспомнил, - начал он, - что это вроде бы сегодня Бетси собирается зайти ко мне, чтобы подоить меня во благо ее проклятой благотворительности.

Он великолепно знал, как я отреагирую на его слова, так как Си Джей всегда знает, что и с какой целью он делает. Он разработал свою собственную систему испытания людей, держа их в состоянии неопределенности. Если бы я не знал его так хорошо, я охотно прикончил бы его в эту минуту.

- Я надеюсь, что и ты придешь, - сказал он. - Мне пригодится любая моральная поддержка. Ох, уж мне эти занудные бабы! Я боюсь их, как огня!

- А как же, - ответил я спокойно. - Мы собираемся прийти вдвоем.

- Это отлично, мой мальчик. И, Бога ради, скажи своей женушке, чтобы она воздержалась от всех этих возвышенных разговоров, пока я не съем обед. Такие вещи фатально действуют на мое пищеварение. Итак, точно в семь?

Мы явились в Ойстер-Бей точно в семь в полном параде, хотя до этого должны были еще заскочить за Полом и Сандрой, машина которых была в ремонте.

Меня очень радовало, что Пол тоже будет на этом обеде.

По странной иронии судьбы Бетси именно в те минуты, когда она больше всего зависела от поддержки отца, становилась удивительно неловкой и скованной, да и на меня чопорная, исполненная великолепия атмосфера этого дома действовала угнетающе. А Пол великолепно умел сочетать в себе легкий цинизм с детской беззаботностью и юмором - все это привлекало меня к нему еще во времена нашей совместной службы на флоте. Он являл собой великолепное противоядие в отношении Си Джей. Этот калифорниец, происходящий из очень старой и богатой семьи, был возможно, единственной особой, позволяющей себе подшучивать над старым Си Джей, который не только сносил такие шутки, но даже любил их. Кроме того, Си Джей питал слабость к Сандре, эффектной и очень красивой жене Пола. Это была симпатия старого знатока и женолюба.

- Скажу тебе, Билл, под большим секретом, - заявил мне Пол, - как старому другу и испытанному товарищу, что Сандра создана не из плоти и крови, а из самого дорогого пластика А кем? Коварной рекламной братией ваших журналов. С какой целью? Чтобы она являла собой самую совершенную и самую очаровательную вешалку для норок и драгоценностей, а также для перевозки всего этого в "кадиллаке". Я же, бедный, обычный смертный, должен ей все это доставлять. Пожалей меня, Билл, старина! Право же, следовало бы скорее создать Мехо - Бижу - Авто - Фонд имени Сандры Фаулер!

Этот вечер ничем не отличался от всех других вечеров у Си Джей: слишком много прислуги, слишком много еды, слишком много напитков и ужасно много… Дафны.

Дафна Коллингхем, младшая дочь Си Джей, девушка девятнадцати лет, была самой разболтанной соплячкой, какую мне только доводилось видеть. Разумеется, во всем был виноват Си Джей. Если бы он не обожал ее так слепо и некритично, если бы не вбивал ей постоянно в голову, что любой мужчина должен почитать за честь лечь перед ней ниц, она была бы вполне милой девушкой. Во всяком случае она была очень красива: у нее были огромные голубые глаза и грива рыжих волос. Может быть, она даже была по-своему добра и великодушна, но только "по-своему", то есть при условии, что это не требовало от нее какого-либо беспокойства.

В тот вечер за обедом она сидела рядом со мной, в силу чего именно я оказался мишенью для ее достаточно нелепых обольстительных трюков. Она всегда старалась очаровать меня, и я великолепно знал, что делает она это главным образом потому, что хочет досадить Бетси. Эта черта ее характера страшно раздражала меня. С первой минуты моего соприкосновения с Коллингхемами Дафна старалась подчеркнуть, что она красавица, а Бетси - скромная серая мышка. Я здорово злился на нее за это, так как даже сейчас Бетси была весьма чувствительна к подобным вещам.

Си Джей в минуты, свободные от ухаживания за Сандрой, мурлыкал, как кот, с немалым удовольствием поглядывая через широкий стол на свою любимицу Дафну. Но и Пол, искушенный политик, все время любезничал с ней, умело выставляя ее в самом выгодном свете. Все это отодвигало Бетси в тень. Временами я старался поднять ее настроение, посылая ей улыбку, на которую она с благодарностью отвечала. Однако я знал, что Бетси чувствует себя несчастной.

До сих пор никто ни словом не обмолвился о Фонде. Только позже, когда мы, мужчины, отдав должное старому портвейну и сигарам, присоединились к дамам в гостиной, Полу удалось блокировать Дафну и усесться с ней в отдаленном уголке, тогда как я расположился на софе рядом с Сандрой, в результате чего Бетси и ее отец оказались в какой-то мере изолированными от остального общества. Но даже и в этих условиях Си Джей старался затруднить ситуацию со всем коварством, на какое был способен. Однако Бетси мобилизовала всю свою отвагу и начала заранее подготовленную речь. Си Джей немедленно прервал ее.

- Дорогая Бетси, - сказал он, - прошу тебя избавить меня от этих возвышенно-занудных тирад… У меня нет никаких иллюзий относительно цели, которую ты перед собой поставила. Да и ты наверняка не думаешь, будто фейерверк твоего красноречия может склонить меня к благоприятному решению.

Си Джей построил свою речь свободно и аргументированно. При этом он усмехался широкими жабьими губами и вертел в пальцах ножку хрустальной рюмки. Он поведал Бетси, что в отношении финансов каждый человек должен рассчитывать только на себя. Он напомнил ей также, что с момента основания Фонда именно он, Си Джей, почти исключительно финансировал его развитие. Бетси, которая заслуженно гордится расцветом своего дела, должна однако понимать, что не может всегда рассчитывать на великодушие отца.

Я слушал эту лекцию с негодованием. Его доводы были не только неприятными, но и абсолютно лживыми. Бетси основала Фонд исключительно на деньги, полученные ею в наследство после смерти матери; она сама занималась его организацией. К отцу она обращалась только за ежегодной дотацией и соответствующей рекламой в каком-нибудь из журналов Коллингхема. Си Джей знал об этом так же хорошо, как и я.

В противоположном углу гостиной Пол, склонившись над Дафной, что-то шепнул ей на ухо. И почти сразу же они оба присоединились к нам. В этот момент Си Джей как раз закончил свою проповедь:

- Итак, дорогая, тщательно взвесив все обстоятельства, я пришел к выводу, что в этом году ты должна доказать, что великолепно сумеешь справиться с этим сама, без чьей-либо помощи!

Лицо Бетси не отражало никаких чувств, однако я в полной мере осознавал, как хитро нанес ей удар Си Джей. Я был так взбешен, что начал что-то говорить в защиту Бетси. В ответ на это Си Джей недовольно наморщил лоб. Во время моего выступления я перехватил отчаянный взгляд Пола и умолк, смущенный и сбитый с толку. Последовала долгая минута гнетущего молчания.

- Па! - воскликнула вдруг Дафна. - Неужели ты в самом деле не хочешь ничего дать бедной Бетси на ее Фонд?

- Нет, котеночек! Пусть справляется сама!

- Ах, но почему, мой старый котище? - Дафна хихикнула и, сев отцу на колени, обвила руками его шею. - В самом деле, - продолжала щебетать она, - я никогда в жизни не слышала ничего более бессмысленного! Бедная старая Бетси! Что она имеет в жизни, кроме этого своего занудного Фонда? А ведь ты знаешь, па, что без твоей помощи все это пойдет прахом и Фонд обанкротится! Как ты можешь быть таким жестоким?

Бросив быстрый взгляд на Бетси, она потянула отца за ухо. Выходка Дафны была продиктована в равной мере желанием похвастаться своей властью над старым миллионером и вполне искренним намерением помочь сестре. Я чувствовал себя глубоко задетым, и чувство это еще более усилилось, когда по выражению лица Си Джей я понял, что он намерен уступить любимой дочери. Его щеки порозовели, губы, казалось, стали еще толще; он захохотал, явно наслаждаясь поведением Дафны.

Не прошло и четверти часа, как он соблаговолил сойти с амвона, с которого провозглашал проповедь о "стоянии на собственных ногах", и подписал чек, не преминув, однако, добавить: "Это в последний раз, только чтобы доставить удовольствие моему котеночку".

Когда он вручал чек Бетси, я заметил в его глазах блеск злобного удовлетворения и еще раз удостоверился, каким великолепным актером является этот человек. Как его велеречивые поучения в адрес Бетси, так и шутливо-отеческое отношение к Дафне, были только игрой, извращенным, затейливым капризом миллионера. Он с самого начала решил дать Бетси этот чек; дело заключалось лишь в том, чтобы как можно сильнее унизить ее и использовать Дафну, чтобы уладить дело наиболее мучительным для Бетси способом.

В такие минуты атмосфера дома Коллингхемов просто давила меня, а потому остальная часть вечера - во всяком случае так мне казалось - прошла весьма натянуто. Только Си Джей пребывал в отличном настроении - ситуация явно развлекала его. К счастью, он имел обыкновение рано ложиться спать, так что в десять тридцать мы уже разошлись.

Когда я надевал пальто, Дафна потянула меня в сторону и с победоносной улыбкой показала мне двадцатипятицентовую монету.

- Пол поспорил со мной на четверть доллара, что мне не удастся умилостивить старого Си Джей. Признайся, Билл, ловко я это устроила, а?

Ее длинные, густые ресницы затрепетали.

- Я собираюсь завтра в город, - добавила она. - Теперь, когда я спасла Фонд, столь обожаемый Бетси, она могла бы по меньшей мере в виде компенсации одолжить мне тебя на завтрашний ленч.

Ленч в обществе Дафны означал очень долгое и изматывающее мероприятие. Однако я знал, что если я попробую открутиться от этого, то еще более осложню Бетси ее и так не простые семейные отношения.

- Ну конечно! - ответил я.

В автомобиле Бетси была просто чудесной. Она ни словом не обмолвилась ни о моей неудачной попытке поддержать ее, ни о том, насколько глубоко уязвил ее Си Джей. Я знал, что ее гордость не позволит ей сделать это. Пол тоже был очень мил. Он ничего не сказал о своем пари с Дафной и предпочел рассматривать все случившееся просто как исключительно удачно осуществленную сделку.

Фаулеры первоначально намеревались завернуть к нам на выпивку, однако когда мы добрались до Бикмен-плейс, Сандра вдруг заявила, что у нее разболелась голова. После каждого вечера, на котором не она была объектом всеобщего внимания, у нее начинался приступ мигрени. Это был лучший способ реванша. Пол, как и всегда в своих отношениях к ней, был мягким и кротким, как ягненок.

- Моя бедная малышка! Ты, наверное, перетрудила свою очаровательную головку.

- Нет, Пол! - ответила она. - Это все мерзкие ликеры Си Джей.

Бетси вышла возле нашего дома на Бикмен-плейс, а я снова, как и вчера, поехал отвозить Фаулеров. На обратном пути я почувствовал себя угнетенным и подавленным. Даже после трех лет счастливой супружеской жизни с Бетси случались минуты, когда я особо остро осознавал, что Бетси и я, вопреки всем внешним проявлениям независимости, в сущности, являемся рабами Си Джей. И вообще весь этот день был для меня исключительно неудачным! В отношении моего вице-председательства все кончилось ничем; я вынужден был пассивно наблюдать, как Си Джей третирует мою жену… И ко всему этому мне предстоит ленч с этой чокнутой девятнадцатилетней девчонкой, на который она велела мне ее пригласить. Мне показалось, что меня - как и Сандру - охватывает непреодолимое желание стать какой-нибудь важной фигурой.

Я взглянул в окно и с удивлением сообразил, что нахожусь перед домом Анжелики.


Глава 3

Я прекрасно понимал, что с моей стороны крайне неразумно останавливаться перед домом Анжелики. И я отнюдь не старался убедить себя, что должен нанести Анжелике визит вежливости. Я даже не ощущал потребности снова увидеть ее. Просто под влиянием внезапного импульса мне захотелось сделать что-нибудь, что не имело бы никакой связи с семейством Коллингхемов, нечто такое, чем великий Си Джей мог бы быть недоволен.

Я припарковал машину возле дома, вылез, нажал кнопку у входной двери, а когда замок щелкнул, поднялся по лестнице. Дверь мне отворила Анжелика. Я ожидал увидеть больную, в лучшем случае начавшую поправляться после событий вчерашнего вечера женщину, но… меня ожидало нечто совершенно иное! Перемена была поразительной. Передо мной стояла Анжелика, одетая для выхода, в черном костюме, с желтым шарфиком на шее. Костюм ее не был ни новым, ни специально сшитым, но то, как она его носила, и ее великолепная, не имеющая изъянов красота не оставляли сомнений в том, что Сандра рядом с ней померкла бы, как свеча перед солнцем, а Дафна выглядела бы маленькой вульгарной выскочкой. Я вдруг, Бог знает почему, почувствовал себя счастливым.

- Проезжал мимо, - сказал я ей, - и заскочил узнать, как ты себя чувствуешь.

Выражение ее лица не изменилось ни на йоту при виде моего вечернего костюма. В ее глазах не было ни удивления, ни радости

- Может, зайдешь на минуточку? - спросила она равнодушно.

Я вошел следом за ней в старательно убранную гостиную. Дверь в спальню была открыта; я заметил, что и эта комната убрана. В моем настроении, вызванном поведением Си Джей, эта скромная квартирка, столь резко отличающаяся от великолепия, окружавшего меня лишь недавно, подействовала на меня успокаивающе.

Анжелика достала сигарету и закурила. Со мной она держалась официально, всячески избегая каких-либо намеков на наши прежние отношения.

- Вчера я вела себя как глупая истеричка, - сказала она. - И должна была произвести на тебя ложное впечатление.

- Ты произвела на меня впечатление больного человека

- Я говорю о Джейми… и что я страшно все преувеличила. Представила ситуацию ужасно мелодраматично - а на самом деле все обстоит не так. Я хочу прежде всего, чтобы между нами не было никаких недомолвок: мне не требуется твоя помощь. Я всегда сумею за себя постоять… если, конечно, возникнет такая необходимость.

- Неужели?

- Джейми, конечно, нелегкий человек, я готова это признать. Особенно, когда он выпьет хотя бы немного, а он пил уже с неделю. Но теперь он снова в форме. Он был здесь после обеда; чувствует себя прекрасно, и вообще все в порядке.

Ее неуклюжая попытка обелить Джейми и явное желание поскорее захлопнуть за мной дверь задели меня.

- Звучит, как сказка, - сказал я с иронией. - И как давно это длится? Или такое положение установилось еще с Кэролом Мейтлендом?

Анжелика была скорее удивлена, чем обижена моими словами.

- Я уже почти забыла, что Кэрол Мейтленд существовал когда-то на свете, - сказала она. - С Джейми мы познакомились два года назад в Поситано.

- Пожалуй, вполне достаточно времени, чтобы сделать из него порядочного человека, а?

- Ты хочешь сказать, что он должен на мне жениться? Нет, Джейми никогда не женится на мне… никогда! Пусть хоть сто лет пройдет! Он женится только на наследующей миллионы владелице собственной яхты и коллекции бриллиантов в сейфе своего папочки. Разве не это предел желаний всех литераторов… и экс-литераторов тоже?

Хотя я великолепно знал, что этот камешек брошен в мой огород с вполне определенной целью, я почувствовал ярость, ясно понимая, что с яростью опоздал на целых три года. Я всегда чувствовал себя обиженным судьбой, не позволившей мне сыграть финальную сцену тогда, в Портофино. Случай сделать это представился только сегодня.

- И для тебя достаточно связи такого рода?

- Вполне.

- Но меня тебе достаточно не было!

- Билл!…

- Теперь я, конечно, все понимаю. Вначале я тебе подходил. Еще бы! Известный американский романист - вполне приемлемый товарищ, чтобы шляться по Европе. Но я не был еще вполне на уровне, не так ли? Кэрол Мейтленд был лучше! Он стоял выше меня. Ну, а если речь идет о Джейми, то он, видимо, обошел на дистанции нас обоих! Я не пробовал тебя душить, например! Я старался содержать тебя и, разумеется, совершил самую банальную, самую примитивную ошибку, женившись на тебе!

Ее лицо сделалось белым, как бумага, однако мной овладело дикое желание причинить ей боль, задеть за живое, отплатить за все, что я из-за нее вытерпел. Теперь, спустя столько лет, когда все это не имело и не могло иметь никакого значения.

- Поздравляю!… Ты великолепно устроилась в жизни. Не удивительно, что ты бросила своего ребенка, а сейчас даже не сочла нужным спросить, как поживает Рики! Не удивительно, что…

Я не закончил фразу, заметив, что ее рука быстро направляется к моей щеке. Я успел ее перехватить и задержать в воздухе. Не менее минуты стояли мы лицом к лицу, словно два смертельных врага. Потом моя ярость развеялась, опала, как проколотый булавкой воздушный шарик.

- Прости меня, - сказал я. - Пожалуй, нужно идти…

- Да, Билл, иди. Так будет лучше.

Я смотрел на Анжелику, а она стояла передо мной - дурманяще прекрасная и непоколебимо упрямая. Уверенная в себе и в том, что все, что она делает, правильно.

- Если я когда-нибудь буду тебе нужен… - начал я.

- Ты не будешь мне нужен. Ни ты, ни кто-либо другой.

- И все же, если… Тогда позвони мне. Обещаешь?

- Ну, ладно. Обещаю…

Я наклонился и поцеловал ее в губы. Это должен был быть дружеский поцелуй, исключающий раз и навсегда какое-либо проявление страсти. Но тут ее губы крепко прижались к моим. Я испытал такое потрясение, как если бы меня внезапно пронзила электрическая искра. Я крепко обнял ее плечи и притянул к себе Долгую минуту мы стояли, прижавшись друг к другу. И почти одновременно разжали объятия.

Анжелика стояла передо мной и смотрела своими серыми загадочными глазами. Даже противный розовый фон комнаты не мог повредить ее красоте.

Постепенно мое физическое возбуждение начало угасать, а вместо него появилось чувство ненависти к Анжелике. Я от всей души желал, чтобы она попросила меня остаться: тогда я мог бы категорически отказаться и тем самым унизить ее. Однако она открыла передо мной дверь и сказала:

- До свидания, Билл.

- До свидания, Анжелика, - ответил я. Когда я возвратился домой, Бетси уже спала.

На следующий день около половины первого я ждал в своем кабинете Дафну. Секретарша доложила мне о каком-то мистере Джеймсе Ламбе. Я впервые слышал эту фамилию, однако он настаивал на личной встрече со мной. Я согласился его принять, и в следующую минуту в мой кабинет вошел… Джейми собственной персоной. Я немедленно узнал его. Он был совершенно трезв и, я должен с сожалением это признать, со своими вьющимися, блестящими, аккуратно причесанными волосами, в отлично сшитом костюме выглядел безупречно. Сейчас он напоминал молодого, популярного киноактера, звезду экрана с той разницей, что его бархатные черные глаза прямо-таки лучились интеллигентностью, а сексуальности у него было поменьше. К сожалению, мой кулак не оставил никаких следов на его физиономии. Под мышкой Джейми держал папку. Он сел без приглашения и сразу же начал говорить, называя меня "мистер Билл". Сперва он шутливо упомянул о нашем позавчерашнем поединке, после чего вынул из папки машинописный экземпляр своего романа и заметил, что я, вероятно, умираю от любопытства, желая познакомиться с его творчеством. Он заявил, что Анжелика рассказала ему все обо мне и что он даже читал "Жар Юга".

- Это отличный роман, мистер Билл, - сказал он, - очень жаль, что вы бросили писать.

С неописуемой самоуверенностью он положил роман на мой стол и начал осматривать кабинет. Его взгляд задержался на большом полотне Дюфи [Дюфи Рауль (1877-1953) - французский живописец, график, театральный художник. Для живописи Дюфи характерно подчеркнуть субъективное восприятие мира с тенденцией к воплощению жизнерадостно-праздничных сторон бытия.].

- Но, может быть, вы поступили разумно, - сказал он. - Атмосфера вашего кабинета здорово отличается от обстановки, в которой мы привыкли представлять литератора. - Он обнажил в понимающей улыбке свои неправдоподобно белые и ровные зубы. - Мистер Билл, расскажите мне что-нибудь о Коллингхемах. Старый Коллингхем - это вам не кто-нибудь! Я слышал, что его дворец в Ойстер-Бей просто фантастичен.

Именно в эту минуту в кабинет с громким смехом влетела Дафна в развевающихся норках.

С самой первой минуты моего знакомства с Дафной я причислил ее к типу агрессивных женщин. Она всегда хотела все загрести для себя. Сейчас, когда я представил ей Джейми, выражение алчности и желания заполучить его в собственность мелькнуло в ее взгляде. Почти с таким же успехом это мог быть дорогой браслет в витрине Картье. Переведя взгляд с Дафны на Джейми, я увидел в его глазах те же самые чувства.

Я сидел за столом и наблюдал, как эта пара, совершенно игнорируя мою особу, взаимно чарует друг друга. Наконец Дафна повернулась ко мне с ослепительной улыбкой.

- Билл, дорогой мой! Должна тебе сказать, что ты невыносимый зануда! Это твое важное заседание именно сегодня, когда мы договорились вместе пойти на ленч!

Никогда в жизни мне не приходилось видеть столь ловко заброшенный и не менее проворно схваченный крючок.

- Извините меня, мисс! - воскликнул Джейми, - Если вы свободны, я был бы счастлив…

- Ах, мистер Ламб! Вы настоящий ангел! - Дафна по-детски выпятила губы и обратилась ко мне с сожалением, которое не показалось бы искренним даже пятилетнему ребенку. - Ничего не поделаешь, Билл. По крайней мере, я не буду отягощать твою совесть.

- Вы можете не спешить с моим романом, мистер Билл, - добавил Джейми. - У нас есть время.

Они, как ураган, вылетели из моего кабинета.

Я от всего сердца развлекался, наблюдая за этой комедией, но, признаюсь, к этому чувству примешивалась и капелька злорадства. В мои обязанности ни коим образом не входило блюсти нравственность моей чокнутой свояченицы, а тем более следить за верностью дружка моей экс-супруги. Я спокойно съел ленч в обществе коллеги по издательству, попутно обсуждая с ним текущие редакционные дела.

В течение следующих недель я не думал ни о Джейми, ни о Дафне, ни даже об Анжелике. Мы с Бетси были очень заняты. Она совещалась с Полом по вопросам, связанным с деятельностью Фонда, а я корпел в издательстве, где коварный Си Джей продолжал играть в кошки-мышки со мной и Дейвидом Маннерсом. Так что я с немалым удивлением услышал как-то вечером вопрос Бетси, адресованный мне:

- А кто, собственно, такой, этот Джеймс Ламб? Сегодня Дафна забежала на минутку в контору Фонда и восторгалась им. Она сказала, что это твой друг.

- Мой друг?… А, это один молодой литератор. Вообще- то я почти ничего о нем не знаю. Дафна познакомилась как-то с ним в моем кабинете.

- Но Дафна очень интересуется им. Взяла его с собой на последний уик-энд в Ойстер-Бей, где он совершенно очаровал папу. Дафна хочет, чтобы с ним я непременно познакомилась, и поэтому пришлось пригласить их к нам. На четверг. И Фаулеров. Тебя это устраивает?

- Вполне.

Бетси взглянула на меня, слегка нахмурив брови; в ее глазах был вопрос.

- Ты что-то имеешь против, не так ли?

Я вспомнил Джейми, пьяного, охваченного убийственной яростью, тогда, в холле дома на Западной Десятой улице, а потом потрясающее впечатление, которое произвело на меня прикосновение губ Анжелики.

- Нет, - ответил я. - Ничего против я не имею.

В четверг первыми к нам явились Пол с Сандрой, а за ними - Джейми с Дафной. Все прошло как по маслу. Джейми держался гораздо свободнее, чем я ожидал. Оказалось, что он родом из того же самого маленького городка в Калифорнии, что и Сандра. Их общие воспоминания о детстве привели Сандру в отличное настроение, чем Джейми сразу же завоевал симпатии Пола. Даже Бетси, всегда очень сдержанная в отношении людей, с которыми недавно познакомилась, была очарована Джейми, не говоря уже о Дафне, которая была на седьмом небе

После обеда Дафна отвела меня в сторону и сказала взволнованно:

- Ну… скажи сам, разве он не чудо? Билли, мой дорогой, любимый Билли, ты знаешь, что я выхожу за него замуж?

- Замуж? За Джейми?

- О, он еще ничего об этом не знает, но он уже на крючке, бедняжка. Мой дорогой, мой славный Билли, ты всегда был на моей стороне. У него нет ни цента, а потому папа и Бетси обязательно начнут чинить нам препятствия, но ведь ты мне поможешь, правда?

В тот же вечер меня увлек в сторону Джейми:

- Билл, старина, я хотел Бас кое о чем попросить. У меня сложилось впечатление, что Анжелика не относится к постоянным гостям вашего дома. То есть я имею в виду, что обе дамы не поддерживают приятельских отношений, не так ли? Я почти уверен, что вы даже не разговариваете с Бетси об Анжелике. Я угадал? - спросил он с легкой усмешкой.

- Ну… пожалуй, - ответил я.

- Поэтому сделайте мне одолжение и не говорите Анжелике ничего о Дафне, хорошо? Видите ли… Я не хотел бы ее обидеть, а поэтому будет лучше, если я сам расскажу все в подходящий момент. Вы меня понимаете?

Все это было сказано совершенно невинно. Этакий маленький пакт о доброжелательном нейтралитете. Мне внезапно ужасно захотелось немного попортить его классический нос.

Когда все разошлись и мы остались одни, Бетси сказала:

- Дорогой Билл, ты можешь сказать, что я преувеличиваю, но признаюсь тебе искренне, что Джейми показался мне очаровательным. Я попросила его и Дафну заходить к нам, запросто.

В течение следующей недели они посетили нас еще два раза. Правда, во второй раз заскочили лишь на минутку перед приемом, который мы устроили в честь известной актрисы Елены Рид, которая должна была поехать с Бетси в Филадельфию, чтобы помочь ей рекламировать там Фонд. Именно во время этого визига молодые люди официально объявили о своем обручении. Си Джей еще ничего не знал об их планах. Мы были первыми, с кем они поделились этой новостью. Разумеется, я мог бы кое-что рассказать относительно Джейми, но, с другой стороны, кто, как не я, больше всех поспособствовал этой помолвке? Я полностью положился на рассудительность и трезвость Бетси, хотя, должен признаться, не учел личного обаяния Джейми. Кроме того, Бетси всегда неохотно выступала в роли старшей, брюзгливой сестры. Словом, она дала молодой паре свое благословение.

Они вышли от нас в то время, когда начали сходиться гости, так что только в третьем часу, когда с нами попрощалась Елена Рид, я смог свободно поговорить с Бетси.

- Я знаю, что папа будет взбешен, - сказала Бетси - Ведь он считает, что никто рангом ниже герцога не достоин стать мужем его дочери.

- Но ведь я не герцог, - заметил я.

- Так ведь и я не Дафна. Папу всегда раздражало мое присутствие в доме, и он не мог дождаться, когда же, наконец, от меня избавится.

Я уже много месяцев не слышал в голосе Бетси того специфического тона, каким она произносила "я никому не нужна" и который так часто звучал до того, как мы поженились,

- Ты сама знаешь, дорогая, что преувеличиваешь, - сказал я.

- Напротив. Это истинная правда. Я напоминала отцу нашу мать, он ее не выносил. Он женился на ней до того, как сделал состояние, и всегда считал ее камнем на шее. Но мама его любила… Мама верила в любовь…

Бетси резко повернулась в мою сторону и спросила почти вызывающе:

- Билл… но ведь мы поженились потому, что любим друг друга, правда?

Я обнял ее и поцеловал в губы.

- Малышка! - сказал я. - Как ты можешь задавать такие глупые вопросы?

Она крепко прижалась ко мне, но уже через минуты снова была сдержанной и спокойной, как всегда.

- Ну и что? - сказала она. - Дафна влюблена в этого мальчика. Любовь совершенно изменила ее - это бросается в глаза. Так же, как и то, что если она и дальше будет жить с папой, то наверняка испортит себе жизнь. Поэтому мы должны им помочь, Билл.

Она помолчала немного, а потом закончила свою мысль:

- И это ты должен будешь взять на себя, Билл. Ведь они познакомились при твоем посредничестве, и именно тебя папа будет считать ответственным за все.

Я превосходно знал, что Си Джей будет считать ответственным за все именно меня, потому что в конце концов так оно и было. Только теперь я осознал во всей полноте, в какое щекотливое положение попал. Я понимал также, что мое маленькое приключение с Анжеликой будет теперь выглядеть намного серьезней, чем было в действительности, и что Бетси воспринимает это значительно болезненней, чем если бы я искренне рассказал ей все с самого начала. Ничего не поделаешь, придется рассказать все сейчас.

Я уже собирался приступить к этому, но меня спас звонок в дверь. Я пошел отворить и с изумлением увидел Дафну.

Я едва узнал ее. Правый глаз был подбит и наполовину заплыл, лицо было синевато-белым, а вечернее платье под распахнутым норковым манто кто-то разодрал сверху донизу. От нее здорово разило алкоголем.

Я и Бетси отвели Дафну в комнату для гостей, после чего постепенно, частями, вытянули у нее всю правду. Оказалось, что после ухода от нас Джейми затянул ее в какой-то кабак, где они крепко набрались. Затем Джейми предложил пойти к нему и там внезапно с пьяной яростью набросился на Дафну и начал ее душить. Ей чудом удалось вырваться и убежать. Какой-то мужчина, случайно встретившийся с ней на лестничной площадке, вызвал такси. Си Джей имел в городе великолепные апартаменты, но Дафна, боявшаяся прислуги, приехала к нам. Она была в ужасном состоянии, ее захлестнули ужас и паника - больше всего она боялась отца, потому что обещала ему, что к часу будет дома. Теперь было около трех… К тому же в таком состоянии она просто не может ему показаться!…

- Папа убил бы меня, если бы узнал обо всем, - рыдала она. - О, Бетси, Бетси, ты должна как-то уладить это с папой!

Бетси прямо-таки трясло от негодования. Очарование, внушаемое Джейми, рассеялось как дым. Она позвонила по телефону Си Джей, который еще не спал и с ума сходил от злости, и выдумала какой-то предлог, объясняющий, почему мы оставили Дафну на ночь у нас. Шел уже четвертый час ночи, когда мы, наконец, легли спать.

- Какое счастье, что это случилось сейчас, - сказала Бетси, - а не после замужества! По крайней мере, мы узнали, что это за тип! Подумать только, а меня так трогала и радовала перспектива этого брака! Во всяком случае очевидно одно: с Джейми Ламбом покончено!

- Ты права, - сказал я и вздохнул с облегчением. Бетси убедила Дафну остаться у нас еще на три дня, а эта соплячка, как только поняла, что мы готовы в случае чего защищать ее от отца, заявила нам, что это был "волнующий, безумный эпизод". Когда она уже должна была ехать домой, она показала на свой припухший глаз, захохотала и сказала мне:

- Скажу папе, что наткнулась в темноте на какую-то дверь. Вот увидишь, Билл, с моей подачи он поверит во что угодно.

Я в этом не сомневался.

Спустя три дня я увидел Дафну и Джейми за одним из столиков в "Клубе Двадцати одного". Они весело разговаривали и, судя по всему, пребывали в отличном настроении. Возвратившись в издательство, я позвонил Бетси, которая сперва не хотела в это поверить, а потом заявила, что лично займется этим делом.

Вечером она рассказала мне, что пережила драматическую сцену с Дафной, которая заявила, что любит Джейми и что никто не имеет права вмешиваться в ее дела. Дафна утверждала, что это безумная любовь к ней довела Джейми до такого состояния. Только когда Бетси пригрозила, что расскажет все отцу, Дафна пообещала перестать встречаться с Джейми.

На следующий день Бетси уехала с Еленой Рид, и я остался в доме один, если не считать Рики и Элен - его бонны, импортированной из Англии блондинки, которую я не выносил. Жалование ей платила Бетси, в силу чего Элен была готова стлаться перед семейством Коллингхемов; ко мне же она относилась примерно как к лакею. В сущности, Бетси не любила ее так же, как и я, но Элен имела опыт, а Бетси со своим трогательным "комплексом мачехи" хотела, чтобы возле Рики была такая няня, которая не соперничала бы с ней за место в сердце мальчика.

Теперь, когда бразды правления оказались в руках Элен, наше уютное жилище казалось мне совсем другим.

На следующий вечер после отъезда Бетси я в одиночестве сидел дома. Рики в это утро вырвали зуб, и он, стараясь извлечь все, что только можно, из своих мучений, потребовал, чтобы я почитал ему перед сном. У кухарки был свободный вечер, но Элен что-то приготовила мне на ужин. К вечеру позвонил Пол и предложил мне сходить с ним в какой-нибудь ресторан, но я отказался - не подходящее настроение. После ужина я еще немного почитал, а в полночь отправился в спальню. Я как раз раздевался, когда зазвонил телефон. И сразу же узнал голос Анжелики. Захваченный врасплох, я почувствовал, как у меня неистово забилось сердце.

- Билл? Извини, что звоню так поздно, но я знаю, что ты один дома, верно? Я читала в газете о поездке Бетси в Филадельфию.

В голове у меня шумело, мысли путались.

- Да, - ответил я, - один.

- А я здесь, внизу, рядом с твоим домом. Произошло нечто важное. Билл, ты позволишь мне на минутку подняться к тебе?

- Разумеется, - сказал я. - Приходи сейчас. Пятый этаж.

Я произносил эти слова, понимая, что предаю себя и Бетси, но одновременно, уже подыскивая себе оправдание. Ведь я не могу оставить мою бывшую жену, если она оказалась в трудном положении. Никто об этом не узнает. Элен спит в другом конце коридора, а ночные лифтеры, как правило, не любопытны.

Я был пьян от волнения. Набросив на пижаму халат, я прошел в гостиную. Когда я поправлял огонь в камине, мне бросились в глаза лежащие на маленьком столике очки Бетси. Видимо, она забыла их. Она начала пользоваться очками для чтения совсем недавно и стеснялась носить их в моем присутствии. При виде их мое волнение развеялось, и я вдруг прозрел. Что здесь происходит? Если называть вещи своими именами, я, несостоявшийся писатель, намерен изменить женщине, которая меня любит, причем с особой, которой совершенно безразлично, существую ли я на свете или нет.

Раздался звонок. Я подошел к двери и впустил в квартиру Анжелику.


Глава 4

На Анжелике был старый черный плащ; она была без шляпы, а в руке держала чемодан. Бледная, измученная, она казалась испуганной.

- Я поднялась наверх пешком, - сказала она. - Подумала, что будет лучше, если лифтер не увидит меня.

Я взял из ее рук чемодан, помог снять плащ, а потом проводил в гостиную. Она села перед камином, открыла сумочку и начала искать сигареты. Я подал ей свои. Когда я поднес зажигалку, то коснулся ее руки.

Анжелика заговорила, и голос ее звучал отрывисто и резко.

- Прости меня за все, Билл, но я займу у тебя не более минуты. Дело вот в чем: не мог бы ты одолжить мне немного денег? Много мне не нужно, двадцати долларов будет достаточно. Мне нужны деньги… на гостиницу.

Она улыбнулась, словно старалась подчеркнуть, что все это очень забавно.

- Джейми явился ко мне сегодня вечером и вышвырнул меня из квартиры, - продолжала она. - Он сказал, что этот его приятель неожиданно возвращается из Мексики и требует освободить квартиру.

- В двенадцать ночи?

- Видимо.

Мое мнение о Джейми давно было таким, что любой его поступок не смог бы меня удивить, однако меня задело то, как Анжелика приняла это последнее унижение.

- Значит, ты вообще без денег? - спросил я.

- Мне хватило только на то, чтобы позвонить тебе из автомата. Сюда пришла пешком. Мой чек - я же унаследовала ренту, ты помнишь, - придет лишь в среду.

- И Джейми знал, что у тебя осталась только мелочь на телефон?

- Джейми всегда знает с точностью до цента, сколько у кого в кармане. Это один из его многочисленных талантов. Но почему он должен заботиться обо мне? Нас уже ничто не связывает? Все кончилось три дня назад драматической сценой…

- Как это кончилось?

- Не изображай изумление. Вы же сами несколько дней назад отпраздновали помолвку Джейми с Дафной.

В ее голосе не было ни нотки обвинения, но под маской кажущейся беззаботности таилась безнадежность. Я сознавал, что до некоторой степени несу ответственность за все, что произошло. Понимая, что это никому из нас не поможет, я сказал не слишком уверенно:

- ОНИ никогда не допустят этого брака.

- Уверяю тебя, что Джейми женится на Дафне. Если Джейми чего-то возжелает, он всегда добивается этого. Всю жизнь он жаждал жениться на миллионерше, и вот он нашел ее. Я в его жизни уже ничего не значу. Я хотела уехать из Нью-Йорка, и ждала только то, чтобы было на что купить билет до Клакстона.

Она начала нервно разминать сигарету.

- Наверное, он просто выдумал сегодня это возвращение своего приятеля, чтобы найти предлог как можно скорей избавиться от меня Джейми большой любитель проделок такого рода. Но в конце концов… не все ли равно?

Она поднялась из кресла и сказала:

- Если ты будешь добр и дашь мне немного денег, то я, пожалуй, пойду.

Итак, Анжелика едет домой… Собственно говоря, если Анжелика покинет Нью-Йорк, для меня это будет наилучшим выходом из создавшегося положения. Но когда я посмотрел на нее, стоявшую у камина и старавшуюся казаться свободной и беззаботной, меня охватило чувство жалости и одновременно осознание огромной утраты.

- Ты решила вернуться в Клакстон? - спросил я, и уже одно название города принесло с собой волну воспоминаний.

- Неделю назад я получила письмо от отца. Экономка умерла; он совсем не знает, что ему делать в домашнем хаосе. Я пригожусь ему… хотя бы для того, чтобы мести полы.

- Ты едешь надолго?

- Навсегда! Почему бы и нет? - уголки ее губ начали легонько дрожать. - Разве я гожусь для чего-нибудь другого? Испортила собственную жизнь и едва не испортила твою. А может… - Она рассмеялась с деланной веселостью. - А может, мне не следует ехать в Клакстон: вдруг я деморализую весь факультет английской филологии, где работает папа!

Анжелика снова опустилась в кресло. Хватаясь за первый попавшийся предлог, я спросил, не голодна ли она, и прежде чем Анжелика успела ответить или удержать меня, быстро прошел в кухню. Я долго возился в кухне, боясь взглянуть Анжелике в глаза.

Когда я, наконец, вернулся, Анжелика уже вполне владела собой, а когда я подал ей поднос, то в ответ получил обаятельную улыбку.

Я уже не помню, кто из нас первым начал говорить о Клакстоне: эта тема, казалось, сама собой вплелась в наш разговор. Мы припоминали самые мелкие события; Анжелика даже смеялась иногда, как, впрочем, и я сам. Лицо ее слегка порозовело, а я все сильнее поддавался очарованию ее красоты. Подсознательно я отдавал себе отчет в том, что ситуация становится очень опасной, но мысль эта лишь мимолетно мелькнула в моей голове и легко позволила себя отогнать. Мы снова были вместе, словно не было разлуки, не было Портофино, не было вообще тех ужасных дней.

Анжелика курила без перерыва, а коробка с сигаретами стояла довольно далеко от нее. Каждый раз, когда я передавал ей сигарету, наши руки соприкасались, и я чувствовал, как дрожат мои пальцы. Но когда в коробке осталась последняя сигарета и я протянул ее Анжелике, она резко отдернула свою руку, прежде чем наши руки встретились.

- Как тут красиво и уютно, - сказала она. - Я полагаю, что это… Бетси?

- Конечно.

- Она, наверное, идеальная жена для тебя, не так ли?

Я понял, что со стороны Анжелики это предупреждающий сигнал, но одновременно почувствовал, что она так поступает против своей воли. Я придвинулся ближе к ней, чувствуя, что у меня голова идет кругом.

- Да, - сказал я. - Бетси действительно идеальная жена.

- А как Рики?

- Рики? С Рики все в полном порядке.

- Я… - Она встала и отступила от меня. - Я могла бы увидеть его?

Ее глаза явно призывали меня держать себя в руках, приказывали вернуться к роли чужого мужа. И желание увидеть Рики она выразила только для того, чтобы разорвать нить, протянувшуюся между нами. Анжелика считала, что посещение Рики отрезвит меня, и, конечно, заблуждалась. Если бы она мыслила разумно, то поняла бы, что вид Рики будет еще одним ударом, а если бы разумно мыслил я, то понял бы, что посещение Анжеликой комнаты мальчика - это самая худшая измена Бетси. Но я был далек от того, чтобы мыслить разумно, я просто жил настоящей минутой.

- Конечно, - сказал я. - Пойдем к нему.

В комнате мальчика на маленьком столике горела ночная лампа. Рики спал и темная челка падала ему на глаза. Внезапно мальчик широко открыл свои большие черные глаза. Он взглянул на меня, а потом перевел взгляд на Анжелику.

В этот момент из висящих на стене швейцарских часов выскочила кукушка и прокуковала время - два раза.

Рики внимательно взглянул на часы и сказал:

- О-о! Два часа! Это очень поздно, правда, па?

- Конечно, - ответил я.

Рики снова посмотрел на Анжелику.

- А кто эта тетя? - спросил он.

- Это наша знакомая, - ответил я.

- А у меня сегодня вырвали зуб, - похвастался Рики, обращаясь к Анжелике.

- Пойдем отсюда, - вдруг сказала Анжелика и направилась к выходу. Я поцеловал Рики, пожелал ему доброго сна и последовал за Анжеликой. Я нашел ее в холле у двери.

- Дай мне деньги, Билл. Я должна идти!

Мысль о том, что Анжелика через минуту уйдет отсюда навсегда, показалась мне чудовищной.

- Может быть, выпьем? - предложил я.

- Нет, Билл…

- В самом деле, всего один коктейль. Как-никак, но ведь это наш прощальный вечер.

Я смешал в гостиной два коктейля и принес их в холл. Когда Анжелика брала стакан из моей руки, я почувствовал, что одержал победу.

- Ты знаешь, что уже третий час ночи? Не слишком подходящее время, чтобы искать номер в гостинице.

- Но ведь это совсем не важно, который сейчас час. В доме есть очень хорошая комната для гостей.

- Нет, Билл.

- Почему нет? Какая разница?

В стакане Анжелики льдинка звякнула о стекло, а когда я взглянул на ее руку, то увидел, что она дрожит. Я отобрал у нее стакан с коктейлем и поставил на стол.

Потом я обнял ее за плечи, не ощущая ни малейших угрызений совести, ни малейшего ощущения вины. Это было просто неизбежно. Не отрывая своих губ от губ Анжелики, я потянул ее к стоявшему рядом дивану. Она не сопротивлялась. Когда мы упали на диван, она тихо вскрикнула и прижалась ко мне. Я услышал ее тихий вскрик, понял, что мое тело одержало победу над рассудком, что Бетси и вся моя дальнейшая жизнь ничто без Анжелики…

Я первым услышал сдержанный кашель. Хотя он и прозвучал очень тихо, я услышал его, так как это был неожиданный, неуместный звук. И снова кашель… На этот раз громче… значительно громче.

Я оторвался от Анжелики и увидел Элен, стоявшую почти рядом с диваном. На ней был белый купальный халат, а заплетенную на ночь косу она перебросила через плечо; ее лицо заливал пунцовый румянец.

- Извините, - пробормотала она запинаясь. - Я не знала…

Анжелика села, а я, как идиот, спросил:

- Ах, это вы, Элен?

- Рики проснулся и позвал меня, - пролепетала она в замешательстве. - Я пошла в кухню, чтобы принести ему немного теплого молока, и не знала, что…

Она повернулась к нам спиной и выбежала из холла.

Долгую минуту мы сидели рядом в молчании. Потом Анжелика встала, поправила платье, вытянула из-под меня свой плащ и, набросив его на плечи, сказала бесцветным голосом:

- Дай мне денег, Билл.

Я пошел в спальню, где на столике лежал мой бумажник. В нем было около тридцати долларов. Минута ошеломления миновала, и теперь меня охватили страх и тревога. Я вынул почти все деньги, оставив несколько долларов, и отнес их Анжелике. Я полностью отдавал себе отчет в том, что виноват во всем я - полностью и исключительно. Это я, тот, кому было что терять, так упорно и решительно стремился к тому, что произошло. Теперь я восстал против этого: я хотел считать себя жертвой, потому что это было выгодно мне. Анжелика была врагом, который нагло вторгся в мою жизнь, чтобы испортить ее во второй раз.

Она спрятала деньги в сумочку и спросила:

- Как ты полагаешь, она расскажет Бетси?

- Понятия не имею. Скорее всего расскажет.

- Мне ужасно неприятно.

Анжелика подняла чемодан, стоявший на полу, и отворила дверь. Все еще охваченный беспокойством за судьбу моего супружества, чувствуя себя виноватым, я смотрел на нее и удивлялся, какая она маленькая, невзрачная и бесцветная… Я просто не мог поверить, что минуту назад безумно желал ее. Теперь я хотел лишь одного: чтобы она как можно скорей ушла.

- Будь здорова, Анжелика, - сказал я. Она задержалась в дверях.

- Может, ты знаешь какой-нибудь приличный отель поблизости? - спросила она. - Я совсем не ориентируюсь в нью-йоркских отелях.

- Пожалуй, подойдет "Уилтон". Это совсем рядом - нужно пройти меньше квартала по Мэдисон-стрит.

- "Уилтон"… Благодарю тебя, Билл. И прощай!

Анжелика шагнула через порог и аккуратно закрыла за собой дверь. Оба коктейля так и остались стоять нетронутыми на столе. Я взял свой стакан и осушил его одним глотком. Уход Анжелики не принес ожидаемого облегчения. Меня душил стыд и угрызения совести. Какую-то минуту я думал о том, чтобы пойти в комнату Элен и просить ее не разрушать счастье мое и Бетси.

Однако ни на миг меня не оставляла мысль, что я все так драматизирую потому, что хочу сохранить какие-то остатки самолюбия и гордости. Бетси это поймет. Наверняка поймет.

На следующее утро я проснулся трезвым и спокойным. Я вполне отдавал себе отчет в возможных последствиях вчерашнего вечера и прежде всего в том, что через минуту взгляну в лицо Элен.

В детской Рики ел овсяные хлопья, а Элен, сидя рядом с ним, вязала на спицах один из своих безобразных свитеров, которыми одаряла неисчислимых племянниц в Англии. Она была одета в накрахмаленную форму английской бонны, которую носила постоянно. Она подняла глаза с выражением ледяной вежливости.

- Элен, в отношении вчерашней ночи я хотел бы только объяснить…

- Извините, но мне не пристало требовать от вас объяснений.

Я попытался продолжить:

- Это наша старая приятельница. Она оказалась в затруднительном положении…

- Но… прошу вас! - Элен сорвалась со стула и театральным жестом обняла своими накрахмаленными рукавами Рики. - Пожалуйста, не при ребенке!

Рики издал боевой индейский клич и повторил за Элен, как попугай:

- Пожалуйста, не при ребенке!

- Я намерен рассказать все миссис Хардинг, - начал я снова, но в это время зазвонил телефон. Я поспешил воспользоваться случаем и поспешил в спальню, где поднял трубку. Звонил Си Джей. Я знал, что предыдущий вечер он провел в Бостоне на какой-то пресс-конференции. Видимо, он только что приехал.

- Билл, - спросил он, - что ты делал вчера вечером?

Голос Си Джей звучал необычно - его явно что-то взволновало. Прежде чем я ответил, он отрывисто задал следующий вопрос:

- Ты был один?

Меня молнией пронзила мысль: могло ли случиться так, что Си-Джей каким-то образом успел узнать об Анжелике?

- Да, - солгал я. - Я был один.

- Так вот, приезжай сейчас же ко мне. Я у себя, здесь, в Нью-Йорке. Возьми такси. Приезжай немедленно!

- Ладно, но…

- Ты знаешь, что произошло? Ты читал утренние газеты?

- Нет, не читал, - ответил я, предчувствуя какое-то несчастье.

- Этот твой дружок… этот Джейми Ламб… этот самозванный писатель, которого вы с Бетси превозносили до небес… Сегодня он был убит.


Глава 5

Положив трубку, я тупо уставился на нее. Мне казалось, что земля уплывает из-под ног. Потом меня охватила паника, я почувствовал, как все мое тело покрывается гусиной кожей.

Джейми убит! Почему его убили и кто это сделал - эти вопросы в первый момент оставили меня равнодушными. Я думал единственно о том, что полиция неминуемо допросит Анжелику, которой, конечно, предназначена роль первого свидетеля. И Анжелика должна будет дать отчет о каждом своем шаге в течение предыдущего вечера и ночи. И я тоже, наверное, должен буду давать показания. И Элен… Да, Элен наверняка расскажет все. То, что случилось вчера ночью, перестанет быть унизительным мелким происшествием, которое не трудно будет объяснить Бетси. Вмешается пресса; она раздует эту историю до чудовищных размеров… Меня передернуло от мысли о газетных статьях с сенсационными заголовками.

Да, я дрожал за собственную шкуру, но прежде всего я думал о Бетси. Эти события сломают ее. Достойная сожаления жена, не сумевшая удержать собственного мужа, богатая старая дева, на которой ради денег женился какой-то авантюрист. Женился затем, чтобы, используя ее, сделать карьеру, а потом при первом удобном случае предать ее ради бывшей жены.

Моя любовь к Бетси, столь легкомысленно отодвинутая вчера на второй план, ожила с новой силой. Стыд жег меня, как кислота.

Я начал одеваться, стараясь сохранить хладнокровие. Еще одним гвоздем в мой гроб, несомненно, была Элен. Если бы она не застукала нас, я мог бы вместе с Анжеликой придумать какой-нибудь невинный предлог, объясняющий ее визит. Нельзя ли как-то повлиять на Элен? Должна же она понять, что своим рассказом больше навредит Бетси, нежели мне! А Элен всегда преклонялась перед Бетси. С замиранием сердца вспомнил я ту Элен, которую видел несколько минут назад в комнате Рики - враждебную, профессионально вежливую и ненавидящую.

Среди всех этих невеселых размышлений я вдруг вспомнил, что Си Джей просил, чтобы я приехал немедленно Я оказался на распутье, не в силах решить, кто же важнее в настоящий момент, Элен или Си Джей. И все же я выбрал тестя. Он был более опасен. "Что ты делал вчера вечером?" Лучше будет в первую очередь узнать, что ему известно.

Я быстро покончил со сборами и вышел на улицу в поисках такси. В последнюю минуту я подумал также об утренней прессе и в угловом киоске на Пятой авеню купил газету

Я просмотрел ее, когда ехал в такси.

Первым, что бросилось мне в глаза, был отчет о вчерашней конференции в Бостоне и изложение содержания речи моего тестя. Наконец я нашел небольшую заметку в отделе городских новостей. Редакция ограничилась тем, что сообщила факты без каких-либо комментариев. В квартире на Восточной Двадцатой улице был обнаружен труп молодого мужчины; установлено, что это труп владельца квартиры, Джеймса Ламба, двадцатипятилетнего писателя-романиста. Смерть наступила в результате огнестрельного ранения. И ничего больше. Ничего о предполагаемом времени, когда наступила смерть. Долгую минуту всматривался я в эти строки, и в моем сознании Джейми обрел реальные черты: я чуть ли не видел его тело, лежащее где-то… но где? Может быть, в морге?

Внезапно новая мысль возникла в моем сознании, и эта мысль - если такое вообще было возможно - еще больше усилила мою панику. А что, если это Анжелика застрелила его? Не следовало ли это логически из их странных отношений и часто повторяющихся диких, скандальных сцен? Что, если она застрелила его, а затем пришла ко мне и стала лгать, желая уничтожить меня и увлечь в пропасть вместе с собой? Может, полиция уже что-то знает об этом? А может, знает и Си Джей? Ведь при своих связях он может узнать все, что пожелает…

Такси остановилось перед домом Си Джей на Парк-авеню - он снимал здесь роскошные апартаменты на самом верхнем этаже. Я вошел в дом, предчувствуя неминуемый крах, пересек великолепный вестибюль и на лифте поднялся наверх. Дверь квартиры отворил старый Генри, постоянно пребывающий в Нью-Йорке. Он приветствовал меня старомодным поклоном.

- О, мистер Хардинг! Прошу вас, сэр!

Из библиотеки до меня донесся голос Си Джей:

- Билл? Это ты, Билл?

Я прошел по длинному, мрачному коридору, стены которого были увешаны полотнами Дюфи, как если бы Коллингхем хотел показать всем, что он достаточно богат, чтобы собирать дорогие картины. Дверь библиотеки была открыта, и я вошел без стука.

Даже в наилучшие периоды наших взаимоотношений я ощущал робость в присутствии Си Джей. Теперь, когда он стоял передо мной - широкий в плечах, почти квадратный, - на фоне дорогой, обитой красной кожей мебели и стен с книжными полками от пола до потолка, заставленными книгами, большую часть которых Си Джей, как это ни странно, прочел, он казался мне символом грозной, неуклонно приближающейся кары.

Когда он быстрым шагом подошел ко мне, я был уже окончательно уверен, что стою перед лицом своей неотвратимой гибели.

- Билл! Благодарение Богу, что ты, наконец, явился, мой мальчик! Мы не можем терять ни минуты! В любой момент они могут быть здесь.

Он положил обе руки мне на плечи.

По этому рефлекторному движению и по возгласу "Билл, мой мальчик!" я начал понимать, что его гнев вовсе не направлен против моей особы. Это несколько ободрило меня, так что теперь я мог смелее смотреть на него и видеть в нем существо из плоти и крови, а не символ гибели. Он был совершенно измотан и подавлен; никогда за все эти годы он не казался мне таким старым. Однако его жабьи глаза были - как всегда - быстрыми и блестящими. Я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что до такого состояния его мог довести только по-настоящему чувствительный удар. Если он даже питал ко мне неприязненные чувства, в данную минуту это не имело ни малейшего значения. Я был нужен ему сейчас для того, чтобы мы вместе обдумали тактику и организовали контратаку.

- Послушай, Билл, - начал он. - Я изложил тебе только факты, так как у нас нет времени на абстрактные рассуждения. Вчера я был в Бостоне, вернулся только сегодня утром в семь тридцать и прочел в утренней газете заметку о смерти Ламба. Я приехал домой и не застал Дафну - ее постель не была разостлана на ночь. Она пришла только через полчаса после моего приезда. Я потребовал, чтобы она все мне рассказала. Так вот, часть прошлого вечера она провела в обществе Ламба; остальное время она была одна. Дафна не имеет ничего общего с этим преступлением, ты должен поверить мне на слово. Дафна не имеет с этим ничего общего. Абсолютно.

Я должен был с самого начала догадаться, что только беспокойство об обожаемой дочери могло привести Си Джей в такое состояние. Однако я не думал о Дафне; моя голова была забита исключительно мыслями о самом себе и об Анжелике.

- Бедная малышка, - продолжал Си Джей. - Бедная маленькая замороченная глупышка! Боже мой! Когда она мне все рассказала, когда я узнал, как возмутительно поступили с ней вы с Бетси!…

Внезапная волна ярости не дала ему закончить фразу; однако эта волна так же быстро прошла, и спустя минуту Си Джей уже снова обрел способность говорить достаточно спокойно. Я знал, что когда-нибудь позже мы все за это дорого заплатим, но это случится несколько позже. Си Джей властвовал над своими рефлексами, как великолепно отрегулированный аппарат. Он смотрел на меня испытующе, я бы даже сказал, в какой-то мере умоляюще.

- Билл! Полиция не должна и не может знать, что делала Дафна вчера вечером. Это невозможно. Об этом не может быть и речи! В этом вся суть дела. Вот над этим мы и должны теперь поразмыслить.

Его даже хватило на улыбку - правда, это была лишь малоубедительная тень улыбки, умышленная попытка показать, что вот мол какие мы с тобой близкие люди. Си Джей, однако, не обладал даром очаровывать подчиненных.

- Все ясно и просто, - продолжил он. - Нам не следует терять голову. Полиция знает, что Дафна встречалась с Ламбом. Похоже, что между ними имел место какой-то драматический эпизод и соседи рассказали об этом полиции, но никто ничего не знает о вчерашнем вечере. В этом я совершенно уверен, так как прозондировал их по телефону.

Не отрывая взгляда от моего лица, Си Джей взял с ближайшего столика какой-то иллюстрированный журнал и свернул его в трубку.

- Как только я связался с тобой и узнал, что вчерашний вечер ты провел дома в одиночестве, я несколько успокоился. Все может сложиться наилучшим образом. Я уже разговаривал с Дафной, а также направил нужный материал в прессу. Спустя минуту после моего разговора с тобой мне позвонили из редакции "Ньюс", так что мне представился благоприятный случай провести такую версию, которая нам нужна.

Он легонько хлопнул меня по плечу бумажной трубкой. Захваченный своим планом, он стал словоохотливым. При этом он явно восхищался собой. Си Джей снова производил впечатление человека, которого никто и ничто не в силах одолеть.

Я смотрел на него и чувствовал, что на меня накатывает тошнота.

- Значит так, Билл, вот какой должна быть твоя версия. Расскажешь ее кратко, сжато, подробности мы обсудим позже. Слушай внимательно: вчера вечером Дафна была здесь, в моей нью-йоркской квартире, одна. Она не выносит одиночества, особенно в этих огромных комнатах, когда здесь нет никого, кроме прислуги. И вот Дафна, которая не договаривалась ни с кем в отношении этого вечера, зная, что Бетси уехала в Филадельфию и ты тоже остался один, позвонила тебе и попросила приютить ее на ночь. Ваша квартира для нее как бы второй дом. Она пришла около семи, вы вместе спокойно поужинали, послушали пластинки, поиграли в карты или еще во что-нибудь. Это очень важно, запомни! Мы должны что-то придумать, чтобы объяснить, почему вы легли спать так поздно, так как мы не знаем, в котором часу Ламб был убит. Ведь полиция может заподозрить, что Дафна ускользнула из дома после того, как ты пошел спать - на такой риск мы идти не можем. Итак, вы с ней просидели до половины третьего, даже до трех. Запомни! На первых допросах полиция не будет особо сильно нажимать. Предоставь это мне!

Он снова хлопнул меня по плечу свернутым журналом.

- Ну как, мой мальчик? Можно ли тут за что-нибудь зацепиться? У вашей кухарки был свободный вечер; об этом я знаю от моей кухарки - они вместе ходили в кино. Словом, в доме оставалась только Элен. И Элен приготовила вам обед. Считаю это счастливым стечением обстоятельств, так как Элен - девушка порядочная и рассудительная. У тебя не будет с ней никаких трудностей. Сунешь ей, конечно, тысячу долларов, а если потребуется, то и больше… для тех ее племянниц из Англии, или где там они у нее. Она о них все время болтает. Но за это она должна показать, что Дафна была у вас весь вечер и всю ночь. Элен - это самый важный свидетель. Все будет зависеть от того…

Он не закончил фразу, так как в дверях библиотеки возник Генри и доложил:

- Лейтенант Трэнт из полицейского управления.

Спустя минуту в комнату вошел мужчина с пухлым конвертом в руке. Высокий, молодой, безукоризненно одетый, он совершенно не соответствовал моему представлению о полицейском. Все в нем дышало спокойствием. Но мне лейтенант Трэнт показался достаточно опасным. Теперь мне все казалось опасным. Мой тесть и эта огромная, темная комната с мебелью, обитой красной кожей, массивными, тяжелыми полками с книгами, темными драпри - все казалось мне гнетущим, мрачным, как бы вырванным из кошмарного сна. И ситуация, в которой я оказался, была неопределенной, пугающей и тоже напоминала ночной кошмар. Я видел, как моя первая ложь, сказанная по телефону, распространяется с пугающей логичностью. Я сказал, что был один. Ясное дело, что Си Джей тут же ухватился за представившуюся идеальную возможность спасти Дафну от последствий величайшего безумия, какое она могла совершить. Только я мог обеспечить ей алиби. В его глазах любимая дочь была в безопасности, а я как инструмент, предназначенный для спасения Дафны, временно оказался в фаворе. Если теперь я скажу полиции правду, то не только скомпрометирую Дафну, но и стану в глазах Си Джей лгуном и предателем, поведение которого лишило его возможности найти другой путь спасения дочери. Но, с другой стороны, если я соглашусь на план Си Джей и буду идти с ним плечом к плечу… "Элен - порядочная и рассудительная девушка… У тебя не будет с ней трудностей. Элен - это самый важный свидетель"…

Перед моими глазами возникло лицо Элен, затем Анжелики и, наконец, Бетси. Я видел их всех трех, они теснились вокруг меня, смотрели на меня, как будто чего-то от меня ожидая. Но еще отчетливей я видел свой собственный крах. Все, что я делал после вчерашнего вечера, казалось мне разумным, а между тем в результате я все глубже погружался в трясину… Если бы я имел хоть немного больше времени!

Си Джей встал, чтобы поприветствовать детектива. Теперь он был совсем другим - улыбающимся, собранным, деловым. Словом, образцовый гражданин, жаждущий с максимальным усердием помочь властям в раскрытии преступления.

Мною овладело безудержное желание сбежать отсюда. Вылететь из этой огромной комнаты, промчаться по коридору и оказаться на улице… Я был близок к этому шагу, я уже начал искать в мыслях какой-нибудь предлог, когда Си Джей повернулся ко мне, еще не отпустив руку детектива.

- Билл, я хотел бы представить тебя лейтенанту Трэнту. Господин лейтенант, это мой зять, Билл Хардинг.

Глаза молодого детектива на какой-то момент задержались на моем лице. Глаза спокойные, умные и в этот момент банально вежливые. Он протянул мне руку, я подал свою.

- Я полагаю, лейтенант Трэнт, что вы хотели бы поговорить с моей дочерью? - спросил Си Джей.

- Если ваша дочь пожелает уделить мне немного времени…

- Для полиции каждый обязан найти время! - Си Джей добродушно рассмеялся, но его пронзительные жабьи глаза все время следили за моим лицом.

- Приведи сюда Дафну, Билл. Она должна быть где-то здесь, скорее всего в своей комнате.

Я прекрасно понимал, о чем идет речь и что он старается просигналить мне своими глазами. "Это твой шанс, - без слов говорил он мне. - Хватай его! Убедись, что Дафна помнит свою роль, согласуйте ваши слова так, чтобы ни на шаг не уклониться с выбранного пути. Теперь или никогда. Пришла минута решающего испытания".

Лейтенант Трэнт отвернулся от меня: теперь он рассматривал картину Брака [Брак Жорж (1882-1963) - французский художник-авангардист.]. Си Джей продолжал гипнотизировать меня своим сверлящим взглядом.

"Если преступление совершила Анжелика, то я в безвыходной ситуации… Но если это не Анжелика, если она будет для полиции только одной из многих подозреваемых, одной из многих знакомых убитого, тогда…".

- Билл, - нетерпеливо проговорил Си Джей, - мы не можем злоупотреблять столь ценным временем лейтенанта Трэнта, не так ли? Иди же, наконец. Поспеши!

- Да, конечно, - сказал я. - Извините меня. Я сейчас же приведу ее сюда.

И я быстро вышел из комнаты. Итак, решение принято! Жребий брошен.


Глава 6

Я быстро шел по коридору. В огромном салоне служанка стирала пыль с какой-то абстрактной скульптуры; контраст между обычной ежедневной уборкой и ситуацией, в которой я оказался, странным образом поразил меня. Я знал, что должен постараться составить какой-нибудь разумный план поведения, однако мысли об убитом Ламбе парализовали мою волю. Казалось, жуткий осьминог притаился где-то совсем близко и одно из его щупальцев уже вытянуто, чтобы схватить меня.

Дафна сидела в своей комнате на кровати. Я не знал, была ли она виновна или нет, но в любом случае я ожидал застать ее подавленной и испуганной. Она же совершенно спокойно сидела у туалетного столика и делала маникюр. Ногти одной руки она покрыла ярко-красным лаком и теперь, вытянув руку перед собой, проверяла эффект. Услышав, что я вошел, она резко повернулась, и рыжие волосы упали на ее лицо.

- О, Билл! - воскликнула она. - Как поживаешь? Что ты скажешь об этом оттенке? Это последний крик моды.

Ее фривольное настроение окончательно вывело меня из равновесия.

- Это ты его застрелила? - спросил я грубо.

- Билл, мой дорогой! Ты собираешься заподозрить меня в этом? Ничего более глупого не слышала в жизни. Ведь ты знаешь, что я не смогла бы убить даже муху.

- Пришла полиция…

- В самом деле?

- Что ты делала вчера вечером?

- Ах, это длинная история! Боюсь, что я вела себя не слишком серьезно. Как-нибудь я расскажу тебе обо всем этом подробно. Однако предполагаю, что сейчас я должна буду предстать перед лицом закона. Разве не так?

Она встала и начала размахивать руками, чтобы лак поскорее высох.

- Отец сказал, какие показания ты должен давать?

- Да.

- Папа был взбешен! - Дафна глубоко вздохнула. - Когда он показал мне в газете заметку о Джейми, я потеряла голову и рассказала ему почти все. Папа пришел в ярость. Особенно на Бетси и на тебя за то, что вы допустили, чтобы я попала в когти Джейми… Ты только подумай, этот глупый бедный парень дал себя застрелить! Это в самом деле ужасно! И что я… Но не будем сейчас говорить об этом. Бетси уже знает обо всем?

- Не имею ни малейшего понятия.

- Она наверняка начнет кудахтать надо мной, как старая наседка, как только узнает. И надо же было, чтобы подобное случилось именно со мной!

Дафна взяла меня под руку и улыбнулась с видом девочки, раскаивающейся в неуместной шалости.

- Я позвонила тебе около семи вечера. Потом пришла к вам, и Элен приготовила ужин. После ужина мы слушали пластинки, потом болтали. Спать пошли около трех. Какие пластинки мы слушали? Пожалуй, Баха, как ты думаешь? А что было на обед? Мы и об этом должны подумать. Ведь эти типы могут пошарить в нашем холодильнике и найти остатки. Билл, дорогой, что это было? Что мы ели?

- Жареную курицу, - ответил я.

- Ага! И соус! Наверное, белый, ведь Элен чистопородная англичанка!

- Пусть будет так.

- Уфф! А ты не очень на меня полагаешься, а? - спросила она и потянула меня к двери. Ее самоуверенность и беззаботность прибавили мне бодрости. Если уж нам предстояло пройти через это испытание, то Дафна, казавшаяся выкованной из железа копией Си Джей, вполне соответствовала сложившейся ситуации.

В библиотеке Си Джей и лейтенант Трэнт сидели рядом на красном кожаном диванчике. Они абсолютно не подходили друг другу и выглядели как именитый гость и молодой кузен хозяина дома, которые случайно встретились на коктейле и присели на один диван. При виде нас лейтенант Трэнт быстро встал. Мой тесть представил его дочери; при этом детектив был столь учтив, столь исполнен уважения, что казалась невероятной даже мысль о том, что он знает что-нибудь нелестное о ней или об Анжелике… или обо мне.

Сейчас Дафна ничем не напоминала девушку, которую я минуту назад видел в ее комнате. В ее поведении не было и тени претензионности - она выглядела в меру спокойной, в меру взволнованной и даже, по-своему, обаятельной. Всю свою жизнь она разыгрывала комедию перед отцом, так что нет ничего удивительного в том, что в конце концов это стало ее второй натурой.

Она прошла по комнате и села на стул, старательно разгладив на коленах свою юбку. Улыбнулась Си Джей, который ответил ей такой же улыбкой. Во все этом не было ни тени конспирации. Все перед вами… Отец и дочь позволили постороннему человеку заглянуть в их нежные семейные взаимоотношения.

Лейтенант Трэнт присел на ручку кресла. Я всегда был убежден, что полицейские имеют при себе карандаши и записные книжки, в которые постоянно что-то записывают. Но в этот раз я ни одного из этих предметов не увидел. Трэнт просто сидел на ручке кресла и смотрел не на Дафну, а на свои скрещенные ноги.

- Вы понимаете, мисс Коллингхем, что речь идет о чистой формальности. Я знаю, что это неприятно, но, к сожалению, таковы уж мои служебные обязанности - доставлять людям неприятности…

Он чуть заметно усмехнулся, позволив этой шуточке упасть на пол, как падает булавка.

- Вы знали Джеймса Ламба, не так ли?

- Конечно, я его знала! Последнее время я часто бывала в его обществе. Он был очень забавным. - Дафна взглянула на меня и добавила: - Джейми был другом мужа моей сестры.

- Моя дочь привозила его недели две назад на уик-энд ко мне в Ойстер-Бей, - вставил Си Джей, слегка подавшись вперед, как бы давая тем самым родительскую санкцию на знакомство дочери. - Он показался мне довольно приятным и рассудительным молодым человеком. Очень культурный… На меня он произвел самое лучшее впечатление!

- О да, именно так! Мы все почувствовали его обаяние. Бетси и Билл даже устроили ужин в его честь. Бетси он ужасно нравился… так же, как и Фаулерам, да и любому, кто его знал.

Лейтенант Трэнт по-прежнему не отрывал глаз от своих коленей, как если бы заметил на них что-то исключительно интересное.

- Мне кажется, - заметил он тем же исполненным учтивости голосом, - что несколько дней назад в его квартире имело место неприятное происшествие, мисс Коллингхем. Я не знаю точно, в чем там было дело. Во всяком случае произошло какое-то досадное недоразумение между вами, мисс Коллингхем, и мистером Ламбом. Об этом вспомнили супруги Брауны, снимающие соседнюю квартиру. Кажется, в тот вечер вы выбежали из его квартиры в состоянии сильного волнения? Супруги Брауны как раз поднимались по лестнице. Вы сказали им, кто вы, и мистер Браун помог вам найти такси.

Трэнт, разумеется, знал, о каком "эпизоде" шла речь. Однако в осторожных формулировках лейтенанта происшествие настолько не было похоже на дикий скандал, закончившийся синяком под глазом, распухшей физиономией Дафны и ее истерическим, пьяным вторжением под утро в нашу квартиру, что я невольно взглянул на Дафну, чтобы посмотреть, как она на это отреагирует.

- Ах! Если речь идет об этом… - Она позволила себе чуть заметно улыбнуться. - Действительно, это было ужасно глупо. Джейми выпил слишком много шампанского и… и… ну, он был излишне настойчивым. - Она повернулась с той же улыбкой к Си Джей. - И я сочла, папа, что самым лучшим для меня будет вовремя улетучиться!

- Понятно, - сказал Трэнт и помолчал немного. - Это именно Брауны обнаружили прошлой ночью труп Ламба. Кроме них и Ламба, в том доме нет других квартиросъемщиков. Все нижние этажи сдаются под офисы. Вчера вечером Брауны были на какой-то вечеринке и вернулись домой очень поздно, около четырех. Проходя мимо квартиры Ламба, они заметили струйку крови, просочившуюся из-под двери. Разумеется, они взломали дверь и нашли Ламба мертвым на полу, возле калорифера, с тремя пулями в теле.

- Ох!… - тихо сказала Дафна.

Казалось, что к этому времени лейтенант Трэнт уже разрешил проблему, связанную с его коленями. Он поднял глаза и посмотрел на нас, явно довольный тем, что поведал нам драматическую историю, причем с эффектными недомолвками. Было в этом много наивности, даже застенчивости, и простодушия. И мне сразу стало ясно то, на что я до сих пор не отваживался надеяться. Трэнт вовсе не был опытным полицейским. В действительности это был просто желторотый юнец с хорошими манерами, в спешке присланный сюда, потому что никого другого под рукой не оказалось. Его единственной целью было произвести впечатление на прославленных, сказочно богатых Коллингхемов, чтобы потом хвастаться этим среди коллег.

Хотя я продолжал отдавать себе отчет в том, что и мне и Си Джей продолжает грозить опасность, я перестал бояться лейтенанта Трэнта. И это странно отразилось на моем настроении. Зная, что рано или поздно я должен буду узнать это, я спросил импульсивно:

- В котором часу Ламба застрелили, господин лейтенант?

- Между половиной второго и половиной третьего, - ответил он. - Во всяком случае таково заключение судебного врача.

Значит, Анжелика не могла убить его, так как до момента убийства она уже не менее часа провела в моей квартире. Следовательно, для полиции Анжелика могла иметь значение лишь как особа, которая имела какую-то связь с Джейми и которую следовало допросить, но не более. Я ощутил чувство облегчения. Мой мозг, парализованный до этой минуты страхом и чувством вины, снова начал функционировать нормально. В моей голове сформировался конкретный план - полагаю, это произошло тем же путем, каким обычно рождались планы Си Джей.

Ясно, что Анжелика должна представить алиби, но почему основой этого алиби обязательно должен быть я? Пола и Сандру я знаю еще со времен Портофино. Фаулеры никуда не выходили в тот вечер, по крайней мере, это утверждал Пол, предлагая провести вечер с ним. Почему Анжелика не могла быть в их обществе? Если ей все как следует объяснить, она, наверное, согласится - такую мелочь она может для меня сделать. Что же касается Пола, то он наверняка станет на мою сторону, в этом у меня не было ни малейшего сомнения. Пол сочтет мой поступок смешным и даже забавным. Да и Бетси он знает лучше, чем кто-либо другой, а потому не хуже меня поймет, что все это нужно сохранить от нее в тайне.

Разумеется, оставалась еще Элен. Но в моем теперешнем оптимистическом настроении Элен перестала казаться мне опасной в связи с позицией, занятой Си Джей. До сих пор я не думал об этом, но теперь все это обрело полную ясность. Элен с ее снобизмом, конечно, же, покорится желанию великого Си Джей. Если бы мне удалось склонить Си Джей к тому, чтобы он сам, а не я, вступил в переговоры с Элен, чтобы он похвалил ее, а затем подкупил, Элен наверняка услужливо подтвердила бы алиби Дафны и никогда даже не заикнулась бы о визиге Анжелики.

Лейтенант Трэнт - в моих глазах он был теперь не опаснее конторского рассыльного - смотрел на Дафну.

- Мисс Коллингхем, - сказал он, - я хотел бы еще раз подчеркнуть, что речь идет об обычной формальности. Однако я убежден, что вы найдете для меня оправдание и поймете, что мы должны поступить так в отношении всех, знавших мистера Ламба…

Дафна с беспримерной простотой и искренностью прервала его.

- О да, я понимаю. Вы хотели бы знать, что я делала вчера вечером. Так вот, эту ночь я провела в квартире Бетси и Билла Хардингов. Папа был в Бостоне, а я не выношу ночевать здесь в одиночестве. Так уж сложилось, что каждый раз, когда папа куда-нибудь уезжает, я иду ночевать к Биллу и Бетси. Вчера вечером Бетси - это моя сестра и жена Билла - уехала в Филадельфию, так что мы с Биллом остались вдвоем. Мы пообедали, поболтали, послушали пластинки, а потом стали играть в карты. Так что спать мы пошли где-то около трех.

- Ага, - сказал лейтенант Трэнт и повернул голову в мою сторону. Его вежливые манеры были настолько лишены индивидуальности, что я усомнился, узнаю ли я его, если встречусь с ним на улице.

- Итак, вы были только вдвоем? - продолжал он. - А что, кто-нибудь случайно не заходил к вам в тот вечер? Или же…

- Мне кажется, что там была еще Элен, не так ли, Билл? - Си Джей снова легонько подался вперед, оставаясь в роли этакого старшего, уравновешенного члена семьи. - Если я не ошибаюсь, у вашей кухарки в четверг выходной? Разве не Элен готовит вам по четвергам обед?

Именно теперь наступил момент, мысль о котором еще несколько минут назад наполняла меня паническим страхом. Но теперь это была просто мелочь.

- Конечно, - сказал я. - Элен тоже была дома. Это бонна моего сынишки, - пояснил я Трэнту. - Она-то и приготовила нам поесть.

- Ага, - повторил еще раз Трэнт и снова сделал короткую паузу, разглядывая на этот раз ковер. Может быть, он хотел запомнить его цвет, чтобы знать, какие ковры сейчас в моде? - Мисс Коллингхем сказала, что вы были хорошим знакомым мистера Ламба. Это так, мистер Хардинг?

- Ну, я бы так не сказал, - ответил я. - Я знал его весьма поверхностно. Это только так случилось, что Дафна и Джейми познакомились через меня.

- И вы знаете, не догадываетесь, кому могло понадобиться его убийство?

- Нет, не имею понятия.

- А вы, мисс Коллингхем?

- К сожалению, я тоже ничего не знаю об этом, - ответила Дафна. - Все это выглядит просто фантастично! Понимаете, до сих пор я не знала ни одного человека, который был бы убит. К тому же, если говорить искренне, он не был человеком нашего круга. Он скорее принадлежал к богеме. Может быть, поэтому он и казался мне таким необычным… и привлекательным.

- Да… разумеется, - сказал, вставая, лейтенант Трэнт.

Мы все тоже встали - может быть, немного поспешно.

- Ну, я, пожалуй, не буду больше отнимать у вас время, - сказал Трэнт. - Я очень благодарен вам всем.

Он взял со стула свой конверт и направился к двери. По пути он обернулся и бросил в мою сторону:

- Да, еще одно, мистер Хардинг! Может быть, вы дадите мне ваш адрес?

Я выполнил его просьбу, и тогда он спросил:

- А фамилия этой мисс Элен?… Этой бонны?

На краткий миг, когда наши глаза встретились, мне показалось, что в его взгляде под внешним равнодушием и спокойствием мигнул огонек недоброжелательности. Однако это впечатление тут же растаяло.

- Элен Ходжкинс, - ответил я.

- Элен Ходжкинс, - повторил он медленно. - Я, разумеется, должен буду поговорить с ней. И, может быть, использую этот случай, чтобы встретиться еще раз с вами, мистер Хардинг.

Он продолжил путь к двери, ступая почти беззвучно. "У него кошачья походка", - подумал я. На пороге он поклонился.

- До свидания, - сказал он.

- До свидания, - ответили мы хором.

Долгую минуту после того, как дверь за ним закрылась, мы стояли неподвижно в молчании. А потом вдруг сбились в кучку, как заговорщики, обсуждающие покушение.

- Ну и ну! - захохотала Дафна. - Вот потеха!

- Билл! Сейчас же возвращайся домой и поговори с Элен, а то он опередит тебя, - коротко приказал Си Джей.

Под влиянием еще не угасшей уверенности в себе я ответил:

- А может, было бы лучше предварительно поговорить с ней по телефону?

- Так звони сейчас же!

Я подошел к аппарату, делая вид, что намерен набрать номер, но, взяв в руки трубку, обратился к Си Джей со словами:

- А может быть, будет лучше, если с ней поговорите вы?

По лицу Си Джей разлился румянец гнева; так бывало всегда, когда кто-нибудь из его подчиненных осмеливался критиковать его планы или вмешиваться в них. Однако годы, проведенные в его издательстве, научили меня дипломатии. Я разыграл роль молодого, неискушенного прокуриста [Прокурист - в торговом праве поверенный, полномочия которого по закону не ограничены.] и сказал:

- Видите ли… разговор с Элен - это деликатное дело. Ведь жалование ей платит Бетси, а не я. Вы сами понимаете, как ведут себя в таком случае служащие. Элен не слишком высоко меня ставит, тогда как перед вами она благоговеет. Любое ваше слово…

С Си Джей никогда не знаешь, настроит ли его лесть ожидаемым образом, примет ли он ее благосклонно или просто сочтет за нечто вполне заслуженное. Во всяком случае лоб его разгладился, он слегка выпятил губы, как если бы задумался над моими словами. Кожа на его шее начала надуваться, как у жабы, которую дразнят соломинкой.

- Ну… не знаю, что и сказать тебе, мой мальчик. Может быть, ты и прав… Ладно, я поговорю с ней сам!

Он сделал неопределенное движение в сторону телефонного аппарата; это должно было означать, что мне следует соединить его с моим домом. Си Джей никогда не набирал номер сам, если в комнате был кто-нибудь, кроме него. Я набрал свой номер, все время в полной мере осознавая, какому риску я подвергаюсь. Неприязнь Элен ко мне и ее негодование могли оказаться сильнее обожания Си Джей. Она могла просто выложить ему все об Анжелике, разыграв перед моим тестем оскорбленную моим гнусным поведением добродетель. Однако я не считал, что она зайдет так далеко.

Я услышал ее басистый носовой голос: "Квартира Хардингов" - и передал трубку Си Джей. Лицо его тут же приобрело выражение добродушного демократа, произносящего речь на официальном банкете.

- Элен? Говорит Коллингхем… Как поживаете, Элен? Боюсь, дитя мое, что мы оказались в затруднительном положении и нам понадобится ваша помощь. Мистер Хардинг вскоре все вам объяснит, но до того я хочу сам поговорить с вами. Один знакомый Дафны был убит этой ночью. В связи с этим полиция проводит расследование. Мы решили, что проще всего будет, если мы скажем, что мисс Дафна провела вчерашний вечер с мистером Хардингом в его квартире и что она там заночевала. Так вот, Элен, если к вам заявится некий лейтенант Трэнт из криминальной полиции, скажите ему, что готовили для мистера Хардинга и мисс Дафны обед и что мисс Дафна провела ночь в комнате для гостей. Вы хорошо меня поняли?

Он произнес все это так гладко и естественно, как если бы речь шла о том, чтобы одолжить у соседки немного муки. Сделав паузу, он заговорил снова, и голос его звучал, как мурлыкание кота:

- Да, я хочу воспользоваться случаем и спросить вас, Элен, как поживает ваша племянница, та, что недавно тяжело болела… Она все еще больна? О-о! Это нехорошо. Послушайте, Элен, я очень рад, что мне представился случай обстоятельно поговорить с вами. Я думал о болезни малышки и пришел вот к какому выводу: может быть, лучше всего будет доставить ее сюда самолетом? Я знаю, что в Англии есть хорошие врачи, но если девочка будет здесь, рядом, мы сможем создать для нее куда более лучшие условия. Да и вашей сестре будет поспокойней.

Он слушал долгую минуту голос, звучащий в трубке, а выражение его лица тем временем менялось - он вдруг стал толстым, добродушным Санта Клаусом.

- Но, мое дорогое дитя, не говорите глупости! Ваши заботы - наши заботы; все мы относимся к вам как к члену нашей семьи. Вы сами прекрасно это знаете и, конечно, не считаете, что расходы на авиабилет из Англии до Нью-Йорка меня разорят. Не благодарите, Элен, не за что! И… ах, да, Элен! Не забудьте, что вы должны сказать лейтенанту Трэнту.

Он опустил трубку на рычаг, и одновременно с его лица сползла маска жизнерадостного завсегдатая банкетов.

- Как только вернешься домой, Билл, объяснишь ей все подробно. А я увижусь с ней на будущей неделе и подпишу чек для ее племянницы.

Он буркнул что-то себе под нос; видимо, это должно было означать, что серьезная опасность предотвращена и что он больше не желает говорить на эту тему. Этот человек изумлял меня. И с лейтенантом Трэнтом, и с Элен он уладил дело без малейших усилий… и без малейших угрызений совести. Это были всего лишь мелкие препятствия, которые следовало устранить, чтобы идти дальше по намеченному пути. Вот до чего довели его многие годы, в течение которых он подкупал и покупал людей.

Но я изумлялся и себе. После многих удачных маневров я достиг, наконец, относительной безопасности. Дафна закурила сигарету и растянулась на диване.

- Ну и что? - спросила она лениво. - Вы должны признать, что я великолепная актриса, не так ли? Талант из меня так и прет. Разве ты не гордишься мной, па?

Она перевернулась набок и провокационно улыбнулась Си Джей, который, расхаживая по комнате, как раз оказался рядом с диваном. Внезапно он остановился и неожиданно, не произнеся ни слова, отвесил дочери крепкую пощечину.

- Я должен гордиться тобой после этой последней выходки? - Его трясло от злости. - Вон отсюда! Убирайся сию минуту! Прочь с глаз моих!

- Но, па… - пролепетала, запинаясь, испуганная Дафна.

- Я сказал вон! Убирайся в свою комнату!

Дафна, видимо, колебалась, оказать ли сопротивление отцу или уступить. Наконец, она, бледная и дрожащая, встала и вышла из библиотеки. Си Джей, повернувшись, некоторое время смотрел ей вслед. Он был взбешен, но, кроме бешенства, на его лице отразилось нечто большее; я сказал бы, что это было… страдание. "Как он любит ее", - подумал я.

В первый раз я наблюдал в нем проявление обычного человеческого чувства. Это потрясло меня, и одновременно я ощутил растерянность. Казалось, он совсем забыл о моем присутствии. Он стоял неподвижно, сгорбившись, а его жабье лицо выражало только странную смесь любви и муки.

- Ну, я тоже пойду, пожалуй, - сказал я наконец. Звука моего голоса оказалось достаточно, чтобы он немедленно стряхнул с себя оцепенение и повернулся ко мне. Теперь на его лице не отражалось ничего, кроме высокомерного гнева, столь типичного для Си Джей и столь хорошо мне знакомого.

- Ах, ты!… - процедил он сквозь стиснутые зубы. - Ты и твоя Бетси! Вы что, остатки ума порастеряли, потакая ей, обманывая меня и закрывая на все глаза?

Он орал на меня минут пять. Я слушал его и удивлялся, как хитрая Дафна сумела обставить дело так, что вся вина и вся ответственность падали на Бетси и на меня.

- Я знал, что это опасный идиот! А вы без колебаний бросили Дафну в его руки! Провоцировали их на самые дикие безумства. А когда он раскрылся, когда однажды вечером он напал на нее как дикий зверь, как ты на это отреагировал? Никак! Совсем никак! И Бетси тоже обманывала меня. Тогда, по телефону. Боже милосердный, да если бы вы тогда обратились ко мне! Если бы хоть одним словом намекнули на то, что происходит!…

Я слушал этот поток упреков и обвинений, не пытаясь защищаться. Во-первых, потому, что так было для меня безопасней, если учесть все то, что я продолжал от него скрывать; а во-вторых, мне было искренне жаль его, и я знал, что извергнув из себя все эти претензии, он почувствует некоторое облегчение. Действительно, спустя некоторое время его ярость стала ослабевать. С Си Джей всегда было так. Каждый раз, когда он обрушивался на кого-нибудь, он делал это с театральной напыщенностью. Однако я знал, что самое худшее уже миновало и теперь он начнет играть свою другую излюбленную роль - роль монарха, несказуемо милостивого и всепрощающего.

- Ну, ладно, Билл, ты и Бетси - люди интеллигентные. Теперь, когда несчастье уже произошло, я уверен, что вы осознали, какими недоумками были вы оба. Нет смысла дальше распространяться об этом! В сущности, ничего очень уж плохого не произошло.

- Да, не произошло, - как эхо, подтвердил я. Уголки его рта искривились в слабой усмешке.

- По правде говоря, мне кажется, что я не худшим образом справился с этой проблемой, а? Этот полицейский не много вытянет из Элен…

- Я тоже так полагаю.

- И не думай, что я - человек неблагодарный. Если бы не ты, в славной ситуации мы оказались бы!

- Возможно.

Он в упор посмотрел мне в глаза.

- Я доволен, что вы с Бетси поженились, - сказал он. - Я всегда был убежден, что она останется старой девой или - что еще хуже - попадет в когти какому-нибудь охотнику за приданым, который будет пренебрегать ею, содержа на стороне целую команду танцовщиц. Иными словами, что будет кто-то, от кого потребуется поскорее избавиться. Однако случилось иначе. Ты славный, порядочный парень, Билл. Я горжусь таким зятем!

На мгновение мне снова показалось, что я нахожусь на краю пропасти. А Си Джей опять стал энергичным, резким, но справедливым шефом, служащим примером для своих поданных.

- Однако мы не можем бездельничать, мой мальчик. Нас ждет работа. Я должен идти в офис. Как тебе известно, Блэндон сегодня прилетает из Лос-Анжелеса. Я хотел бы, чтобы ты пошел на ленч с нами. А теперь тебе следует пойти домой и окончательно уладить все с Элен.

Он направился к двери, но внезапно весьма театрально, как если бы эта мысль только что пришла ему в голову, обернулся ко мне с прямо-таки пленительной миной.

- Ах да, Билл! Совсем забыл тебе сказать. Вчера я получил последнее сообщение о состоянии здоровья бедного старого Лэмберта. Он должен подать в отставку.

Во время короткой паузы, которой надлежало подчеркнуть вес его последних слов, зазвонил телефон. Си Джей жестом велел мне взять трубку. Я подошел к аппарату, заранее предвидя, что намерен сказать мне Си Джей, и испытывая в связи с этим смешанное чувство волнения и стыда. Звонили из отеля "Бельвью Стратфорд" в Филадельфии. Через несколько секунд я услышал голос Бетси.

Я был очень удивлен тем, что звук ее голоса не вызвал у меня ни раскаяния, ни сожаления. Мне было очень приятно слышать ее - и все.

- Я звонила домой, и Элен сказала мне, что ты у отца, Билл… Ты читал сегодняшние газеты?

- Читал. Мы уже все знаем.

- Я только что узнала об этом из газет. И страшно перепугалась. Все ли у вас в порядке? Я хотела только убедиться, что у вас нет неприятностей с Дафной.

- Нет, - ответил я. - Все в порядке.

- Это точно?

- Точно! Ни о чем не беспокойся. Я расскажу тебе обо всем, как только мы встретимся. Ты приедешь, как мы договорились, сегодня вечером?

- Да. Здесь все прошло отлично. Елена Рид просто великолепна. Ах, Билл! Не могу тебе сказать, какой камень свалился с моего сердца. Я просто с ума сходила от беспокойства. Думала…

Си Джей похлопал меня пальцем по плечу. Обернувшись, я увидел, что он протягивает руку за трубкой. Я подал ему ее.

- Привет, Бетси, - сказал он. - У меня есть для тебя интересная новость. Я как раз намеревался сообщить ее Биллу, но хотел бы, чтобы и ты одновременно узнала обо всем. Старый Лэмберт должен уйти с работы, я вчера получил медицинское заключение. И я принял решение о его преемнике. В моем деле есть только один человек, который способен его заменить. Бетси, дорогая… Ты жена вице-председателя издательства Коллингхема по делам рекламы!

Он торжественно опустил трубку на рычаг. Ослепительная улыбка разлилась по его лицу.

- Держи пока это при себе, Билл, - сказал он. - Я не хотел бы, чтобы эта новость распространилась, прежде чем я объявлю об этом официально. Но это факт. Вот тебе мое слово.

У меня не было никаких иллюзий. Это было снова то же лицо завсегдатая банкетов, что и при разговоре с Элен. Ей он заплатил авиационным билетом; теперь пришла моя очередь. Хотя я и был опутан частой сетью лжи, остатки собственного достоинства и гордости я сохранил. И эта гордость обернулась теперь гневом.

- Когда вам пришла в голову эта мысль? - спросил я. - Десять минут назад? Если так, то я не хочу принимать в этом никакого участия. Если я не заслуживаю того, чтобы стать вице-председателем благодаря собственным заслугам и квалификации, то пусть дьявол забирает это вице-председательство!

Вопреки здравому смыслу, этот взрыв принес мне колоссальное удовлетворение. Банкетная улыбка исчезла с лица Си Джей; казалось, что он вот-вот обрушит громы на мою голову. И тут по огонькам, заблестевшим в его жабьих глазах, я вдруг осознал, что происходящее забавляет его.

- Ну и ловкий же ты парень, Билл, - сказал он. - Знаешь, как со мной нужно поступать! Конечно же, Билл! Твое назначение связано исключительно с твоей квалификацией. И это ты засвидетельствовал минуту назад. Дейвид Маннерс никогда не отважился бы так заговорить со мной!

Он стоял и смотрел на меня. Однако теперь в его взгляде отражалась растерянность, даже усталость. А потом, совершенно игнорируя меня, он вышел из комнаты, не попрощавшись.


Глава 7

Выйдя из дома шефа, я поймал такси и поспешил домой, охваченный сильнейшим беспокойством. Было уже десять с минутами, а в час дня Си Джей ждал меня на ленч со своим представителем. До этого я должен был увидеться с Элен, поскольку Си Джей непременно захочет узнать, как обстоят наши дела на этом участке обороны. Пока я не свяжусь с Полом и Анжеликой, ее алиби останется единственно нереализованным проектом в моей голове, а моя безопасность останется весьма проблематичной.

Когда я своим ключом отпер входную дверь, то сразу же услышал голос Элен. Сперва я подумал, что она разговаривает с Рики, но тут же вспомнил, что она должна была отвести его в детский сад по меньшей мере час назад. Я вошел в гостиную и увидел лейтенанта Трэнта, сидящего на ручке кресла.

Его вид привел меня в замешательство, так как я не предполагал, что он столь быстро окажется здесь. При виде меня Элен сорвалась со стула с выражением преувеличенного почтения. Она всегда считала, что ей не пристало сидеть в присутствии своих работодателей, разве что в детской. И свое пребывание сейчас в гостиной она явно считала неуместным. То, что она в обычной своей манере демонстрировала свою лояльность, должно было ободрить меня. Но царящая в комнате атмосфера не имела ничего общего с Элен. Здесь доминировала исключительно и очень заметно индивидуальность лейтенанта Трэнта. Он тоже встал при виде меня, улыбаясь так же вежливо и доброжелательно, как и в квартире Си Джей. Меня удивило только то, что теперь он не выглядел так молодо, как тогда, и не казался таким наивным.

- Хелло, мистер Хардинг, - сказал он. - А мы как раз беседуем, я и мисс Ходжкинс! Я всегда стараюсь сделать дело как можно скорее.

Он повернулся к Элен, которая вглядывалась в паркет, демонстрируя лейтенанту, какой должна быть настоящая английская бонна при достойном ее профессиональных умений ребенке.

- Ну, мисс Ходжкинс, - продолжал лейтенант Трэнт, - теперь мне все представляется ясным и понятным. Полагаю, что у меня нет причин задерживать вас здесь.

После этих слов Элен немедленно вышла, а я обрел уверенность, что она точно выполнила поручение Си Джей. Однако в присутствии лейтенанта Трэнта мне было не по себе… Я жаждал отделаться от него как можно скорее, чтобы остаться один на один с Элен. Однако он не спешил - он даже снова присел на ручку кресла.

- Конечно, с момента совершения преступления прошло совсем немного времени, чтобы можно было заметно продвинуться в расследовании, - сказал он.

- Это очень досадно, - сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

- Наибольшие затруднения состоят в том, что до сих пор нам не удалось обнаружить никого, кто бы хорошо знал мистера Ламба. У нас есть только эти Брауны, его соседи, но для них это было лишь случайное знакомство. Квартиру эту он снял у матери миссис Браун. В Нью-Йорк он переехал совсем недавно, а до того, как мне кажется, жил в Калифорнии.

- И мне так кажется, - сказал я. Сам не знаю почему, но я считал, что полиция незамедлительно откроет связь Джейми с Анжеликой. Внезапно я вспомнил, что Анжелика говорила мне во время нашего второго свидания в ее доме, что она никогда не была в квартире Джейми - это он всегда приходил к ней. Следовательно, пока лейтенант Трэнт будет контактировать с Браунами, он, возможно, вообще не выйдет на след Анжелики.

Трэнт не смотрел на меня; он смотрел на картину, висящую над камином.

- Разумеется, может быть, мы имеем дело с обычным убийством, совершенным каким-нибудь уголовником. На двери нет никаких следов взлома, нет отпечатков пальцев чужих людей. Меня страшно разочаровало то, что никто из окружающих не может сообщить об убитом что-либо интересное. Вы тоже сказали, что мало знали его.

- Да, это действительно так.

- Вы познакомились с ним в Нью-Йорке?

Этот вопрос показался мне случайным; он задал мне его тем же вежливым тоном, что и все предыдущие. При этом он даже не смотрел на меня. Я был почти убежден, что все это мелочи, что он просто поступает в соответствии с полицейским ритуалом, обязательным в таких случаях. Но все же… Хотя я временно перестал беспокоиться об Анжелике, мне все еще было не по себе.

Стараясь впасть в такой же непринужденный тон, я сказал:

- Да, мы познакомились здесь, в Нью-Йорке. Ламб - знакомый моих знакомых из Европы. Он пришел ко мне в издательство с рукописью своего романа; просил, чтобы я помог ему издать его. Именно тогда он и познакомился в моем кабинете с Дафной.

- Не могли бы вы назвать мне имя вашего общего знакомого в Европе?

- Охотно. Это Кэрол Мейтленд, - ответил я быстро. - Но, к сожалению, я понятия не имею, где он сейчас находится и чем занимается.

- Так… - На лице детектива снова появилась эта учтивая, банальная улыбка. Он соскользнул с ручки кресла и подошел ближе к камину, как если бы хотел лучше рассмотреть картину.

- Мне кажется, это Бюффе [Бюффе Бернар (род. в 1928 г.) - современный французский художник, пишущий в реалистической манере. Бюффе последовательно выступает против всех направлений авангардизма.], я не ошибся? - спросил он.

- Совершенно верно, - ответил я, немного растерявшись. "Что за странный полицейский?" - подумал я.

Трэнт, не переставая любоваться картиной, продолжал:

- Однако кое-что мы уже знаем. Правда, совсем немного, но все же… Вчера вечером, примерно около шести, Брауны постучали в квартиру Ламба и спросили, не желает ли он пойти с ними на вечеринку. Ламб ответил, что, к сожалению, пойти не может, так как условился с кем-то встретиться. Итак, в тот вечер он ждал кого-то… разве что ему просто не улыбалось провести вечер в обществе Браунов и он использовал такой предлог, чтобы отделаться от них.

Лейтенант Трэнт покончил, наконец, с инспектированием картины и повернулся ко мне. Сунул руку в карман пиджака, он немного помолчал, а потом сказал:

- Единственным предметом из всего того, что мы обнаружили в квартире мистера Ламба, показавшимся нам явно неуместным у молодого неженатого мужчины, является вот это, мистер Хардинг. Правда, я не думаю, что эта вещь покажется вам знакомой.

Он вынул руку из кармана, и я увидел, что он держит в пальцах кольцо моей матери, то самое кольцо с дельфином, которое я подарил перед нашей свадьбой Анжелике.

И тогда я еще отчетливей осознал, что этот человек может быть для меня опасен. Я еще не имел конкретных поводов для опасений. В его голосе не прозвучала даже самая легкая нотка подозрительности. Он смотрел на меня очень буднично и открыто, как один доброжелательный человек смотрит на другого, без профессионального недоверия. Однако я был убежден, что этот человек абсолютно не верит в то, что я говорю, как не верит и в то, что мы говорили ему сегодня утром.

- Кольцо, несомненно, дамское, - сказал я.

- Конечно, - согласился Трэнт и, помолчав немно-много, добавил: - По всей вероятности, память о ком-то. А может, оно досталось ему от бабушки - в то время такие вещицы были в моде.

Он сунул кольцо обратно в карман пиджака. Затем подошел своей кошачьей походкой к столу и взял лежащий там конверт - тот самый, с которым он появился в квартире Си Джей. Осторожно открыв его, он вынул какой-то предмет, завернутый в носовой платок.

- Кроме всего прочего, мы нашли там еще и это, мистер Хардинг, - сказал он и с несколько преувеличенной осторожностью начал приподнимать край платка. - Сам не знаю, почему я обращаюсь с этим так деликатно, ведь мы не нашли на нем никаких отпечатков пальцев, хотя искали очень тщательно. Но во всяком случае, как я уже сказал, мы что-то имеем. Он лежал на полу рядом с трупом. Его владельца мы установим без особого труда. А если мы его отыщем, то будем иметь важную улику.

Угол платка был откинут настолько, что я мог видеть, что находится внутри. Это был кольт сорок пятого калибра, старый, изношенный пистолет. И хотя я не думал о нем в течение трех последних недель, я узнал его сразу же.

Это был пистолет Анжелики.

Я слышал голос лейтенанта Трэнта, звучавший странно нереально, как если бы он был записан на запыленной грампластинке.

- Он очень старый. Куплен, наверное, в какой-нибудь лавке старьевщика. Разумеется, на это потребуется какое-то время, но в конце концов мы выйдем на след его владельца. - Он коротко рассмеялся. - Возможен, конечно, и такой вариант, что эта ниточка заведет нас в тупике и в конце концов окажется, что это сам Ламб приобрел его когда-то.

Он снова старательно завернул пистолет в платок и вложил в конверт, который затем сунул под мышку.

- Да… еще одно, мистер Хардинг, о чем я хотел бы вас спросить…

Я смотрел ему в глаза, напряженно думая о том, удается ли мне сохранять спокойное выражение лица. Он снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка была почти сконфуженной.

- Скажите, пожалуйста, вы случайно не тот Уильям Хардинг, который написал роман "Жар Юга"?

Из всех возможных на свете вопросов это был тот, который я ожидал меньше всего.

- Да, - ответил я. - Это я и есть.

- Вы уж простите меня, я отлично знаю, как навязчивы бывают поклонники и охотники за автографами… Однако признаюсь, что ваш роман я прочел три раза. По моему мнению, это один из лучших романов, написанных после войны. - Он постучал пальцем по конверту и добавил: - Ну, у нас обоих не так уж много времени, так что я пойду. - Он направился к двери и уже с порога кивнул мне. - До свидания, мистер Хардинг!

- До свидания, мистер Трэнт.

Хотя дверь за ним закрылась, я все еще продолжал чувствовать присутствие этого человека в комнате. Кольцо Анжелики было обнаружено в квартире Джейми, и убит он был пулей из ее револьвера. Однако я абсолютно точно знал, что в те часы Анжелика не могла совершить преступление. Тем не менее Трэнт почти наверняка выйдет на Анжелику и установит, что пистолет принадлежит ей. И что будет тогда?

Я перестал думать о Трэнте и отправился на поиски Элен. Я нашел ее, как и ожидал, в детской, то есть там, где, по ее мнению, было ее законное место. Кухарка и кухня были настолько ниже ее достоинства, насколько Бетси, я и гостиная - выше.

Она снова что-то вязала на спицах: какую-то жуткую розовую трубу. Может, это была детская юбочка?

Я предполагал, что она встретит меня холодным, осуждающим взглядом, каким я уже был награжден сегодня утром. Но ничего подобного! Выражение ее лица было конспиративным и, я бы сказал, даже несколько фривольным. Я ведь мог этого ожидать. Налицо был результат царского подкупа Си Джей. Я уже не был в ее глазах ужасным, развратным мистером Хардингом, я стал зятем ее любимого, дорогого мистера Коллингхема! Это прибавило мне духа.

- Ну и как? Все прошло хорошо, Элен?

- О, да, мистер Хардинг! Я рассказала все именно так, как пожелал мистер Коллингхем.

- И Трэнт поверил?

- Я совершенно уверена в этом, мистер Хардинг.

Коль скоро она была настроена мирно и открыто, то и я принял такой же тон.

- Мистер Коллингхем очень вам благодарен, Элен. Видите ли, Дафна была вчера вечером в доме одна, а в последнее время она часто бывала в обществе этого молодого человека, мистера Ламба. Мистер Коллингхем считает, что мы избавимся от многих забот, если скажем, что Дафна провела эту ночь у нас.

Она кивнула головой, демонстрируя свою готовность служить великому мистеру Коллингхему.

- Разумеется, мистер Хардинг. Я отлично все понимаю. Речь идет об этом красивом мистере Ламбе, не так ли?

- Совершенно верно, - ответил я. - Да, я забыл вам сказать, что мистер Коллингхем просил предупредить вас, что он хочет встретиться с вами в начале следующей недели, чтобы обговорить детали приезда вашей племянницы.

Я сказал это и сам испугался своих слов: не сделал ли я ложный шаг, заговорив столь откровенно о взятке? Но я недооценил ее преданность. Опустив рукоделие на колени, она сложила руки как для молитвы. Казалось ее лицо расплылось от волнения.

- Ах, мистер Хардинг! Если бы вы знали, какое это благодеяние для моей сестры и для бедной маленькой Глэдис! Мистер Коллингхем - святой человек, мистер Хардинг! Да, да, настоящий святой!

Новая Элен казалась мне менее опасной, чем прежняя, и я отважился затронуть ту, другую тему, тему действительно опасную, вопрос, от которого существенно зависела моя судьба.

- А что касается того другого дела, Элен, - сказал я, - то, коль скоро мистер Коллингхем так настаивает на том, чтобы все считали, что Дафна и я были здесь вчера только вдвоем, пожалуй, будет наиболее разумно, если мы забудем о том…

- О, да, мистер Хардинг. Конечно, так будет лучше всего. Я уверена в этом.

Губы ее приоткрылись в широкой улыбке, обнажившей розовые десны. Никогда до сих пор я не видел нашу бонну в столь фривольном настроении. Выглядело это жутковато.

- Ведь такого рода вещи случаются, не так ли? - сказала она.

- Разумеется, - подтвердил я.

- А кроме того, мы ведь не хотели бы огорчить миссис Хардинг? Она всегда такая добрая, такая снисходительная…

Я вдруг вспомнил, что Бетси уже возвращается домой, и мне стало легче.

- Вы правы, Элен. Она очень добра и снисходительна.

Розовые десны демонстрировались по-прежнему, но в глазах Элен отразилось осознание преимущества ее теперешнего положения.

- Я убеждена, что вы очень полюбите маленькую Глэдис, - сказал она. - Она славненькая и такая скромная, и тихая, как мышка. Когда она вылечится и выйдет из больницы, я уверена, что ни миссис Хардинг, ни вы не заметите ее присутствия в доме. А девочка смогла бы получить такое удовольствие - провести долгие, приятные каникулы у своей тети. Она была бы со мной, а Рики приобрел бы подружку для игр.

Я мог бы догадаться, что взятка, полученная от Си Джей, пробудит у Элен аппетит к деяниям такого рода. Теперь, когда она так четко назвала свою цену, я подумал, что все могло быть куда хуже. Маленькая выздоравливающая Глэдис маячила где-то в далеком будущем. Во всяком случае это не слишком тяжелое бремя в обмен на молчание, столь необходимое для моего спокойствия и даже существования. Я улыбнулся ей, правда, не очень искренно, скрепив тем самым печатью наш договор.

- Ну, разумеется… Ваша Глэдис может оставаться у нас так долго, как вы того пожелаете.

Элен подняла с колен рукоделие и начала постукивать спицами.

- И вы поговорите об этом с миссис Хардинг после ее возвращения?

- Обязательно.

- Глэдис такое доброе, милое дитя. Она всегда думает только о других. Все в доме называют ее ангелочком.

Я не имел ничего против того, чтобы меня шантажировали, но выслушивать повествование о маленькой Глэдис было выше моих сил. К тому же на это пошло бы слишком много ценного времени. Не переставая лучезарно улыбаться, я сказал Элен, что, к сожалению, должен идти, и вышел из детской. После этого я позвонил Полу в офис Фонда и спросил, могу ли я заглянуть к нему.

- Конечно! - ответил он. - Приходи сейчас же и принеси чек посолиднее. Потому что Мехо-Бижу-Авто-Фонд имени Сандры Фаулер постоянно требует деньги, деньги и еще раз деньги.


Глава 8

Было уже одиннадцать пятнадцать, а офис Фонда находился довольно далеко, на Лексингтон-авеню 30. Моя машина с трудом продвигалась по забитой автомобилями улице. Черепаший темп действовал мне на нервы, но одновременно давал возможность обдумать план дальнейших действий в отношении Анжелики. Несмотря на все мое уважение к лейтенанту Трэнту, существенно возросшее после его визита ко мне домой, я не считал, что с нами может случиться что-нибудь плохое. Пол и Сандра не имели никаких связей с Джейми. Трэнт даже не будет знать, что такие люди существуют на свете, пока они не будут названы как лица, которые могут подтвердить алиби Анжелики. Нам только нужно будет разработать в деталях этот воображаемый вечер.

Пол сидел в своем кабинете, водрузив ноги на письменный стол, жевал резинку и обольщал кого-то по телефону. При моем появлении он сделал знак рукой, предлагая присесть.

- …Но это очевидно, дорогая миссис Мэллет! Абсолютно. Дело это ясное, как солнце, а если у вас есть какие-нибудь сомнения или опасения в отношении этого, то вы можете убедиться, справившись в налоговом управлении.

У Пола самые голубые и самые умные глаза, какие мне только доводилось видеть. Уже один его вид в помятом, хотя и неимоверно дорогом костюме, с десятидолларовым, криво завязанным галстуком, в шелковых носках, спускающихся на ботинки, подействовал на меня ободряюще. Я чувствовал, как меня покидают остатки озабоченности и ощущения вины.

- Тысяча долларов, миссис Мэллет? О!… Это великолепно! Такие клиенты, как вы, дорогая миссис Мэллет, это золото! Фонд имени Бэтси Коллингхем прославит вас до небес… Да, да, дорогая миссис Мэллет! Я счастлив, я готов вспорхнуть под потолок. Впрочем, это нормальное состояние людей, работающих исключительно для других. До свидания, дорогая миссис Мэллет!

Он положил трубку и состроил ужасающую гримасу явно в адрес дорогой миссис Мэллет, с которой я не имел чести быть знакомым. Затем, копируя манеру Си Джей, он окинул меня снисходительно-величавым взглядом.

- Хардинг, мой дорогой мальчик! Ты уже, наверное, слышал, что Американская медицинская академия нашла наконец-то первопричину не только лейкемии, но и всех иных болезней, терзающих человечество? Так вот, все, буквально все болезни вызываются злым вирусом, называемым Коллингхемом, который переносится на кончиках пальцев людьми, читающими газеты, указанным Коллингхемом издаваемые. Во имя науки, мистер Хардинг, во имя грядущих поколений мы не можем позволить себе ни минуты покоя, пока эта угроза человечеству… Ха-ха!

Пол еще ничего не знал об убийстве Джейми. Когда я рассказал ему об этом, он снял ноги со стола и сел прямо, внимательно всматриваясь в мое лицо. Тогда я начал рассказывать ему все с самого начала об Анжелике. И давалось мне это с необычайной легкостью, а мое самочувствие по мере того, как я высказывался, менялось. Я рассказывал, а Пол все чаще кивал головой и улыбался. А когда я дошел до момента, как Элен подловила нас на диване, он громко захохотал. Он чуть не корчился от смеха, когда я рассказывал ему, какие осложнения возникли для меня в связи с планированным Си Джей алиби для Дафны. Но его смех не был бездушным. С необычайной живостью ума и искренним сочувствием Пол вмиг оценил ситуацию и все вытекающие из нее последствия. Первая его мысль была о Бетси - ее нужно уберечь от всего. Он подумал даже об Анжелике, чего я от него не ожидал.

- Бедная малышка, - сказал он. - И такая славная! Самая красивая девочка, какую я когда-либо видел. Ну и натворил ты дел, а ведь это серьезно, даже очень серьезно. Что мы должны теперь делать?

Я изложил ему свой план, соответственно которому он и Сандра должны обеспечить алиби Анжелики. Он согласился без колебаний, даже с энтузиазмом. Потом тень сомнения затуманила его голубые глаза.

- Ну, хорошо, а как быть с Сандрой? Она же глупа до непроходимости. Как ты думаешь, она сумеет продержаться на высоте?

- Ну… пожалуй…

- Впрочем, не будем ломать над этим голову! Прежде чем полиция доберется до нас, она наверняка забудет, что делала вчера вечером. А если она начнет обнаруживать какие-нибудь подозрения, мы заклеим ее мордашку лейкопластырем, а твоему лейтенанту объясним, что у нее пунктик в отношении вирусных инфекций.

Он переглянулся через стол и похлопал меня по плечу.

- Не принимай все это близко к сердцу, мой мальчик! - сказал он. - Экс-супруга Хардинга провела вечер с нами. Это бетонная стена! Мы были втроем. Ни одна живая душа нам не помешала. Мы великолепные специалисты по фабрикации алиби, лучшие в христианском мире! - Он немного помолчал, а потом спросил: - А где, собственно, сейчас находится Анжелика?

Это может показаться невероятным, но до этой минуты я даже не думал об этом. Я предложил ей пойти в отель "Уилтон" и предполагал, что она туда и отправилась. Но теперь меня вдруг охватило беспокойство.

- Думаю, что она в отеле "Уилтон", - сказал я.

- Думаешь! Лучше позвони и проверь! Скажи, чтобы она сразу же шла сюда. Веришь или нет, но Сандра запланировала поход за покупками сегодня, после полудня. Через минуту она будет здесь, чтобы я повел ее на ленч, а потом она выбросит наши последние сбережения за какие-нибудь убийственные черные панталоны. Так пойдем на ленч вчетвером! Проинформируем обо всем Анжелику и сразу уладим дело.

- К сожалению, я не смогу пойти с вами на ленч: я условился с Си Джей и его клиентом.

Я взглянул на часы. Было двенадцать тридцать, и я почувствовал, как ко мне возвращается прежнее беспокойство.

- Но вы можете пойти на ленч с Анжеликой и все ей рассказать, - предложил я. - А потом, когда я избавлюсь от Си Джей…

Я протянул руку за телефонной трубкой, но в этот момент телефон вдруг зазвонил. Пол взял трубку с миной человека, только что явившегося на Землю из космоса.

- Пол Фаулер собственной персоной… О, как поживаешь, дорогая? Откуда ты звонишь? Да? Но, девочка, ведь… Что такое?

По мере того, как он слушал, его лицо становилось все серьезнее.

- Что? В самом деле, девочка? - продолжал он. - Нет, дорогая, это никому не повредит. Нет, нет. Не думай об этом. Просто приходи сейчас же сюда. Да, дорогая, ты знаешь, что я люблю тебя, хотя это может показаться невероятным.

Он положил трубку. Этот разговор так изменил его, что я испугался, хотя он и старался беззаботно улыбнуться мне.

- Ничего не выйдет, - сказал он, - Мы должны придумать что-нибудь другое.

- Но почему? Что случилось?

- Этот твой лейтенант - первосортный ловкач. Оказывается, Дафна в разговоре с ним что-то сболтнула о нас. Он только что был у нас и разговаривал с Сандрой. Кроме всего прочего, он спросил ее, что мы делали вчера вечером. Сандра, как и следовало ожидать, сказала ему правду - что мы провели вечер дома одни.

Я внезапно ощутил присутствие лейтенанта Трэнта столь явственно, как если бы он стоял рядом со мной - спокойный, скромный, ничего не высматривающий. Вспомнил я также, что Дафна при мне упомянула о Фаулерах - просто так, мимоходом. Она сказала только, что Бетси и я принимали у нас Джейми и что Бетси и Фаулеры просто помешались на нем. И это все. Однако лейтенант Трэнт все это запомнил. Каким-то чудом за столь короткое время он узнал, кто они такие, эти Фаулеры, где они живут, а потом, руководствуясь своей дьявольской интуицией, направился к ним прямо от меня. Тем самым он раз и навсегда исключил из моего плана Фаулеров, и теперь Анжелика оказалась без прикрытия, одна, лицом к лицу с врагом, что создавало угрозу и всем нам.

Под влиянием страха перед Трэнтом вся моя неприязнь к Анжелике ожила с новой силой. Ведь во всем была виновата она!

Пол не переставал всматриваться в меня. Белки его глаз резко контрастировали с интенсивно-голубым цветом радужки.

- Ну и что, Билл? Что мы теперь будем делать?

- Я не знаю…

- В любом случае ты должен ей позвонить.

Он вытащил телефонную книгу и начал листать страницы. Наконец он нашел то, что искал, поднял трубку и набрал номер.

- Отель "Уилстон"? Я попросил бы соединить меня с Анжеликой Хардинг.

Я пассивно стоял рядом и смотрел на него, разъедаемый неуверенностью. "Что мне делать, - думал я, - если ее не окажется в отеле, если в придачу ко всему Анжелика окажется недосягаемой?"

- У вас нет такой клиентки? Нет Анжелики Хардинг?

Я услышал его слова, и сердце замерло у меня в груди.

- Подождите минутку. - Пол взглянул на меня и спросил, прикрыв трубку ладонью: - Какая у Анжелики девичья фамилия?

Я вообще не подумал об этом. Я сказал Полу, что девичья фамилия Анжелики - Робертс. Пол снова заговорил в трубку:

- А миссис Анжелика Робертс? - Его лицо стало менее напряженным. - Такая есть? Отлично! - Он снова улыбнулся и после минутной паузы сказал: - Анжелика? Подождите немного.

Он подал мне трубку. Я ощутил дикое желание наказать Анжелику за все мои муки и тревоги. Ко всему прочему она еще и фамилию сменила…

- Анжелика?

- Алло, Билл? - Ее голос напомнил мне, что речь идет не об абстрактной угрозе, а о живом человеке, и это несколько сбило меня с толку.

- Ты уже знаешь о Джейми? - спросил я.

- Что именно?

- Ты не читала утренние газеты?

- Газеты? Я еще не выходила из номера. Но что может быть о Джейми в газетах?

- Джейми мертв, - сказал я грубо. - Тело обнаружено прошлой ночью в его квартире.

Я услышал, как она отчаянно хватает ртом воздух. Потом наступила полная тишина. Наконец голосом столь тихим и слабым, что я с трудом смог его расслышать, она выдохнула в трубку:

- Нет, нет! Это невозможно!

- И, однако, это правда.

- Кто его убил? Кто…

- Это уже менее важно.

- Билл! Где ты? Я могу прийти к тебе?

- Это исключено, - сказал я. - Я условился с тестем пойти вместе с ним на ленч. Но не выходи из отеля.

- Ладно.

- Что бы ни случилось, не выходи. Сиди у себя. Я загляну в отель, как только освобожусь после ленча.

- Хорошо, Билл.

- А если с тобой захочет повидаться человек из полиции, некий лейтенант Трэнт, то, ради Бога, любой ценой постарайся избежать встречи с ним.

- Полицейский? Ну… да. Понимаю. Ладно.

- Сиди в номере, ничего не делай и ничего не принимай, пока не повидаешься со мной.

Я опустил трубку на рычаг и обратился к Полу,

- Я должен идти на встречу с Си Джей.

- Разумеется, Билл. Чем я могу тебе помочь?

- Ничем.

- Билл, ты должен что-нибудь придумать.

- Ты так считаешь?

- Конечно, должен.

В эту минуту он был единственным человеком, лицо которого было лицом друга; человеком, которому я мог довериться целиком. Пол смотрел на меня с беспокойством.

- Я только хотел обратить твое внимание на один момент, Билл. Не забывай о надсмотрщике на плантации… о Си Джей! Я знаю, что случившееся между тобой и Анжеликой - это глупость. Во всем Манхэттене не сыскать мужчины, который не желал бы время от времени немножко разрядиться на стороне. И тебе не следует грызть себя по этому поводу. Но не забывай о Бетси. Женщины мыслят иначе, чем мы, а особенно женщины типа Бетси. Если она узнает о твоей вчерашней эскападе, если Элен расскажет ей об этом, то для тебя случившееся может иметь непредсказуемые последствия. Это может даже… - Он оборвал фразу. - К черту! Не мне описывать тебе характер твоей жены!

Пол положил руку мне на плечо.

- Не горюй! Все как-нибудь обойдется. А теперь будь примерным вице-председателем и мчись к своему тестю.

Он проводил меня до лифта. Прежде чем я вошел в кабину, Пол сказал:

- И держи со мной связь. Старая, почтенная Мама-Фонд всегда в твоем распоряжении со своим широким лоном и материнской снисходительностью.

Я явился в кабинет Си Джей точно в час, на секунду опередив мистера Блэндона. Я даже успел отчитаться перед Си Джей о моем разговоре с Элен - результаты вроде бы удовлетворили Си Джей. Мистер Блэндон был очень важной особой. То, что Си Джей решил включить мою скромную персону в столь ответственное мероприятие, как этот ленч, было, несомненно, первым шагом признания во мне преемника старого Лэмберта.

Я знал, что должен показать себя с лучшей стороны, а потому во время ленча не расставался с самой обаятельной улыбкой, на какую был способен, говорил то, что должен был сказать, чтобы показать, что я не только первоклассный специалист и славный парень, но и способен поступать достаточно разумно там, где это нужно. По тому, как вел себя за столом Си Джей, я пришел к выводу, что сыграл свою роль не худшим образом; однако это не препятствовало тому, что этот долгий ленч был для меня мукой.

Мистер Блэндон был горазд по части выпивки: он пил так, как пьют в Беверли-Холлзе. Перед едой мы выпили по четыре гибсона, за ленчем пили вино, а в заключение - коньяк. После второй рюмки коньяка мистер Блэндон заметно оживился и выразил желание весело закончить столь удачно начавшуюся встречу. К моему ужасу Си Джей немедленно предложил ему мое общество для экскурсии по городу. Перед моими глазами замаячила кошмарная перспектива турне по коктейль-барам и ночным ресторанам в компании мистера Блэндона. Однако, к счастью, наш гость в последнюю минуту пришел к заключению, что устал, и решил, что будет лучше, если он вернется в отель и отдохнет от утомительного путешествия.

Когда мне, наконец, удалось вырваться, было почти четыре.

До отеля "Уилтон" я добрался на такси. У меня не было никакого конкретного плана, я вообще не мог думать пи о каком плане, так как был предельно измотан и одновременно возбужден алкоголем.

"Уилтон" был отелем средней руки, добропорядочным, заботящимся о своем реноме. В холле, оформленном в современном стиле, я справился у администратора об Анжелике.

- Не назовете ли вы ваше имя?

- Уильям Хардинг.

- Да, да. Мистер Хардинг. Мадам ожидает вашего визита.

Я вошел в кабину лифта, навевающую мысли о старых джентльменах и комнатных собачках чуточку моложе их, например, о скайтерьерах. Нервы мои были натянуты, и мне вдруг показалось, что в номере Анжелики, окажется лейтенант Трэнт.

Я постучал, и Анжелика открыла мне дверь.

- Еще никого из полиции у меня не было, - сказала она.


Глава 9

Я вошел следом за ней в унылую комнату. На комоде стоял радиоприемник, но это был автомат, в который нужно было бросить монету, чтобы он заработал. Потертый чемодан Анжелики стоял на складном стульчике. Все это казалось принадлежащим другому миру, даже сама Анжелика с тяжелыми прядями густых черных волос, с ее красотой, так часто заставлявшей меня предавать самого себя, красотой, которая теперь действовала на меня угнетающе, как, впрочем, и сам факт ее существования.

Анжелика казалась очень утомленной, как если бы в течение всей ночи не сомкнула глаз. Прежде всего она, разумеется, закурила сигарету. Звук трущейся о коробку спичечной головки еще более усилил овладевшее мной раздражение. Она стояла, безучастно глядя на меня, и ждала, чтобы я заговорил первым. Я вдруг подумал о том, что не далее как вчера сходил по ней с ума и, как последний идиот, воображал, что только она может дать мне истинное счастье, а моя предыдущая жизнь с Бетси и Рики - это сплошное лицемерие. Я чувствовал, как от этих воспоминаний меня охватил гнев. К черту! Ведь это она где-то откопала Джейми. Так почему же она не удержала его возле себя? Почему одного сказанного им слова оказалось достаточно, чтобы она послушно собрала свои тряпки и свалилась на шею именно мне?

- Ну, - сказал я со злостью, - мне кажется, что ты достаточно намутила воды.

Я чувствовал, что обвиняю ее незаслуженно, что она имеет право бросить точно такой же упрек мне. Однако Анжелика этого не сделала. Она стояла у окна с падающими на плечи блестящими волосами, спокойная и печальная.

- Расскажи мне о Джейми, - попросила она.

- Что я могу тебе сказать? Его кто-то застрелил. В ту ночь, в квартире, которую он снимал.

- Но кто?

- Откуда я могу это знать? - И что я вообще знаю об этом твоем Ламбе? Ты должна разбираться в этом лучше меня.

- Ты думаешь, что это… я? - спросила она чуть слышно.

Меня так и подмывало бросить ей в лицо: а почему бы и нет? Ведь ты с ума сходила по нему, а он обращался с тобой как с собакой; не прошло и суток, как он вышвырнул тебя из дома и из своей жизни. Однако, мне еще хватило рассудка на то, чтобы понять, что сейчас не время для упреков. Анжелика не была преступницей - она была только помехой на пути. Нужно было только обезвредить ее - для блага Бетси, для блага Дафны и Си Джей, а прежде всего для моего собственного блага.

- Я знаю, что ты его не убивала, - сказал я наконец. - Полиция установила, что Джейми был застрелен между половиной второго и двумя часами. Значит, до момента убийства ты минимум час провела в моем доме.

- Значит, ты уже разговаривал с полицией?

- Разумеется.

- А эта… эта женщина? Эта бонна?

- Она тоже.

- Тогда ты должен был рассказать им обо мне. Газеты начнут трубить об этом, и Бетси все узнает. Да, натворила я дел. О, Билл!…

На ее лице отражалась исключительно забота обо мне. "Бог мой! - подумал я. - Неужели она начнет теперь разыгрывать кающуюся грешницу?" И вдруг план, который, когда я излагал его Полу, казался мне столь надежным и практичным, утратил в моих глазах свои положительные качества.

- По правде говоря, - сказал я, - я ни слова не сказал о тебе. Элен тоже.

Затем я рассказал ей обо всем, что сделал до настоящей минуты. И по мере того, как я говорил, я все меньше выглядел в собственных глазах ловким политиком и триумфально коронованным вице-председателем. Я видел себя как кого-то другого; жалкого, покорного работника управленческого аппарата, непостоянного, как флюгер. Может быть, мне было бы легче, если бы Анжелика не смотрела на меня так внимательно. Но эти огромные серые глаза были неотрывно прикованы к моему лицу, и, хотя в них не было ни тени упрека, мне все равно казалось, что в них я читаю свой приговор, что я без труда угадываю ее мысли: "А ведь это человек, которого я когда-то любила!" Хотя я и знал, что сам навязываю ей эту роль, я невольно считал ее в эту минуту моральным арбитром и из-за этого чувствовал к ней ненависть. Кто она сама, чтобы иметь право судить меня?

Наконец я закончил. Анжелика, закурив очередную сигарету, сказала почти деловым тоном:

- Значит, дело это теперь выглядит так?

- Да, все обстоит так, как я тебе сказал.

- Итак, я поставлена в зависимость от Дафны. Если полиция начнет меня допрашивать и у меня не будет никакого алиби, я буду вынуждена сказать правду, а это будет гибельно для тебя и для Коллингхемов. Но… если я не скажу правду, они придут к заключению, что это я совершила убийство. Тогда они арестуют меня, ведь так?

Эта простая констатация факта прозвучала в моих ушах как обвинение. Но голос Анжелики совсем не изменился… и она продолжала смотреть на меня с той же приводящей меня в бешенство кротостью, как будто она просила простить ее за что-то. А когда я промолчал, она спросила:

- Как ты хочешь, чтобы я поступила?

"Лучше всего умри! - подумал я. - Исчезни… пропади!" Передо мной стояла Анжелика, мое проклятие. Женщина, всегда преследовавшая одну и ту же цель: уничтожить, погубить меня!

Она отвернулась к окну и взглянула на раскинувшуюся перед ней панораму крыш и каминных труб. Потом снова взглянула на меня и сказала:

- Ты знаешь, что я никогда не была в квартире Джейми. Он не хотел, чтобы я к нему приходила. В Нью-Йорке мы провели всего несколько недель, у нас здесь нет общих знакомых или друзей. Может быть, полиция не выйдет на мой след.

- К сожалению, уже вышла… Джейми был убит из твоего пистолета.

- Из моего пистолета?

- Из того, который лежал у тебя под подушкой. Трэнт нашел его возле трупа и показал мне. Я сразу узнал его. Ты знала, что он у Джейми?

- О, да, - она подтверждающе кивнула головой. - Он забрал его у меня три дня назад.

- Зачем?

- Это было в тот день, когда он пришел ко мне и сказал, что женится на Дафне. Он ожидал, что я устрою ему сцену, а когда увидел, что я не собираюсь этого делать, впал в страшную ярость и… Но мы были тогда в спальне, и мне удалось вытащить пистолет из-под подушки. Это привело его в чувство. Позже, когда Джейми уже уходил, он спросил, не могу ли я дать его ему. У него не было ни гроша, и он хотел заложить пистолет. Так он и забрал его.

Анжелика говорила об этом совершенно естественно, как если бы речь шла о нормальных отношениях между нормальными людьми. Полный хаос и бессмысленность жизни Анжелики были очевидны. Мысль, что я в какой-то мере виновен перед ней, совершенно меня покинула. Желание причинить ей боль снова вернулось ко мне вместе с презрением, столь выгодным мне в эту минуту.

- Полагаю, мое кольцо ты тоже отдала Джейми, чтобы он заложил его? Полиция нашла это кольцо в его квартире.

Румянец сперва окрасил ее щеки, а потом разлился по всему лицу.

- Да, я дала ему твое кольцо.

- Чтобы он его заложил?

- А почему бы и нет? - Ее лицо, залитое румянцем, стало совсем молодым и особенно красивым, но глаза метали молнии. - Надеюсь, ты не предполагал, что я храню его как драгоценную память о прошлом?

- Оно было у тебя на пальце в тот первый вечер.

- Ну и что с того?

- Ах ты… - Я вовремя остановился. Было бы безумием сейчас отпускать вожжи. Я только спросил на всякий случай: - Где ты купила этот пистолет?

- В какой-то лавчонке на Третьей авеню.

- И зарегистрировала его на свою фамилию?

- Конечно.

- Как Анжелика Хардинг?

- Нет. Как Анжелика Робертс.

Я мог бы этого ожидать. Уже тогда, когда Пол звонил по телефону в отель, возникло недоразумение с фамилиями. Однако я всегда думал о ней как о женщине, носящей мою фамилию. И тут мой мозг начал лихорадочно работать.

- Какой адрес ты указала?

- Западную Десятую улицу. Ведь я там жила.

И снова меня пронзило ощущение, что лейтенант Трэнт находится в этой комнате, оставаясь невидимым для нас. Однако на этот раз он не представлял для меня угрозы. Ни он, ни Анжелика. Они оба перестали иметь для меня какое-либо значение, так как я увидел, что смогу манипулировать ими как пешками. Трэнт найдет эту лавку на Третьей авеню, с этим он наверняка справится. Там он установит фамилию покупателя пистолета. Но что дальше? Он ничего не узнает об Анжелике Хардинг, связь которой со мной подсказывает элементарная логика; ему расскажут только о некой Анжелике Робертс, проживающей на Западной Десятой улице. Он пойдет туда и установит, что ни с кем близко не знакомая женщина с этой фамилией прожила несколько недель в квартире другого квартиросъемщика, откуда недавно выехала. Возможно, он заподозрит ее… он даже наверняка ее заподозрит хотя бы потому, что она купила пистолет и исчезла именно в день убийства. Но при всем при том он будет не в состоянии ее отыскать, если не застанет ее на Западной Десятой по имеющемуся у него адресу.

А там он не застанет ее наверняка. И в Нью-Йорке ее не будет тоже. Пусть прочесывает Соединенные Штаты в поисках женщины со столь распространенной в нашей стране фамилией. Даже Трэнт с его пугающей проницательностью не сможет найти ее в маленьком Клакстоне в штате Айова.

Чувство облегчения и разрядки настроило меня даже слишком оптимистично. Новый план казался мне теперь ясным и логичным. А для его осуществления требовалось всего лишь, чтобы Анжелика сделала именно то, что она намеревалась сделать. И даже эта минимальная опасность не будет угрожать ей сколько-нибудь долго, потому что Трэнт, несомненно, найдет другое объяснение убийству - виновным окажется какой-нибудь бродяга или незадачливый собутыльник надравшегося Джейми, - и имя Анжелики навсегда погрузится в забвение.

Я почувствовал себя так бодро, как если бы я был самим Си Джей. Анжелика тем временем села на кровать. Румянец исчез с ее лица, а вместе с ним и следы гнева. Вернулось прежнее выражение покорности судьбе, как если бы она хотела сказать или спросить: "Зачем я вообще родилась?"

- На Западной Десятой никто тебя не знает? - спросил я.

- Только одна женщина из квартиры напротив.

- А она знает, что ты из Клакстона?

- Конечно же, нет!

- Тогда слушай…

Охваченный энтузиазмом, я не сомневался, что Анжелика согласится с моим планом. И действительно, так оно и случилось. Когда я объяснял ей все это, она слушала в полном молчании, и только когда я закончил, сказала тихим, напряженным голосом:

- Сегодняшний поезд отправляется в пять тридцать пять. Я звонила в справочное бюро Пэнн-Стейшн [Железнодорожный вокзал в Нью-Йорке].

Я взглянул на часы и убедился, что сейчас только пять минут пятого.

- Ты что-нибудь оставила на той квартире?

- Да. Большую часть моих вещей.

- Там есть чемоданы?

- Да.

- Тогда дай мне ключ. Я поеду за вещами… Нет, это слишком рискованно. Нельзя недооценивать Трэнта. Лучше пошлю туда Пола. А ты начинай упаковывать вещи здесь. Мы без спешки успеем на поезд.

Не задав ни одного вопроса, Анжелика подошла к комоду, взяла сумочку и вынула из нее ключи. И тогда я подумал о деньгах; вчера я отдал ей все, что имел при себе, а идти за деньгами в банк было слишком поздно.

- Тебе хватит денег, чтобы оплатить гостиничный счет? - спросил я.

- Я еще не истратила ничего из тех денег, что ты мне дал. А оплатить я должна только номер и бутерброд, который съела на завтрак.

- Тогда денег хватит. Все в порядке. А деньги на билет я одолжу у Пола.

Я позвонил Полу, чтобы убедиться, что он уже возвратился после ленча. Он был на месте. Когда, поговорив с ним, я положил трубку, Анжелика послушно укладывала в чемодан какие-то платья.

- Как только будешь готова, бери такси и поезжай на Пэнн-Стейшн. Жди меня и Пола у окна для справок.

Она не ответила, продолжая укладывать чемодан. Выйдя из отеля, я поспешил в контору Фонда. Времени мне хватило лишь на то, чтобы в самых общих чертах рассказать обо всем Полу; узнать подробности разговора Сандры с Трэнтом я не успел. Пол одолжил мне из кассы Фонда двести долларов, а сам поспешил с полученным от меня ключом на Западную Десятую улицу.

Такси доставило меня на Пэнн-Стейшн ровно в пять. Анжелика в старом черном плаще и шарфике, завязанном под подбородком, ждала меня около справочного окна. Я пошел в кассу, купил билет до Клакстона, а потом несколько иллюстрированных журналов. Вернувшись к Анжелике, я отдал ей билет и остаток денег. Все это она без слов положила в свою сумочку. Мы стояли и ждали Пола.

Он появился в пять пятнадцать, неся два чемодана. Улыбнувшись чуть сконфуженно Анжелике, он сказал.

- Привет, Анжелика!

- Привет, Пол!

Он поставил чемоданы на пол и сказал:

- Я побросал сюда все, что, на мой взгляд, могло бы принадлежать женщине. В том числе трубку из морской пенки. Никогда не знаешь… - Он улыбнулся нам. - Ну, дети мои, желаю вам счастья, успеха, удачи эсетера [И так далее (франц.)]. Увы, я должен немедленно вернуться в контору, где мне предстоит незамедлительно ощипать одну милую, богатую даму. Позвони мне, Билл, как только сможешь, и я расскажу тебе все о Сандре.

Пол помахал нам рукой и ушел, прежде чем я успел его поблагодарить. Поезд уже был подан, и люди устремились на перрон. Мы пошли за ними. Я нашел место для Анжелики, положил ее чемоданы на полку, журналы - на сидение. До отправления поезда оставалось десять минут. Выйдя из вагона, мы стояли рядом на перроне. Еще десять минут!

Я сам не знаю, почему Анжелика вышла вслед за мной, как не знаю, почему я не ушел сразу. Какая-то часть моего существа желала как можно скорее освободиться от нее, тогда как другая часть не позволяла с ней расстаться до последней минуты. Теперь, когда проблема была решена, когда Анжелика не могла причинить мне никакого вреда, меня вдруг охватило теплое чувство жалости.

- Хочешь ли ты еще что-нибудь сказать мне? - спросила она.

- Пожалуй, нет. Я напишу тебе, какой оборот примет дело.

- А я верну тебе деньги.

- О, об этом можешь не задумываться!

- Нет! - упрямо заявила она. - Это мой долг!

Мне вспомнилось, с какой алчностью сглотнула взятку Элен и как охотно я сам принял вице-председательство. Сравнение было не слишком лестным для меня. Но я просто перестал об этом думать. Толпа на перроне начала редеть; мимо нас прошел человек с тележкой, нагруженной газетами и иллюстрированными журналами.

- Передай мой привет отцу, - сказал я.

- Передам.

Она была такая красивая и такая потерянная! Я задумался было над тем, о чем можно думать в такую минуту, но постарался побыстрее прогнать эту мысль.

- Я надеюсь, что ты будешь там счастлива.

- Счастлива? - Ее огромные серые глаза остановились на моем лице. - Ты полагаешь, что я могу быть счастлива?

- Может быть, ты пока еще не можешь это осознать, но, наверное, тебе будет лучше в жизни без Джейми,

- Ты так думаешь?

Ее безнадежность приводила меня в отчаяние. Поэтому я сказал довольно жестко:

- Бога ради, ведь мир на этом не кончается.

- Для тебя, возможно, нет. - Ее глаза смотрели на меня теперь твердо и пренебрежительно, почти с ненавистью. - Для тебя ничего нигде не кончается, потому что ты умеешь все как-нибудь уладить… Кто-то был убит. Нужно как-то это уладить. Кто-то слишком много знает. Уладь это как-нибудь, Билл! Кто-то препятствует нашим планам. Посади его в поезд, уладь и это дело! Ты многому научился в жизни, Билл, - сказала она. - О-о… очень многому. Ты и Коллингхем - это удивительно удачный марьяж! Трудно даже представить лучший!

Она резко отвернулась от меня и пошла к своему вагону. Я последовал за ней.

- Анжелика!

Она не обернулась. Взбежала по ступенькам и исчезла в вагоне.

Я возвращался медленно, один, по пустому теперь перрону. Мое сердце билось учащенно от обиды и злости. "Да ну ее к дьяволу!" - думал я. Но гнев мой вскоре угас. Я смешался с толпой, покидающей вокзал, думая о том, что домой я попаду уже после шести. Может, Бетси уже будет дома? Мысль о Бетси принесла мне чувство облегчения.

Анжелика принадлежала прошлому. Я в последний раз видел мою Немезиду. Там, на перроне, я попрощался с ней навсегда.


Глава 10

Я позвонил Полу из телефонной будки. Он лишь минуту назад вернулся в контору.

- Во время ленча я Сандре ни слова не сказал об этой истории. Лучше не перегружать ее мозговые клетки, - сказал он.

- Правильно поступил.

- Этот тип из полиции, как мне кажется, большого вреда не причинил. И говорил-то он с Сандрой всего несколько минут. Сандра даже не сказала ему, что знала Джейми в Калифорнии. Я предложил выпить за ее эспри [Ум (франц.)]. Но она только спросила меня, что такое эспри, и объяснила, что не сказала об этом Трэнту единственно потому, что забыла. Кажется, она подумала, что эспри - это какой-то очень дорогой мех, который я собираюсь ей подарить. Ну, а как дела у тебя? Все прошло гладко?

- Похоже, что да.

- Ты дельный парень, Билл. Звони мне всегда, когда я буду тебе нужен. Старая Мама-Фонд трудится двадцать четыре часа в сутки без перерыва.

- Благодарю тебя за все, Пол.

- Ну же! И еще одно! Белая госпожа вернулась к своим рабам-неграм! Когда я возвратился в офис, меня ждала записка, что она звонила мне. Билл, напоминаю тебе! Поделикатней с Бетси!

- Конечно, конечно!

- Ты любим женщинами, Билл. Такой шарм, такая внешность!

- Привет, Пол. Завтра утром я пришлю тебе чек на сумму, которую ты мне отвалил.

- Да, да, это не следует откладывать… Двести долларов - это почти столько, сколько стоит ежедневная порция парфюмерии Сандры.

В чудесном настроении я ехал на такси домой. Открыв входную дверь, я сразу же услышал разговор в гостиной. Через минуту я увидел Бэтси в обществе Елены Рид, а с ними лейтенанта Трэнта, который по своему обыкновению сидел на ручке кресла и дегустировал коктейль.

Его образ так долго и так настойчиво преследовал меня, что в первый момент я подумал, что это фата-моргана, вызванная моей нечистой совестью. К сожалению, он был вполне вещественен.

- Билл, - сказала Бетси, - ты, кажется, уже знаком с лейтенантом Трэнтом, не так ли? Он зашел на минутку, чтобы узнать, не могу ли я ему чем-нибудь помочь… Речь идет о Джейми.

- Дамы уговорили меня выпить коктейль, - Трэнт учтиво поклонился. - Но я уже убегаю.

- Подумать только! - сказала Елена Рид. - Убийство в кругу знакомых Коллингхемов. А еще говорят, что нет чудес на свете.

Я постарался внушить себе, что этот визит Трэнта продиктован всего лишь обычными формальными правилами ведения расследования. Профессиональная рутина, не более! Ведь он должен допросить Бетси как одну из немногочисленных особ, соприкасающихся с Джейми в последние недели. Как обычно, он оказался здесь раньше меня. Однако теперь мне это было безразлично. Он не сможет ничего вытянуть у Бетси.

Было видно, что Бетси очень устала, но счастливая улыбка на ее лице обрадовала меня и сгладила страх перед Трэнтом. Я подошел к ней и от всего сердца поцеловал ее.

- Билл, дорогой, ради Бога, заставьте свою неутомимую жену хоть немного отдохнуть, - сказала Елена. - Если говорить обо мне, то я выведена из строя по меньшей мере на год! Если бы вы знали, как мы вымотались! Разговоры, разговоры, разговоры, чарующие улыбки направо и налево до самого вчерашнего вечера. В десять вечера мы совершенно выбились из сил, но дело было сделано. А сколько мы выпили, этого никто не измерит! Сколько знаменитостей мы очаровали своими улыбками! Если я увижу еще одно черное платье в сочетании с жемчужным ожерельем, я, пожалуй, взвою!

- Елена была чудесной! - воскликнула Бетси.

- Чудесной? - повторила Елена. - Ты, наверное, хотела сказать, что я была божественной! Но что мы все болтаем о наших победах? Билл, дорогой! Бетси поделилась со мной великой новостью. От всего сердца поздравляю вас! Я понятия не имею, что делают вице-председатели по делам рекламы, но уверена, что это нечто великолепное. Такое событие необходимо вспрыснуть.

Бетси смотрела на меня со счастливой улыбкой.

- Да, да, Билл! Тост в честь этого события!

Все выпили за мое здоровье, не исключая и Трэнта.

Вскоре после этого он ушел, а через несколько минут его примеру последовала Елена. Когда мы проводили ее до двери и наконец остались одни, я спросил Бетси:

- Чего добивался от тебя Трэнт?

- Собственно говоря, ничего особенного. Он спрашивал только о Джейми. Но я не много смогла сказать ему.

- Ты не сказала ему, что Джейми как-то побил Дафну?

- Ясное дело, нет. Трэнт вообще не интересовался Дафной. Ведь она провела вчерашний вечер здесь, с тобой.

Я с самого начала намеревался сказать ей правду об алиби Дафны: у меня не было ни малейших сомнений, что я должен так поступить.

- Вчера вечером Дафны здесь не было, - сказал я.

- Как это не было? Ведь лейтенант сказал…

- Это была идея твоего отца и моя.

- Но, Билл…

В этот момент вошедшая кухарка пригласила нас к столу. Когда она вышла, я сказал:

- Давай сперва спокойно пообедаем, а потом я все тебе расскажу. В конце концов в этом нет ничего серьезного. И не из-за чего огорчаться.

Бетси с сомнением поглядела на меня. Я обнял ее за плечи и поцеловал. Она крепко прижалась ко мне, как если бы наша разлука длилась месяцы.

- Мне страшно тебя не хватало, Билл. Как ты думаешь, я никогда не поумнею в отношении тебя?

- Надеюсь, что нет.

Когда я снова поцеловал ее, глаза мои задержались на диване, на котором я вчера целовал Анжелику. Странно, но это не произвело на меня никакого впечатления. Анжелика перестала быть для меня чем-то реальным.

После обеда я рассказал Бетси обо всем, что придумал Си Джей для обеспечения алиби Дафны. Я знал, что этот обман ей не понравится. Но я знал, что, в противоположность Анжелике, она поймет, что поступить иначе нельзя. Для такого заключения в ее жилах крови Коллингхемов было достаточно. Поскольку я должен был скрывать от нее значительную часть правды, эта часть моего повествования показалась мне невинной и почти скучной. Поэтому я был удивлен, когда она спросила с беспокойством:

- Послушай, а что в действительности Дафна делала вчера вечером?

- Понятия не имею.

- Она сказала, что была где-то с Джейми?

- Об этом я знаю только от Си Джей. Похоже, что часть вечера она провела в обществе Джейми, а часть - одна.

- Но отец… он-то, по крайней мере, знает, что делала Дафна?

- Даже этого я не могу тебе сказать. Дафна в разговоре со мной упомянула только, что сказала ему почти всю правду.

- В таком случае она сказала ему столько, сколько захотела. Ведь ты ее знаешь! - Бетси поднялась с кресла. - Не понимаю, как можете вы, отец и ты, принимать это так спокойно. Алиби - это еще не все, так как если Дафна была с Джейми и кто-то видел их вместе… Ведь ты ее знаешь… Она способна совершить любое безумство…

Ее беспокойство передалось мне. Ведь она была совершенно права. Просто до сих пор у меня не было времени подумать о Дафне. Однако теперь я в полной мере осознал, насколько легко может Трэнт развалить алиби Дафны.

- Она должна рассказать нам все о том, что произошло вчера между ними, - решила моя жена. - Билл, прошу тебя, позвони ей - ты ведь знаешь, как она ко мне относится. Попроси, чтобы она пришла сейчас сюда, или предупреди, что мы сейчас явимся к ней.

- Ладно, - согласился я.

Я без проволочек связался с апартаментами Си Джей; трубку взял Генри. Он сказал, что Дафна находится в своей комнате и что он сейчас соединит меня с ней.

Спустя минуту я услышал голос Дафны:

- Билл? Это чудесно, что ты мне позвонил. Я под домашним арестом. Па стал совсем невозможным! Никогда в жизни я так ужасно не скучала!

- Бетси уже вернулась, - сказал я.

- Пусть Бог возьмет нас под свою защиту! Предполагаю, что она по самую макушку преисполнена возмущением?

- Бетси считает, что мы должны обсудить события прошлого вечера. Кстати, это и мое мнение.

- О, Боже! - простонала Дафна. - Боже, Боже! Хотя почему бы и нет? Все лучше этой адской скуки!

- Можем ли мы сейчас приехать к тебе?

- А ты не мог бы оставить Бетси дома?

- Это исключено, Дафна!

- Печально. Ладно, тащи и ее сюда. Пусть выплеснет все, что переполняет ее нутро. Но, Билл, дорогой…

- Слушаю.

- Только, Бога ради, держись подальше от библиотеки. Па сидит там в кресле и переживает все это в одиночестве. Если ему кто-нибудь подвернется - безразлично, кто это будет, - он растерзает его как… как… Как называются эти псы?

- Полицейские?

- Да нет же, Билл! Не строй из себя идиота! Я говорю о других собаках… С такими кривыми ногами и здоровенными зубами…

- Бульдоги? - подсказал я.

- Ага! Именно так! Бульдоги! Как это здорово, что ты все знаешь!

Она положила трубку, и я сделал то же самое.

- Ну и что? Мы идем к ней? - спросила Бетси.

- Идем. Си Джей запретил ей выходить из комнаты. Дафна говорит, что он пребывает в воинственном настроении, и советует избегать встречи с ним.

- А она сама? В каком она настроении?

- Ах, так ведь это же Дафна!

- Тебе не приходило в голову, что она… - Бетси пристально смотрела на меня, а беспокойство на ее лице сменилось выражением испуга. Я был поражен.

- Что ты имеешь в виду, Бетси?

- Что… если это она его убила? - вдруг вырвалось у нее.

Наверное, и мне приходила в голову такая мысль, только она не произвела на меня такого впечатления. Было столько других, худших вещей, которые по-настоящему пугали меня. Однако теперь, когда слово было произнесено, мне следовало над этим поразмыслить.

Разумеется, Дафна могла его убить. Пожалуй, не было на свете вещи, которую Дафна не могла бы сделать, когда впадала в коллингхемовское настроение. Я вспомнил выражение лица Си Джей сегодня утром - эту смесь любви и отчаяния. Тот факт, что теперь он сидит один в библиотеке и терзается, приобретал новое, пугающее значение. Однако поскольку Бетси и так была расстроена, а для меня значение имела прежде всего она, я постарался скрыть от нее свои мысли.

- Я спрашивал ее, - сказал я. - Она решительно отрицает это.

Даже в моих устах это прозвучало не слишком убедительно. Я снова обнял Бетси и поцеловал.

- Мы не должны забивать себе голову такими мыслями, - сказал я. - Обещаю тебе, что все кончится благополучно. Надевай плащ, мы должны идти туда.

Она замерла в моих объятиях; я видел, как страх и беспокойство медленно исчезают с ее лица, и ощутил легкие угрызения совести. Опасения Бетси, что Дафна могла убить Джейми, были вполне основательными, но теперь, только потому, что я возразил ей, она перестала бояться, хотя мои заверения не содержали ничего конкретного.

Вот доказательство того, как Бетси доверяет мне.

Она пошла в спальню за плащом; я тем временем достал свой из шкафа в холле и стал ждать ее. И тут я осознал, что далеко не достаточно избавиться от Анжелики, чтобы чувствовать себя в безопасности. Всякие мелкие факты, хотя бы такие, как этот последний, всегда будут напоминать мне о моей двуличности.

"Для тебя никогда ничего не кончается, потому что ты все сумеешь уладить…". Голос Анжелики, твердый, полный презрения, звучал в моих ушах, как эхо. "Что она делает сейчас в поезде?" - вдруг подумал я. Читает журналы? А может, просто сидит? Сидит, смотрит в окно и думает с горечью, каким жалким может быть человек. Усилием воли я заставил себя думать о чем-нибудь другом. Думать следовало о Дафне, так как именно здесь таилась наибольшая опасность, хотя и не для меня лично. Дафна ничем не могла скомпрометировать меня.

Но вдруг, когда я уже услышал шаги Бетси, меня молнией пронзила новая мысль. А что будет, если Дафна знает об Анжелике? Ведь в одиннадцать вечера Джейми заявился к Анжелике и вышвырнул ее из квартиры. А что если Дафна тогда была с ним, если она посвящена во все? "Знаешь, Дафна, а ведь Анжелика - это бывшая жена Билла… Он не говорил тебе, что она теперь в Нью-Йорке? И что они часто видятся?"

Я повернулся в сторону Бетси. Чувствовал я себя ужасно, так как, хотя я любил ее и нуждался в ней, может быть, больше, чем когда-либо до этого часа, она перестала быть для меня спокойной пристанью. Подобно Анжелике, она теперь угрожала мне. Она стала женщиной, которая может разочароваться во мне, которой одно опрометчиво брошенное Дафной слово может открыть на все глаза.

Не видя пока другого выхода, я сказал ей, чувствуя себя заправским дипломатом:

- Дорогая, ты выглядеть очень неважно! Вспомни, что говорила Елена Рид. Может, будет лучше, если ты ляжешь в постель, а я один улажу с Дафной это дело?

- Нет, нет! Я чувствую себя вполне хорошо.

- Но ты сама говорила минуту назад, что Дафна относится к тебе с предубеждением, что она не доверяет тебе. Может, мне легче будет справиться с этим в одиночку?

Бетси улыбнулась мне.

- Ничего подобного, - сказала она. - Я хорошо знаю, мой дорогой, что я нудная. Однако если Дафна наделает слишком много глупостей, то я буду единственным членом нашей семьи, который сумеет призвать ее к порядку. - Она взяла меня под руку и закончила решительным тоном: - Идем, Билл!

Автомобиль Бетси, на котором она привезла из Филадельфии Елену Рид, еще стоял перед домом. На нем мы и отправились к Си Джей. Бетси сидела прямая, как струна.

- Мы не можем позволить, чтобы Дафна снова вышла сухой из воды. Мы должны заставить ее рассказать всю правду!

- Конечно.

Бетси положила руку мне на колено.

- Билл, любимый, - сказала она. - Все это время ты вел себя чудесно! Для отца это должно было быть кошмаром. Я не представляю, как бы он справился без тебя…


Глава 11

Дверь нам открыл Генри, проводивший нас прямо в комнату Дафны. Она лежала на розовом диване, а домашние туфельки, соскользнувшие с ее ног, валялись на ковре. Она перевернулась набок, чтобы увидеть, кто вошел, и окинула нас недоброжелательным взглядом.

- Надеюсь, вы додумались прихватить для меня напильник в буханке хлеба? - Этими словами она приветствовала нас. - В самом деле, папа - это настоящее чудовище. Лари Мертон зашел сюда за мной, чтобы отвезти меня к Лисдонам, а папа знал, как ужасно я хотела побывать у них, но он велел сказать Ларри, что я больна. Больна! Как же! Конечно же, тут разболеешься, может быть, даже смертельно, на этих тюремных харчах!

Она не шевельнулась и не встала, когда Бетси подошла к ней и поцеловала ее в лоб. Она лишь окинула ее критическим взглядом.

- Дорогая! Я должна сказать тебе, что ты выглядишь просто жутко. Что ты там делала, в этой Филадельфии, чтобы довести себя до такого состояния?

Бетси, сжав губы, села на край дивана. Я видел, что она с трудом владеет собой; Дафна явно старалась вывести ее из равновесия.

- Дафна, - сказала Бетси, - мы должны знать все о том, что происходило вчера вечером. Для этого у нас достаточно причин. Даже ты должна это понять.

Дафна не переставала критически рассматривать Бетси; затем она перевела свои красивые глаза на мою персону. Теперь я чувствовал себя немного лучше. В автомобиле я вспомнил свой разговор с Ламбом, когда он был у нас, и его просьбу, чтобы я ничего не говорил Дафне об Анжелике. Тогда он четко дал мне понять, что предпочитает иметь дело с каждой из своих женщин отдельно. Так что с высокой вероятностью можно было полагать, что Дафна ничего не знает об Анжелике. Однако я не был окончательно спокоен. Я без особой охоты улыбнулся Дафне и повторил слова моей жены:

- Да, расскажи нам все, Дафна. Мы должны быть уверены, что Трэнт не сможет придраться к твоему алиби.

- Ах, дался вам этот лейтенант Трэнт! - Дафна передернула плечами. - Зря волнуетесь, мои дорогие! Трэнт не может оспаривать наше рандеву!

Спустив с дивана одну ногу в шелковом чулке, она старалась попасть ею в туфельку.

- А вообще-то какая разница! Если уж вы такие любопытные, то я могу вам все рассказать. Только договоримся сразу, никаких проповедей. В самом деле, после папы я не в силах выдержать еще одну порцию душеспасительных поучений!

- Мы не будем тебя пилить, дорогая, - сказала Бетси. - Ты только расскажешь нам все, чтобы мы знали, как вести себя.

Дафна перестала искать туфлю и поджала обе ноги.

- В конце концов во всем виноваты вы сами. Если бы не вы, ничего этого не было. Спустя какое-то время Джейми надоел бы мне, потому что мне все мужчины когда-нибудь надоедают. Так нет!… Вы должны были вмешаться в наши дела, поднять идиотский крик, начать скандалить только потому, что он один раз в пьяном виде немножко потрепал меня. Вы навалились на меня, когда я хотела - разумеется, движимая обычным христианским милосердием - простить его. А вы вынуждали меня прекратить с ним видеться, грозили, что расскажете все папе и так далее, и так далее!

Она отбросила со лба свою рыжую гриву.

- Не выношу, когда люди суют нос в чужие дела! - Она со злостью взглянула на Бетси. - Ну, а последней каплей была та лекция, которой ты, сестричка, угостила меня перед отъездом в Филадельфию. Прослушав эту возвышенную, мудрую проповедь "мамочки Бетси", я сказала себе: "Да пусть они все катятся к дьяволу!" Они твердят, что я не выйду замуж за Джейми, а я на зло им выйду! Вы понимаете, о чем я говорю? Да в наше время любая уважающая себя девушка поступила бы так же.

Именно этого можно было ожидать от Дафны Коллингхем. И тем не менее лоб моей жены прорезали легкие морщины изумления.

- Значит, ты в самом деле была так влюблена в него? - спросила она.

- Влюблена? А кто здесь говорит о любви? Он был очень красив, и я хотела получить его. Даже образцово воспитанных девушек из самых лучших домов временами охватывает страсть! Если это не была любовь, то при всех условиях - вызов!

Прищурив глаза, она рассматривала Бетси с надеждой, что наконец-то сумела шокировать ее. А потом заговорила снова:

- Действительно… Все это кажется мне теперь глупым и бессмысленным, но тогда представлялось ужасно умным. Во всяком случае это было мое дело. Когда ты, Бетси, уехала - слава Богу! - в Филадельфию, я тут же встретилась с Джейми. Я сказала ему, что хочу выйти за него замуж и что наверняка добьюсь этого, только мы должны начать кое-что делать в этом направлении. Теперь, когда я об этом думаю, я считаю, что Джейми был очень глуп. Хотя бы потому, что был так чертовски самоуверен. Он сказал, что нет причин для беспокойства, что все сложится великолепно. Через несколько недель все снова будут сходить по нему с ума - и вы, и папа, - и все вы приползете на наше бракосочетание на коленях и с цветами флендоранжа в зубах. Этот мальчик, дорогие мои, был безгранично тщеславен и самоуверен. Он был уверен, что своим обаянием сумеет околдовать любого хищника, даже акулу, и обезвредить его. Такое вот поражающее, невиданное тщеславие!

Дафна повернулась ко мне и повелительным жестом простерла вперед руку - так всегда делал Си Джей, когда хотел чтобы ему подали сигарету. Я дал ей сигарету и зажег спичку. Выпустив клуб дыма, Дафна продолжала свой рассказ.

- Я сказала ему, конечно, что он лопух, что он не знает вас и не знает папу… особенно папу. Сказала, что если вы хотя бы намекнете папе о том, что он меня побил, папа не только не допустит никакого оглашения, или как там называется эта формальность перед вступлением в брак, но и собственноручно вышвырнет его из дома ко всем чертям, так что потом ему, возможно, придется собирать себя по частям. Но он только рассмеялся. Так вот и обстояли дела до вчерашнего вечера.

Дафна взглянула на тлеющую сигарету и буркнула в мою сторону:

- Уфф! Что за мерзость с фильтром! Дай мне приличную папиросу, я уже взрослая.

У меня ничего другого не было; Бетси порылась в сумке и вынула из нее пачку папирос.

- Вчера вечером, - продолжила Дафна, - я была здесь у себя. Папа, слава Богу, поехал в Бостон. Я ни о чем не договаривалась с Джейми. Дело в том, что я перепутала даты и была убеждена, что именно в этот день состоится прием в Лисдонов. Я ждала, что за мной заедет Ларри. Ясное дело, он не явился, так как это был не тот день, и я здорово разозлилась. Я немного выпила - у меня есть здесь свой запасец спиртного, о чем папа, естественно, ничего не знает. Я держу бутылки джина и вермута в библиотеке, за книжками, так что мне достаточно было велеть Генри принести мне льда и кока-колы. Ну, значит, выпила я немного, разозлилась на Ларри за то, что он меня подвел, и на вас, а еще больше на Джейми за то, что он такой осел. И вдруг на меня нашло какое-то озарение. В моей голове сложился великолепный план. Все, кончено, закручивалось вокруг папы. Вы же знаете, какой он… О, Бог мой! Не будем распространяться о папе в столь поздний час. Известно, что он самый хитрый ловкач под солнцем, но сам он считает себя по меньшей мере королевой Викторией! И вдруг меня осенила мысль, что из этой ситуации есть выход. Что могло бы больше разъярить папу, чем неподходящий, несуразный зять? На этот вопрос, естественно, есть только один ответ. Недаром ребенком я терпела несказуемые муки, когда папочка часами читал мне вслух Диккенса. Единственное, что привело бы папу в еще большее отчаяние и ярость, чем несуразный зять, это… - она драматически подалась вперед, показав свои мелкие белые зубы, - опозоренная дочь.

Она снова тихо засмеялась.

- Это была великолепная идея. Чудесная мысль, достойная дочери двадцатого века! Я пойду к Джейми домой, - подумала я, - проведу там ночь, скомпрометирую себя безнадежнейшим способом, а потом поставлю папу перед свершившимся фактом. И скажу ему так: "Послушай, папа! Разреши мне выйти замуж за Джейми, так как в противном случае все репортеры конкурирующих с тобой газет и журналов, которые безумно тебя любят, узнают, что любимая дочка Си Джей была позорно скомпрометирована вчера ночью в однокомнатной холостяцкой квартире наименее фешенебельного района Манхэттена". Разве этот замысел не божественен? Ведь он как будто живьем взят со страниц "Дейвида Копперфилда". А что касается результативности…

Глядя на Дафну, я думал о том, что фривольность и легкомыслие, перейдя определенные границы, становятся просто великолепными!

- Значит, ты пошла к Джейми домой? - с беспокойством спросила Бетси.

- Разумеется. Я вывела свою машину из гаража и подъехала к его дому. Поднялась наверх. Позвонила. Но поверите ли вы, что этот человек делал? Он был в кухне, в этой мерзкой маленькой кухоньке! Жаль, что вы никогда не видели. Он был там и готовил себе на обед спагетти! Разве не трогательная картина? У него не было ни цента за душой, форменный нищий! И к тому же голый до пояса. Правда, в этой кухоньке, когда включена газовая плита, любой должен был бы раздеться, чтобы не задохнуться от жары и отсутствия воздуха. Можете себе представить, как он был похож на идеального мужа. И к тому же он уже был после нескольких мартини. Я вытянула его из кухни в комнату и тоже принялась за мартини, одновременно излагая ему свой план.

- В котором часу это было? - спросил я.

- Я выехала к нему где-то в семь с минутами. А все вместе это длилось около часа. Я говорю о лакании мартини и изложении моего плана.

Дафна раздавила папиросу в пепельнице.

- Он оказался ужасным занудой, - продолжала она. - Вы всегда утверждали, что Джейми - это опасный тип с замашками дегенерата. Мои дорогие! Никогда вы не были так далеки от истины! Сначала он просто перепугался. Сделать такую ужасную вещь! Подложить такую свинью! И кому? Великому Си Джей! Я была так взбешена, что с удовольствием убила бы его, но не сделала этого. Я просто начала его убеждать. И убеждала, убеждала… А вы хорошо знаете, что если я захочу, то своим упрямством сумею провертеть дырку в камне. И на этот раз мой метод не подвел. Примерно в десять часов, а может, немного позже, я переупрямила его и убедила. О, это была картина, достойная богов! Жаль, что там не было вас и вы не могли этого видеть! Я в роли мужчины, подкручивающего демонические усики, и маленький, растерянный Джейми, хлопающий своими длинными ресницами и стыдливо защищающий свою добродетель! "Ах нет! Все, только не это!"

- Но он согласился с твоим планом? - прервала ее Бетси.

- Разумеется, в конце концов он согласился. Но он странным образом все усложнял. Все время болтал о соседях… О каких-то знакомых из соседней квартиры. Будто бы они пошли куда-то на вечеринку, но он пригласил их после возвращения зайти к нему пропустить перед сном стаканчик. А переиграть это дело он не может, потому что снял квартиру у матери этой соседки чуть ли не даром. Они придут к нему вечером, и если увидят меня в его квартире, будет жуткий скандал, потому что они малость сдвинуты на почве дамских визитов в квартиру холостяка. Начнут орать, выгонять его из квартиры… и уже не помню, что еще они могли бы с ним сделать. Одним словом, он разволновался так, словно близился конец света. Я же думала тогда о том, что любой квартиросъемщик должен быть в восторге от перспективы вырваться из этой убогой дыры. Но это не важно. Во всяком случае Джейми сказал мне тогда, что у него есть друг и что мы можем воспользоваться его квартирой, но я должна подождать, пока он сходит к этому другу и все подготовит. Он смешал мне еще несколько мартини и вышел, оставив меня одну в квартире.

В этом месте рассказа Дафны я навострил уши, так как события затронули Анжелику и меня. Другом, у которого Джейми собирался одолжить квартиру, могла быть только Анжелика, а потому история о неожиданном возвращении владельца квартиры была - как это и предполагала Анжелика - высосана из пальца.

Дафна протянула руку и, схватив сумочку Бетси, начала искать в ней папиросы. Найдя пачку, она жестом приказала мне, чтобы я зажег спичку.

- В этой фазе моего приключения я была уже крепко под газом, - продолжала Дафна. - Все происходящее казалось мне фантастически забавным. И особенно то, что Джейми вел себя, как старая дева… Мне даже пришло в голову, что я, наверное, напугала его своим предложением, ставящим под угрозу его добродетель, и он просто смылся от меня, как раненая серна. Однако спустя совсем не много времени он вернулся и заявил мне, что все уладил и что его друг перебрался к какому-то там следующему другу, так что мы можем туда ехать. Мы сели в мой автомобиль и поехали.

- А где находится эта другая квартира? - спросила Бетси.

- О, не спрашивай меня об этом! Понятия не имею! Где-то в конце Виллиджа. За рулем сидел Джейми. А я, Бетси, помню только, что квартира эта была омерзительной! Стены там были цвета семги, и во всем помещении было лишь одно кресло! Ты не поверишь, но это правда! Разве что это алкоголь так ударил мне в голову или у меня начались галлюцинации, но скажу тебе, что это единственное кресло… было… рогатое!

С оленьими рогами! Джейми, значит, водрузил меня в это кресло и начал снова трепаться о своих чертовых соседях. В сущности, в ту минуту мне было почти безразлично, о чем он болтает, потому что меня начали одолевать жутчайшие сомнения. В какую историю я, собственно, впуталась? До этого вечера, когда Джейми был со мной, мне казалось, что он мужчина хоть куда. Он сопел мне в шею, а один раз даже… тогда… крепко меня побил. А теперь он топтался на месте, как желторотый скакун. Я начала думать, действительно ли я этого хочу. Не поступаю ли я глупо, желая сотворить супружескую чету с еще одним пай-мальчиком, вторым изданием Билла Хардинга?

Она улыбнулась мне.

- Прости меня, дорогой Билл, я вовсе не думаю о тебе плохо. Просто хочу сказать, что вела себя как последняя кокотка. А Джейми окончательно зациклился на своих соседях: что они вернутся с вечеринки около полуночи, что они обязательно заглянут к нему, что поэтому он должен ждать их в той квартире… а потому он должен уже отправляться туда - с ними он управится за полчаса, тут же вернется, и уж тогда начнется наша ночь любви… И действительно, он тут же вышел, а меня оставил одну. Сдается мне, что было это в половине двенадцатого. Я оказалась в положении заключенной в этой ужасной розовой квартире, в кресле с оленьими рогами… и даже без единого мартини в утешение. И тогда, мои дорогие, произошло самое унизительное, что только можно вообразить. Я начала ощущать последствия нервного истощения и реакции на выпитый алкоголь. Я легла на кровать, чтобы спокойно надо всем поразмыслить и… увидела за окном серый полумрак. Было шесть тридцать утра, я лежала на кровати одетая, отнюдь не обесчещенная, но без зубной щетки, одна во всей квартире и с жутким похмельем…


Глава 12

Я слушал рассказ Дафны с большим вниманием, хотя уже совсем перестал беспокоиться о том, что она что-то знает об Анжелике. Дафна или говорила правду, или фантазировала, а что она умеет мастерски лгать, в этом я убедился сегодня утром, когда ее допрашивал Трэнт. По крайней мере, одна часть этого повествования должна была быть правдой: Дафна наверняка побывала в квартире Анжелики. Она просто не могла выдумать кресло с оленьими рогами. Но возможно ли, чтобы она там уснула? А что если, разозлившись на Джейми за то, что он не возвращается, она поехала к нему, вошла в квартиру, устроила пьяный скандал и… увидела револьвер? Я постарался отогнать это предположение. Куда приятней было верить без оговорок во все, что рассказала Дафна.

Но все равно во всем этом было немало противоречий.

Брауны сказали лейтенанту Трэнту, что Джейми отказался пойти с ними на вечернику потому, что условился с кем-то о встрече. Это рандеву не могло относиться к Дафне, которая заявилась к нему без предупреждения. Брауны также и словом не обмолвились о том, что были приглашены Джейми на выпивку после возвращения домой. И, кстати, вернувшись не в полночь, а около четырех часов утра. Не было никаких оснований полагать, что Брауны так остро реагируют на визиты дам в холостяцкие квартиры. Если Джейми в самом деле упоминал об этом разговоре с Дафной, то можно было быть почти уверенным в том, что он назначил у себя свидание с кем-то другим, а неожиданный визит Дафны перечеркнул его планы. Он не имел возможности избавиться от нее каким-либо иным способом, он был вынужден придумать хоть какой-нибудь предлог, чтобы куда-нибудь поместить ее на это время - потому он и вышвырнул Анжелу из квартиры.

Если Дафна говорит правду, Джейми поспешил возвратиться к себе на условленное свидание и там был убит. Если она сказала нам правду…

Я еще раз отбросил навязчивую мысль и взглянул на Бетси. Выражение ее лица свидетельствовало, что она испытывает огромное облегчение.

- И это все? - спросила она. - Больше ничего не случилось?

- Все, моя дорогая, - ответила Дафна. - Я ведь сказала вам, что тут не за что зацепиться. Утром я сама вела автомобиль. Не было такси, не было шофера, который мог видеть меня с Джейми. Или вы считаете, что я могла так, на ходу, все это выдумать? Я рассказала вам абсолютно все, что случилось вчера.

Я не упомянула только о том, что дико злилась на Джейми и тряслась от страха при мысли, что папа к тому времени мог уже приехать из Бостона. Я как можно скорее возвратилась домой. Разумеется, я опоздала: папа уже был там и знал обо всем из газет. Он налетел на меня сразу, как только я появилась в дверях. Я была так измотана, а папа жутко злился и так взял меня в оборот, что вытянул из меня все.

- Все? - спросила Бетси.

- Ну, пусть будет не совсем все, - засмеялась Дафна. - Не такая уж я идиотка! Разумеется, я ни слова не сказала о моем плане. Сказала только, что была в городе с Джейми, что немного перебрала и побоялась в таком виде показаться дома. А поэтому попросила его, чтобы он помог мне. И он отвез меня к своему другу, где я и переночевала. Но и этого для папы было слишком много. Вы сами знаете, какого мнения может быть наш папа о почти взрослой девушке, которая позволила себе надраться. При таких обстоятельствах вышли на свет и те давние дела… Ясно, что я старалась свалить все на тебя и Билла, но он все равно…

Дафна встала с дивана, лениво потянулась и зевнула.

- Но зачем, собственно, возвращаться еще раз ко всему этому? Ничего серьезного не произошло, папа пока еще бесится, но вскоре успокоится. Уверяю вас, что завтра он будет шелковым, явится сюда и будет мурлыкать мне "Мой дорогой котеночек… Милая моя девочка… Может быть, я был с тобой слишком суров…"

Потом она обратилась к Бетси:

- Ну вот, теперь ты знаешь все. И ты обещала, что не будешь травить меня этой возвышенной болтовней о долге, чести и американском образе жизни. А вообще будет лучше, если вы оба вымететесь отсюда. Я чувствую себя ужасно и хочу лечь!

Бетси поднялась, а я подошел к ней и встал рядом, глядя на Дафну. И вдруг она нам улыбнулась - искренней, сердечной улыбкой.

- Мои милые бедняжки. И чего вы так волнуетесь? Вы что, еще не свыклись со мной? Еще не знаете Дафны Коллингхем?

Она подошла к Бетси, обняла ее и поцеловала в щеку.

- Бетси, дорогая… ты же моя честная, скучная, старшая сестричка, и я всегда любила тебя.

Потом она повернулась ко мне и поцеловала в губы. Это был долгий, нежный поцелуй.

- А ты, Билл… ты просто чудо! Я вовсе не имела тебя в виду, когда говорила о том скауте. И вообще из тебя был бы плохой скаут. Что ты знаешь о повадках птиц? Но все равно ты чудесный.

Она отстранилась от меня и махнула рукой, как бы отстраняя кого-то.

- Ну, а теперь в самом деле исчезайте, - сказала она. - Я займусь собственными делами. Хватит с меня этих откровений.

Дафна, когда захочет, умеет быть обезоруживающей и очаровательной, о чем, конечно, великолепно знает.

К Си Джей мы не стали заходить. Бетси была смертельно утомлена, да и я, по правде говоря, тоже. На обратном пути домой она спросила:

- Ты веришь в то, что рассказала нам Дафна?

- Пожалуй, да. А ты?

- Очень может быть, что все выглядело именно так, как она нам описала.

- Разумеется.

- Слава Богу, что вы с папой так быстро начали действовать, - сказала Бетси. Я почувствовал, что она вздрогнула. - Подумать только, что было бы, если бы пресса и полиция вмешались в эту историю!

Я отлично мог себе представить и теперь, думая о событиях сегодняшнего дня, поздравлял себя в душе с тем, что совладал со своими нервами и поддержал Си Джей в отношении алиби Дафны.

Бетси взглянула на меня и спросила:

- Дафна ведет себя ужасно, правда, Билл?

- Действительно, временами она просто пугает меня.

- Это вина папы. И все же… все же мне его жаль. Как тебе кажется, отец подозревает Дафну в этом преступлении?

- Возможно. Но мы никогда не узнаем правду. Он ни за что не признается в этом.

- Может, было бы лучше, если бы мы задержались еще немного и повидались с ним? Хотя в глубине души я уверена, что особой пользы это не принесло бы.

- Да, наверное, ты права, - согласился я.

Бетси какое-то время сидела молча, а потом спросила:

- А каково твое мнение, Билл? Что там произошло?

- Если Дафна не лжет, то Джейми должен был С кем-то встретиться у себя. Поэтому он и перевез ее в другую квартиру, а сам вернулся и стал ждать.

- И был убит…

- Да. И был убит…,

- Будем надеяться, что все произошло именно так.

Бетси придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо.

- Хорошо, что все это у нас уже позади…

- Не вижу причины сомневаться в этом.

Этот опасный день миновал вполне благополучно, и ни одна из подстерегающих меня бед не разбила мою жизнь. В эту минуту, чувствуя на плече голову моей жены, спокойный и уверенный, я был действительно убежден в собственной безопасности. Дафна ничего не знает об Анжелике. А сама Анжелика исчезла из моей жизни навсегда. Если мне чуточку повезет, то окажется, что лейтенант Трэнт - это просто обычный полицейский и я больше не встречусь с ним. Наконец - и это самое важное - Бетси вернулась домой. Бетси ничего не подозревает. Бетси никогда не узнает об Анжелике.

"Для тебя никогда ничего не кончится… потому что ты все и всегда сумеешь уладить", - вспомнились мне слова, сказанные Анжеликой, когда мы расставались. Теперь, однако, я отнесся к ним со снисходительным сочувствием. Я сравнил ее жизнь с моей. Возможно, что и для нее все сложилось куда благоприятней, чем могло быть, именно благодаря моему умению улаживать неприятные дела. Бедная Анжелика…

Когда мы входили в нашу квартиру, в конце коридора, ведущего в кухню, показалась Элен. При виде нас она замерла с легким, приглушенным возгласом удивления. Впрочем, она всегда так делала. Видимо, у нее были тщательно разработаны нормы поведения, соответственно которым надлежало выражать изумление, если случайно столкнешься со своим работодателем. Однако я был убежден, что на этот раз встреча с нами была запланирована. Она стояла, обстреливая нас улыбками, а глаза ее поблескивали расчетливо и пронырливо.

- А я и не знала, что вы выходили, мисс Хардинг.

- Я ездила повидаться е Дафной, - ответила Бетси.

Затем Элен с той же улыбкой обратилась ко мне:

- Я не знаю, мистер Хардинг, имели ли вы случай поговорить с миссис Хардинг о моей Глэдис?

- Мистер Хардинг упомянул, что ее доставят сюда на самолете, чтобы сделать ей операцию, - быстро ответила Бетси.

- Ах, это еще не все! - Элен прищурилась, как довольная кошка. - Мистер Хардинг предложил, чтобы после операции Глэдис осталась ненадолго здесь, со мной. Что за радость будет и для меня, и для милого Рики. У него будет подружка для игр!

С этими словами Элен исчезла в глубине коридора. Бетси стояла, глядя на меня. Мне показалось, что она хотела что-то мне сказать, но не сделала этого. Мы вошли в спальню, после чего Бетси сразу отправилась в ванную, а я тем временем начал раздеваться. Выходя из ванной, Бетси приостановилась в дверях и смотрела на меня долгую минуту, прежде чем спросила:

- Билл… ты в самом деле сказал Элен, что эта девочка может у нас остаться?

Не помню, чтобы я когда-нибудь краснел, однако теперь я почувствовал, как горячий румянец выступает на моих щеках.

- Понимаешь, мне пришло в голову, что коль скоро Си Джей решил привезти ее сюда, мы тоже должны сделать какой-то жест.

Я чувствовал, как фальшиво звучит то, что я говорю. Кроме того, я знал, что Бетси при своем "комплексе мачехи", чувствует себя удивленной и задетой за живое тем, что я, не посоветовавшись с ней, пошел на такие изменения в жизни мальчика.

Бетси подошла к кровати и откинула одеяло.

- Но ведь мы… мы ничего не знаем об этом ребенке. Может оказаться, что это какая-то ужасная девочка. Потому что если она хоть немного похожа на Элен, то должна быть ужасной. В самом деле, Билл, я действительно тебя не понимаю. Почему ты это сделал?

- Пожалуй, я просто поторопился. Прости меня, пожалуйста. Но, к сожалению, я не вижу, как мы могли бы из этого выпутаться.

С легким вздохом Бетси легла в постель; она успокоилась, даже улыбнулась мне.

- Ах, все это ерунда! Просто я слишком мнительна, когда дело касается Рики. Глэдис, наверное, окажется маленьким чудовищем, но, возможно, для мальчика это будет хорошо.

Я мог бы догадаться, что все закончится именно так. Бетси не устраивала сцен, не осложняла жизнь. Вместе с раскаянием я чувствовал, что глубоко благодарен ей. Я пошел в ванную, а когда вернулся, лампа у кровати уже была погашена. Бетси прижалась ко мне, и я крепко обнял ее.

- Мой славный, - вздохнула она. - Как хорошо оказаться снова дома!

Моя рука скользнула по ее телу, как если бы я еще раз хотел вспомнить то, что было мне так хорошо знакомо, как если бы я был изумлен тем, что она так близко и что каким-то чудом все снова хорошо.

- Бетси, - прошептал я тихо.

- Филадельфия была ужасна… - сказала Бетси.

- Знаю.

Бетси минуту лежала спокойно, расслабившись и отключившись, а потом сказала:

- Я так рада, что ты сказал мне правду…

- Правду?

- Ведь ты мог не сказать мне, что Дафна не приходила сюда вчера вечером.

- А почему я не должен был бы сказать тебе правду?

- Потому что это было бы так на тебя похоже… Ты ведь стараешься защитить меня от малейших неприятностей. Но ты напрасно так поступаешь. Я достаточно закалена. И меня очень радует, что на этот раз ты поступил иначе. В результате я оказалась завязанной в этом деле наравне с тобой и папой. А я именно этого и хочу…

Совесть снова начала мучить меня. Бетси придвинулась ближе.

- Билл…

- Что, девочка?

- Скажи мне, что ты на самом деле делал вчера вечером? Ты был все время дома? - Она заколебалась, а потом добавила каким-то робким шепотом: - Может быть, тебе не хватало меня?

Ощущение вины стало столь конкретным, словно нечто осязаемое лежало между мной и Бетси… Скажем Анжелика. Совершенная мной подлость причиняла мне физическую боль. Но ведь это никогда, никогда больше не повторится! Наверняка! Все зло уже ушло. Вскоре я забуду об этом, а мою жену постараюсь отблагодарить стократно. Лежа рядом с ней и сжимая ее в объятиях, я клялся себе, что она будет вознаграждена.

- Да, девочка, - сказал я. - Мне очень тебя не хватало.

Бетси поцеловала меня неожиданно крепко, почти до боли.

- У меня есть ты, Билл! - прошептала она. - Я не должна вести себя, как Дафна. У меня есть муж, который любит меня. Я счастлива и спокойна. У меня есть ты…


Глава 13

Предчувствие, что я быстро забуду обо всем, оправдалось. Через несколько дней я уже чувствовал себя так, как будто ничего не случилось - мне даже казалось, что жизнь наша стала лучше, чем прежде. Мое выдвижение на пост вице-председателя по делам рекламы было принято всеми, не исключая и Дейвида Маннерса, вполне доброжелательно. Великий Си Джей был в отличном настроении, я много работал, Бетси тоже проводила целые дни с Полом в офисе своего Фонда. Но вечера принадлежали нам. Как-то нам даже удалось провести один исключительно солнечный и теплый уик-энд вместе с Рики в Ойстер-Бей. Пол и Сандра были там тоже, а Дафна привезла с собой из Нью-Йорка Ларри Мортона, очень богатого и весьма безалаберного парня. Настроение у всех было легкое, чуточку фривольное, и все было организовано по высшему классу - как и должно быть у Коллингхемов.

Время от времени, хотя и очень мимолетно, я думал об Анжелике, и всякий раз меня охватывало удивление, как вообще я мог принимать так близко к сердцу такие глупости. Моя любовь к Бетси стала еще сильнее, а эпизод с Анжеликой казался мне теперь чуть ли не благом: наконец-то я избавился от всего, что имело какую-то связь с моим первым браком, не причинив при этом никому вреда.

Мы начали уже готовиться к приезду маленькой Глэдис, о которой Элен ни на минуту не позволяла нам забыть. И это был единственный факт, напоминавший нам еще о Джейми.

Но спустя десять дней, вечером, после ужина, зазвонил телефон. Бетси подняла трубку и, повернувшись в мою сторону, сказала:

- Это к тебе, Билл. Лейтенант… Трэнт.

Бетси передала мне трубку и придвинулась ближе, чтобы слышать, что будет говорить лейтенант. Чувство тревоги снова проснулось во мне; ее еще более усугубило сознание того, что Бетси наверняка услышит все, что скажет Трэнт. С деланным равнодушием я тихо шепнул ей на ухо:

- Дорогая, принеси мне что-нибудь выпить…

Бетси отошла к бару, я поднес трубку к уху и сказал:

- Алло! Как поживаете, мистер Трэнт?

- Добрый вечер; мистер Хардинг, - его голос звучал так же спокойно, как и во время нашей последней встречи. - Выяснились новые обстоятельства в деле об убийстве мистера Ламба. Думаю, что вас это заинтересует…

- Да, конечно.

- Мы установили, кому принадлежит пистолет, из которого был застрелен Ламб. Так вот, его купила в лавчонке, где торгуют старыми вещами, на Третьей авеню некая женщина, занесенная в регистрационную книгу как Анжелика Робертс, проживающая на Западной Десятой улице.

С самого начала разговора я был готов к чему-нибудь такому и внушал себе, что не имею никаких поводов для беспокойства. Но теперь, слыша Трэнта, назвавшего имя и фамилию Анжелики, я испытал потрясение. А когда я в придачу ко всему подумал, что если бы не моя предусмотрительность, то Бетси услышала весь этот разговор с Трэнтом, моя правая рука почти приклеилась к трубке. Я бросил взгляд в сторону Бетси. Она еще стояла у бара, смешивая мне коктейль. Трэнт продолжал:

- Я как раз вернулся с Десятой улицы; в указанном доме мне сообщили, что квартиросъемщица с такой фамилией там вообще не живет. Правда, я не застал всех жильцов дома, но те, с кем мне удалось поговорить, не слышали ни о какой Анжелике Робертс. Видимо, эта женщина дала фальшивый адрес.

- Вполне возможно, - сказал я, стараясь сдержать свое волнение.

- Попробую сходить туда еще раз завтра утром, - заявил Трэнт, сделал короткую паузу, а потом добавил:- Может быть, вы что-нибудь слышали об этой особе? Об Анжелике Робертс?

- Нет, - ответил я. - Во всяком случае не могу вспомнить.

- А вы не могли бы при случае спросить об этом мисс Коллингхем, когда увидитесь с ней? Я не хотел бы беспокоить вас такими мелочами, но если она об этом что-нибудь знает, попросите, чтобы она связалась со мной по телефону, ладно?

- Разумеется, - ответил я. Бетси сунула мне в руку стакан.

- Я позвонил, так как знаю, что вы и вся семья Коллингхемов интересуетесь этим делом. Я буду и дальше поддерживать с вами контакт. И если всплывет, что-нибудь новое…

- Да, - разумеется, - повторил я еще раз. - Благодарю вас, лейтенант Трэнт.

Я опустил трубку на рычаг, стараясь скрыть от Бетси влажные следы моих пальцев.

- Чего хотел Трэнт? - спросила Бетси.

- Он сказал, что полиция установила, кому принадлежал пистолет, из которого был застрелен Джейми. Говорит, что какая-то женщина приобрела его в лавке старьевщика.

- Женщина? Что за женщина?

- Понятия не имею. Я впервые слышал ее фамилию.

Комната пошла колесом перед моими глазами вместе с Бетси, которая смотрела на меня мягко, с выражением спокойного интереса. Чувствуя, что самообладание изменяет мне, я старался внушить себе, что ничего страшного не случилось. Напротив, все сложилось на удивление удачно благодаря моему слепому счастью. Ведь Трэнт мог с тем же успехом сообщить все Бетси и попросить, чтобы она передала это мне… Он мог также предпочесть лично поговорить с Дафной, а не просить меня о посредничестве. А если бы Бетси или Дафна услышали фамилию Анжелики…

До конца вечера я не переставал думать о том, что могло бы произойти, хотя, к счастью, не произошло. Я снова осознал, что безопасность запланированная - это еще не безопасность реальная. Если звонок Трэнта в силу счастливой случайности не погубил меня, то в любую минуту какие-то другие неожиданности вполне могли к этому привести.

Время беззаботности миновало бесповоротно. Теперь от меня требовалась постоянная бдительность.

На следующий день, в пятом часу, когда я собирался покинуть издательство, в мой кабинет вошла Молли Макклинток и сказала с деланным ужасом:

- Господин вице-председатель!… Полиция!… Некий лейтенант Трэнт!

Я успел подзабыть, какое впечатление производит лейтенант Трэнт, но когда он вошел в кабинет, спокойный, скромный, ничем не выдающий своей сущности, я сразу осознал, что передо мной мой противник.

Я пригласил его сесть, но он отказался. Он стоял по другую сторону моего письменного стола и улыбался.

- Зачастил я к вам, не так ли? - сказал он. - Я только что снова побывал на Десятой улице, и на этот раз мне посчастливилось больше.

Его непроницаемые глаза - серые или голубые? - переместились с моего лица на стену, как если бы он искал там картины, которыми можно было бы повосхищаться.

Однако на стене не было никаких картин. Я недавно переселился в кабинет Лэмберта и не успел что-либо изменить в нем. Единственным украшением на стене была голова лося, которого Лэмберт когда-то застрелил в Канаде. Трэнт рассматривал ее и, казалось, ждал, когда я заговорю.

- Удалось ли вам напасть на след той женщины? - спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Глаза Трэнта немедленно переселились с головы лося на меня.

- Мы еще не нашли ее, мистер Хардинг. Однако мы узнали о ней интересные вещи… очень интересные.

- Интересные?

Лейтенант Трэнт вдруг решил сесть. Он опустился в кресло, стоящее возле моего стола, достал портсигар, вынул из него сигарету и закурил. До сих пор я не замечал, чтобы он курил. Он все делал так, словно выполнял какой-то ритуал.

- На этот раз, когда я был на Десятой улице, я застал дома некую миссис Шварц, снимающую квартиру на четвертом этаже.

Он вынул изо рта сигарету, осмотрел маленький столбик пепла на ее конце, а потом перевел взгляд на письменный стол. Я пододвинул ему пепельницу; он поблагодарил и положил сигарету на край.

- Миссис Шварц оказалась очень ценным свидетелем, - заявил он.

Я старался уверить себя, что его размеренные движения, паузы, манера произносить обычные фразы так, словно в них кроется какое-то неслыханно важное значение, - все это зауряднейший полицейский прием, которым Трэнт сейчас пользуется автоматически. Нет ни малейшего повода предполагать, что это предназначено специально для меня. И все же - может, потому, что я чувствовал себя виновным, - эти штучки здорово выбивали меня из колеи.

- Как я уже сказал, - продолжал Трэнт, - миссис Шварц живет на четвертом этаже. Кроме нее там снимает квартиру еще один жилец - мужчина, который сейчас отдыхает в Мексике. Миссис Шварц рассказала мне, что два месяца назад его квартиру заняла некая мисс Анжелика Робертс. Эту мисс Робертс, как утверждает миссис Шварц, часто посещал один мужчина. Когда я спросил ее, знает ли она его фамилию, миссис Шварц ответила утвердительно и заявила, что этого человека зовут Джейми Ламб.

Вопреки здравому рассудку меня вдруг охватил прежний страх перед ним, и одновременно ожила обида на Анжелику. Неужели она вечно будет осложнять мою жизнь? Ведь она говорила, что эта соседка ничего о ней не знает. А она знала фамилию Джейми, разве этого мало?

- Миссис Шварц, - продолжал Трэнт, - вдова и, как это бывает с вдовами, не имея много работы, интересуется соседями. Мисс Робертс очень заинтриговала ее. Она не только отличалась своей красотой, но и привлекала внимание своими весьма бурными отношениями с Ламбом. В ее квартире часто разыгрывались шумные сцены. Миссис Шварц особо на это не жаловалась; напротив, эти драмы разнообразили ее жизнь и предоставляли ей случай разыгрывать роль доброй соседки. Примерно через месяц после вселения мисс Робертс слегла с какой-то вирусной инфекцией, может, с гриппом. Поскольку не было никого, кто стал бы возиться с ней во время болезни, миссис Шварц приняла на себя роль ангела-хранителя. Она приносила ей еду, перестилала постель, оказывала другие подобные услуги. Чтобы мисс Робертс не нужно было вставать, когда к ней приходила соседка, по обоюдному согласию был сделан дополнительный ключ. Как-то вечером, вернувшись из кино, миссис Шварц решила заглянуть к мисс Робертс и спросить, не нужно ли ей чего. Она застала там пьяного Ламба, который в спальне душил мисс Робертс.

Трэнт рассказывал все это с увлечением, необычным для полицейского; он походил сейчас на сплетничающую кумушку и поэтому казался мне еще более опасным. Я слушал его, чувствуя, как от нервного напряжения мой рот заполняется слюной, и проклинал в душе Анжелику за ее безответственное, идиотское поведение. Почему она не сказала мне, что соседка была до такой степени обо всем информирована?

- Вторжение миссис Шварц, видимо, в какой-то мере обескуражило Ламба, поскольку Он сразу же вышел. Когда на другой день миссис Шварц посетила свою подопечную, она увидела на ее шее и груди большие темные пятна. Мисс Робертс, однако, ни словом не упомянула об этом происшествии. Затем, хотя она еще чувствовала себя не совсем здоровой, она на несколько часов ушла из дома. Через день или два миссис Шварц, поправляя ее подушку, увидал под ней пистолет. Тогда она сказала: "Ах, значит, вы выходили, чтобы это купить?", и мисс Робертс это подтвердила.

Уголки губ Трэнта слегка опустились, как если бы он сожалел о случившемся.

- Извините за столь драматическую историю. Все это, наверное, очень далеко от мира, в котором живете вы и семейство Коллингхемов. А еще более странным вам покажется то, что через несколько дней Ламб вернулся как ни в чем не бывало, после чего скандалы, ссоры и сцены начались снова.

Теперь лейтенант Трэнт внимательно рассматривал свои пальцы, как будто размышляя, не следует ли ему сделать маникюр.

- Миссис Шварц не слышала о том, что Ламб был убит. Когда я информировал ее Об этом и назвал день убийства, она оказалась очень ценной помощницей. Она великолепно помнит последний визит Ламба в квартиру Анжелики Робертс. Это было за три дня до преступления. В тот вечер, по ее словам, Ламб закатил ужасную сцену, но миссис Шварц слышала ее только частично. Речь шла о том, что Ламб влюбился в какую-то другую особу и намерен на ней жениться, а потому между ним и миссис Робертс все кончено. Этой другой женщиной, сдается мне (а вам?), могла быть мисс Коллингхем. Наш знакомый, видимо, намеревался улучшить свои жизненные условия.

Трэнт непринужденно откинулся в кресле так, что передние ножки кресла оторвались от пола; лейтенант, казалось, был убежден, что эта история из "низших сфер Манхэттена" так же интересна для меня, как и для него.

- Миссис Шварц не было дома в тот вечер, когда было совершено убийство. Она ездила к сестре за город. В Нью-Йорк она возвратилась на следующий день после происшествия и клянется, что, когда она уезжала, мисс Робертс была у себя. А вернувшись, она застала квартиру мисс Робертс пустой, исчезли все ее вещи. Она предоставила мне возможность осмотреть эту квартиру; она действительно пуста, и в ней трудно обнаружить какие-нибудь следы.

Кресло лейтенанта со стуком вернулось в нормальное положение. Трэнт, помолчав немного, сказал:

- Вот какой представляется вся эта история. Анжелика Робертс имела пистолет, она была, мягко говоря, особой бурного темперамента, она была брошена и… исчезла в тот самый вечер, когда было совершено преступление. Похоже на то, что нам не придется долго искать виновного.

Я старался, как мог, не утратить власть над собой. На душе у меня скребли кошки. Этого я не ожидал. Я предполагал, что Трэнт, узнав фамилию и адрес, отправится на Десятую улицу и вернется с пустыми руками. Все сложилось иначе из-за этой миссис Шварц, а потому не может на этом закончиться. В результате подозрение должно пасть на Анжелику. Боже мой, почему она ничего не сказала мне об этой миссис Шварц, почему не подготовила к такой возможности? Теперь Анжелика перестала быть лишь одной из нитей расследования и стала его главной фигурой. Трэнт перевернет небо и землю, чтобы отыскать ее.

Я сидел за письменным столом, внешне спокойный, и ждал, когда инквизиция примется за дело.

Трэнт без предупреждения встал и протянул мне руку:

- Вот и все, что я мог вам рассказать. А теперь я исчезаю.

Я сжал его руку, не веря, что это уже конец визита.

- Надеюсь, вы на меня не в обиде, за мое вторжение. Я предпочел прийти сюда, а не к мистеру Коллингхему, так как будет неплохо, - он улыбнулся мне понимающе, - если вы немного сориентируетесь в этой истории до того, как я расскажу это вашему тестю и золовке. Полагаю, что они вовсе не будут обрадованы, узнав, что Ламб вовсе не был благонравным и воспитанным молодым человеком, каким они его считали. Во всяком случае вы можете их успокоить: похоже на то, что это дело можно считать раскрытым. Разумеется, нам предстоит найти эту Анжелику Робертс, которая исчезла, не оставив после себя следов. Но мы ее найдем! Скажите им это, и пусть они не волнуются!

Уже возле самой двери он остановился и оглянулся.

- Скажите… вы еще не спрашивали мисс Коллингхем, знает ли она что-нибудь об Анжелике Робертс?

Я смотрел на него и повторял в душе: "Уходи… уходи!"

- Конечно, спрашивал, - солгал я, - но это имя ей ничего не говорит.

- Чему в этих обстоятельствах не приходится удивляться. Превосходно! Я очень вам за все благодарен.

Его глаза снова переместились с моего лица на голову лося.

- Чья это? - спросил он. - Одного из предыдущих вице-председателей?

Махнув мне на прощанье рукой, он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Его сигарета с длинным валиком пепла и тлеющим концом догорала в пепельнице.


Глава 14

После ухода Трэнта я еще долго сидел за письменным столом, стараясь унять внутреннюю дрожь. Я силился внушить себе, что все в порядке, что Трэнт не сможет отыскать Анжелику, что даже он не найдет ее в Клакстоне. Но я в то же время старался наиболее реалистично представить себе, каким образом он может что-нибудь узнать о ней. Возможно, что, обстоятельно проверив все отели, он узнает, что она останавливалась в отеле "Уилтон". Но даже если это ему удастся, то что дальше? Из этого наверняка ничего не следует. Потом я подумал о том, что портье может вспомнить о визите к Анжелике Робертс некоего Хардинга. Иногда человеку снится, что он стоит в каком-то доме, стены которого выгибаются, покрываются трещинами и готовы в любой момент рухнуть. В эти минуты я наяву переживал такой кошмар. Мой столь тщательно построенный план вдруг показался мне сетью, в которой я сам и запутался.

Я подумал, что только Пол сможет отвлечь меня от этих мрачных мыслей и хоть немного поднять мой дух. Он еще сидел в офисе Фонда, как и Бетси. Явившись туда под предлогом, что я приехал забрать жену домой, я сумел найти возможность поговорить с ним несколько минут с глазу на глаз. Я не ошибся, желая повидаться с ним. Когда я рассказал ему о последних событиях, он отнесся к ним с величайшим спокойствием. Он заявил, что Трэнт никогда в жизни не найдет Анжелику, пусть хоть сто лет занимается только этим. Что же касается портье из отеля "Уилтон", то если он начнет забивать себе голову подобными пустяками, то наверняка свихнется. Я подозревал, что оптимизм его в значительной мере связан с желанием успокоить меня, но все равно почувствовал огромное облегчение.

Внезапно в комнату вошла Бетси.

- Хэлло! - сказала она. - О чем шушукаются здесь мужчины?

- О вас, Бетси, - тут же ответил Пол. - Мы как раз обсуждали проект воздвижения вам памятника как патронессе денежных мешков. Только вот не можем прийти к согласию относительно места, где он должен стоять. Билл придерживался мнения, что для этой цели отлично подойдет сцена Мюзик-Холла, тогда как я утверждаю, что много лучше было бы поместить его на факеле, который держит в своей руке статуя Свободы.

Он проводил меня и Бетси до самой двери.

- Спокойной ночи, - сказал он. - Спокойной ночи, мои дорогие, почтенные, образцовые супруги!

После встречи с Полом я почувствовал себя намного лучше. По крайней мере, внутренняя дрожь, бившая меня, прекратилась. И все же я чувствовал себя не в своей тарелке в ожидании новых сюрпризов. Так что когда спустя два дня Трэнт позвонил мне в издательство, я был готов ко всему и относительно спокоен.

Голос его звучал дружелюбно, как всегда. Я чувствовал, что начинаю ненавидеть эту неизменную ровную учтивость.

- Алло! Это мистер Хардинг? Не могли бы вы прийти ко мне в управление как можно быстрее?

Мне ужасно хотелось отказаться под каким-нибудь весомым предлогом, однако я знал, что это лишь отсрочит неприятную встречу, и ничего больше.

- Ну конечно, - ответил я, - а потом, не выдержав, спросил: - Произошло что-то интересное?

- Да, произошло что-то интересное. Могу я увидеть вас, скажем, через полчаса? Вы успеете?

- Вполне.

В такси тревога охватила меня с новой силой. Я старался подавить ее. "Да, произошло что-то интересное". Он сказал только это, ничего больше. И это еще не значит, что произошло что-то скверное. Слова Трэнта могут быть истолкованы по-разному.

Я никогда еще не был в полицейском управлении. От его угрюмых коридоров и комнат кровь застывала в жилах. Какой-то полицейский, сидевший за письменным столом, направил меня наверх, в большую пустую комнату, в которой несколько детективов читали газеты, писали отчеты, слушали приглушенное радио. Один из них проводил меня в кабинет Трэнта. Поскольку его там не было, полицейский предложил мне подождать.

Вообще- то комнату, в которой я оказался, трудно было назвать кабинетом? это был квадратик, отгороженный от помещения побольше, который удивительно напоминал маленькую келью монаха-аскета. К моему удивлению, я увидел на столе экземпляр своего романа. Годы прошли с тех пор, как я перестал считать себя писателем. Я несколько смешался при виде этой книги, но в то же время это доставило мне удовольствие. Может быть, он хочет, чтобы я надписал ему ее?

Трэнт вскоре пришел и, как обычно, приветствовал меня в своей учтиво-дружелюбной манере. Он с самого начале относился ко мне как к хорошему старому знакомому. В данную минуту эта кажущаяся доброжелательность казалась мне особенно раздражающей.

Он сел на кресло у стола и сидел так какое-то время в молчании, поглядывая на меня. Потом, как бы случайно, взял в руку книгу так, чтобы наверху оказалась задняя сторона обложки, и протянул ее через стол мне. Я слышал, что авторы никогда не читают своих биографий. Видимо, это правда.

Если бы кто-нибудь минуту назад спросил меня, что находится на обложке моего романа, я не сумел бы ответить на этот вопрос - я говорю это совершенно искренне. Но в тот момент, когда я коснулся книги, я вспомнил все и мной овладело чувство бесповоротного, абсолютного поражения, не оставляющего места даже для самой слабой искры надежды. Я подумал только: "Это уже конец".

Я не мог оторвать глаз от обложки. Так вот откуда должна ударить молния! Мой собственный роман погубил меня. На задней стороне обложки была помещена фотография, а на ней - я и Анжелика. Мы стояли рядом, оба молодые, довольные собой, под развесистым деревом на территории университета в Клакстоне. Я припомнил все подробности, как был сделан этот снимок, словно это происходило вчера. Это я настоял, чтобы Анжелика сфотографировалась со мной. Я тогда так гордился ею! И вот она передо мной… На пальце Анжелики виден даже перстень с дельфином. А под снимком краткая биография, которую я некогда читал с таким наивным самодовольством, о чем потом совершенно забыл.

"Уильям Хардинг, молоди автор превосходного романа, - демобилизованный моряк; ему всего двадцать четыре года. Свой роман он написал сразу же после демобилизации во время учебы в университете в Клакстоне, штат Айова. Недавно он вступил в брак с мисс Анжеликой Робертс, дочерью профессора кафедры английской филологии упомянутого университета. Молодой писатель намерен вместе с женой провести год во Франции и Италии…".

Мне казалось, что голос лейтенанта Трэнта доносится до меня издалека, и я отрешенно констатировал, что голос этот так же мягок и дружелюбен, так же тих и деликатен, как всегда.

- Ваш роман оказался очень полезным, - говорил он. - Книга попала мне в руки, когда я возвращался из вашего офиса. А на обложке была фотография и фамилия. Я не могу приписать себе какой-либо заслуги. Мне просто посчастливилось. Подарок фортуны.

Я с трудом заставил себя смотреть ему в глаза.

- Вы ее отыскали?

- Было не трудно связаться с полицией в Клакстоне. - Трудно поверить, но лейтенант Трэнт продолжал улыбаться. - Откровенно говоря, мистер Хардинг, я удивлен и растерян, в чем готов вам признаться. Я слышал о разных формах потери памяти, но забыть фамилию своей жены… это явно редчайшее явление. Я, естественно, усомнился в ваших показаниях, мистер Хардинг. Я дал волю своей фантазии - готов признать, что это большой порок для работника полиции. Я всегда себе твержу, но если бы вы знали, как трудно было мне от этого излечиться! Простите меня…

Трэнт наклонился ко мне, взял книгу из моей руки и положил ее на стопку аккуратно сложенных бумаг.

- Не оставляет сомнений тот факт, что вы великолепно помнили, что девичья фамилия вашей первой жены - Робертс. Но, с другой стороны, вы ни на секунду не связывали ее с убийством Ламба. Вы не виделись с ней уже три года, не так ли? Вы предполагали, что она в Европе и не может иметь никакой связи с этим Ламбом!

Я смотрел на него, окончательно потеряв почву под ногами. Действительно ли эти слова слетают с его губ? Или он так безгранично глуп, как мне показалось в первую минуту? А может, это новый, утонченный, мерзкий прием, использованный для того, чтобы окончательно загнать меня в ловушку? Или он все же ошибается? Вероятность последнего была ничтожно мала, но я все равно отчаянно цеплялся за свой последний шанс и поэтому задал самый безразличный вопрос, какой смог придумать:

- Значит, вы ее обнаружили?

- Разумеется… Что может быть проще. Она находится у отца в Клакстоне. Полиция немедленно направила к ней сотрудника, а потом сообщила нам все по телефону. С той минуты вы перестали быть для меня загадкой, мистер Хардинг. Показания Анжелики Робертс - в той части, которая касается вас, - предельно очевидны. Она знала, что вы живете в Нью-Йорке, и согласилась, чтобы мистер Ламб пошел к вам со своим романом. Однако она потребовала от него обещания, что он ни словом не упомянет о ней. Даже позже, когда он начнет вращаться в кругу Коллингхемов, она не освободила его от этого обещания. Она заявила, что после разрыва ни разу не видела вас и никогда не пыталась с вами связаться. Она хотела, чтобы прошлое было погребено навсегда.

"Анжелика!" - подумал я. Мне казалась, что она совсем близко, как если бы она стояла рядом со мной в этой тесной келье Трэнта. Я, разумеется, понимал ее состояние, но не мог понять ее безумного, потрясающего великодушия. С той минуты, когда полиция арестовала ее в Клакстоне, Анжелика знала, что держит в своих руках мою судьбу. И повела игру так, чтобы для меня все сложилось самым выгодным образом. Вопреки рассудку, вопреки ее последним полным презрения словам, сказанным на перроне, она решила спасти меня, мою семейную жизнь… Анжелика! Я думал об этом с удивлением и чувствовал, что восхищаюсь ею.

Я снова взглянул на Трэнта, и в моем взгляде наверняка можно было прочесть страх за Анжелику.

- Значит, это она была вашей Анжеликой Робертс?

- О, да. Она призналась во всем. Что купила пистолет, что поссорилась с Ламбом, что он вышвырнул ее из квартиры и что она покинула Нью-Йорк на следующий день после убийства. Она призналась во всем.

Меня охватила странная тревога за Анжелику, намного более сильная, чем беспокойство за собственную безопасность.

- Но не в убийстве?

- О, нет! Это было бы слишком много, дорогой мистер Хардинг. Она показала, насколько мне известно, что мистер Ламб пришел к ней около одиннадцати часов ночи в день преступления и сказал, что она должна немедленно покинуть квартиру. Похоже, что он сам снял для нее это помещение, а тут вдруг заявил, что его приятель, хозяин квартиры, неожиданно вернулся из Мексики. Тогда она уложила чемодан и, так как ей некуда было податься, пошла в кино, а потом отправилась в отель. На следующий день она забрала свои остальные вещи и выехала в Клакстон.

Его лицо было очень серьезно, он явно сочувствовал мне.

- Я очень сожалею. Представляю, каким потрясением явилось для вас все это. После таких показаний полиция должна была задержать ее. Ее доставят сюда поездом - скорее всего уже сегодня вечером. Если она пожелает увидеться с вами, вы, разумеется, можете ее посетить.

- То есть… Эго значит, что она арестована?

Трэнт встал и протянул мне руку. Он всегда делал это в наименее подходящий момент. Внезапно я ощутил ненависть к нему за то, что он не хочет поступать так, как пристало настоящему полицейскому, за его ничем не объяснимое сочувствие, за то, что он никогда не использует свои преимущества… и даже за обыкновение становиться скорее на сторону клиента, чем на свою собственную. Ведь я реагировал на происходящее так, что у него нашлась бы тысяча причин догадаться, как глубоко я потрясен. Любой другой полицейский тут же начал бы меня допрашивать. Но не Трэнт. Этот человек не может поступать обычно и просто.

- Я немедленно дам вам знать, как только ее привезут. Я вам позвоню. Вы будете дома?

В этот вечер я должен был быть с Бетси на обеде у Коллингхемов, но я решил как-нибудь от этого открутиться.

- Да, - сказал я. - Я буду дома.

Трэнт снова улыбнулся мне.

- На вашем месте я не принимал бы так близко к сердцу все это. Ведь случается же и так, что кто-нибудь идет в кино один. Может быть, она действительно сказала правду. И если она сможет представить алиби, то, разумеется, будет немедленно освобождена.

Если сможет представить алиби! Это что, умышленно брошенный вызов? Может быть, он знает больше, чем говорит? Я чувствовал, что не в состоянии раскусить его. Постепенно я все глубже осознавал мое собственное положение. Оно было много хуже, чем мне показалось вначале. Потому что Анжелика, желая спасти меня, должна была принести в жертву себя. Единственное, что могло бы спасти ее, это алиби. Но одновременно ее алиби было гибелью для меня.

Лейтенант Трэнт продолжал протягивать мне руку. Я взглянул на нее и подумал, что должен немедленно сказать ему всю правду. Я не мог позволить Анжелике идти на столь безумный риск. Если я ему сейчас не скажу все, я все равно не смогу с этим жить…

Я уже открыл рот, но прежде чем я успел вымолвить слово, Трэнт сказал:

- Значит, я вам позвоню. Думаю, что это будет около десяти вечера.

Затем он сделал движение рукой в сторону двери, давая мне тем самым понять, что наш разговор закончен.


Глава 15

Итак, я ничего не сказал Трэнту. Возвращаясь на такси домой, я размышлял над этим и уговаривал себя, что я в какой-то мере реабилитирован. Признаюсь со стыдом, что я начал придумывать причины, оправдывающие мое молчание. В конце концов это была идея Анжелики, а не моя. Она должна сама подтвердить свое алиби, связанное с кино, а со мной это не имеет ничего общего. Было бы бессмысленной глупостью с моей стороны, если бы я сейчас опроверг ее версию и дал совсем иные показания. Во всяком случае до этого я должен с ней посоветоваться. Я знал, что она невиновна, а ведь я старался убедить себя в этом - людей не карают за преступления, которые они не совершили. Трэнт за несколько дней наверняка найдет настоящего убийцу и освободит Анжелику. Если она сочла уместным защищать меня, человека, которому есть что терять, то у меня должно хватить здравого смысла, чтобы принять эту жертву и идти собственным путем.

И мне почти удалось убедить себя, так что, когда я входил в свою квартиру, совесть уже почти перестала меня мучить. В будущем - может быть, даже в недалеком будущем - я должен буду сделать какой-то решающий шаг, но в данный момент мне не остается ничего иного, как ждать. Я должен рассказать Бетси об аресте Анжелики - все равно пресса будет писать об этом. Но ничего, кроме этого. Все будет хорошо, пока я не дам волю своим нервам, а ведь я чуть не сломался там, у Трэнта.

Бетси переодевалась в спальне к ужину у Си Джей. Когда я рассказал ей об Анжелике, на ее лице отразилось искреннее изумление. Мои усилия, направленные на то, чтобы полностью исключить в разговорах с ней этот период моей жизни, явно были успешными: прошло немало времени, прежде чем Бетси наконец поняла, что речь идет о той Анжелике, об Анжелике, которая, по ее мнению, до сих пор находилась в Европе.

- Но если Джейми был знаком с Анжеликой и знал, что она в Нью-Йорке, то почему он никогда не говорил нам об этом?

- Мне кажется, что она потребовала от него такого обещания. Бетси, сегодня вечерам ее должны привезти в Нью-Йорк. Трэнт сказал, что я могу увидеться с ней, если захочу. Я полагаю, что должен это сделать. Тебе не будет очень неприятно, если ты пойдешь на ужин без меня?

- Ну конечно же, Билл, я пойду одна… И мне кажется, будет лучше, если мы скажем об этом папе, прежде чем сам прочтет в газетах. Он и так будет взбешен из-за того, что все узнают, что она была когда-то твоей женой.

Какое- то время она внимательно смотрела на меня, а потом спросила:

- Билл… это она его убила?

- Не спрашивай меня об этом, Бетси…

- Ах, ну зачем эта женщина вернулась сюда! Почему она должна всегда все портить! Почему не могла… О, прости меня, Билл, она прежде всего несчастная женщина, и ты должен сделать для нее все, что в твоих силах.

Она села на кровать и начала одевать туфли.

- Это так ужасно для тебя, - снова заговорила она. Ее стиснутые губы казались тонкой линией. - И для Рики. Что бы ни случилось, мы должны держать Рики вдалеке от всего этого. Рики не должен узнать об этом. Никогда!

Я нервно ходил по комнате, а Бетси заканчивала одеваться. Покончив с туфлями, она пошла в кухню, чтобы поручить кухарке приготовить мне что-нибудь на ужин. Потом я проводил ее до входной двери. Она поцеловала меня и сказала:

- Не расстраивайся, Билл, дорогой мой.

Стоя рядом с ней и обнимая ее плечи, я вдруг заметил, что на ее лбу появилась маленькая морщинка.

- Ты говоришь, что это Анжелика купила тот пистолет?

- Да.

- Значит, тогда вечером, когда Трэнт звонил тебе, он еще не знал, что речь идет об Анжелике?

- Кажется, была названа другая фамилия.

- Ах, так… Понимаю. - Она улыбнулась мне, мои слова вполне ее убедили. - До свидания, дорогой. Я постараюсь как можно осторожней рассказать обо всем папе. И передай от меня Анжелике, что я верю в благополучное окончание всего этого.

Трэнт позвонил в половине одиннадцатого.

- Анжелика Робертс уже в Нью-Йорке. Она находится в управлении на Сентрс-стрит. И готова увидеться с вами.

- Хорошо. Сейчас я там буду, - сказал я.

- На вашем месте я не расстраивался бы чрезмерно, мистер Хардинг. Мы найдем для нее адвоката. Сделаем все, что в наших силах, чтобы ей помочь.

Полицейское управление на Сентре-стрит выглядело так же безлично и непривлекательно, как контора Трэнта… только что было значительно больше.

Я надеялся застать там Трэнта, но его не было. Однако там уже знали о моем визите и ждали меня. Какой-то полицейский довольно долго вел меня по коридорам со множеством поворотов, а потому оставил одного в маленькой пустой комнате. Вскоре другой полицейский привел сюда же Анжелику и оставил нас наедине.

Впрочем, я этого не чувствовал. Я отдавал себе отчет в том, что Трэнт может ждать под дверью, что Анжелику привели сюда прямо из камеры и что закон втиснулся между нами, словно сам лейтенант Трэнт. Одновременно я остро, почти до боли, ощущал собственную растерянность.

Анжелика была одета в тот самый черный костюм, который я видел на ней тогда, на вокзале, провожая ее. Я подумал, что трудно представить себе человека, которого не изменили бы такие события. Однако Анжелика, хотя и была бледна и утомлена, не утратила ни капли своей красоты. И эта ее непреходящая красота доводила меня до отчаяния.

Она не поздоровалась со мной; на ее лице застыло выражение ожесточенного упорства. Я хорошо знал это выражение из прошлых лет. Это было столь характерное для нее "я сама лучше знаю, что должна делать".

- Я не намерена ничего им говорить, - сказала она. - Ты уже знаешь об этом, не так ли?

- Да… Более или менее.

- Долго это не продлится. Я хочу только все тебе объяснить, а потом можешь уходить. Я очень долго размышляла надо всем этим, и теперь для меня все ясно. Это не твоя вина. Во всем виновата я. Если бы в тот вечер я не позвонила тебе, ты не влип бы в эту историю. И совершенно не нужно впутывать тебя в это сейчас, тем более, что у меня нет поводов для беспокойства. Я невиновна и таковой буду так долго, пока мне не докажут, что дело обстоит иначе. А они не смогут доказать, что я не была в кино. Кроме того, я это преступление не совершала. Ты знаешь это не хуже меня. Они подержат меня здесь несколько дней, и на том все кончится.

При ней была сумочка; она потянулась к ней, но тут же отвела руку назад.

- У тебя есть сигареты? - спросила она.

Я вынул из кармана пачку, Анжелика взяла сигарету, я дал ей огня и сказал неловко:

- Оставь себе всю пачку.

Она взяла ее и сунула в сумочку, не переставая смотреть на меня решительным, спокойным взглядом.

- Думаю, ты и сам все понимаешь, не так ли? Наверное, через несколько дней виновный будет найден и на том все кончится. А кроме того, если бы я сказала правду или если бы ты сам ее сказал, ты до конца дней своих ненавидел бы меня и самого себя. Итак, пусть будет так, как есть. Все, что я хотела тебе сказать, сказано. Теперь возвращайся домой, а остальное предоставь мне.

Она говорила именно то, что я много раз повторял себе в душе. Она даже использовала идентичные аргументы. А поскольку я горячо желал, чтобы меня в этом убедили, аргументация Анжелики полностью удовлетворила меня. Но уже через минуту я ощутил презрение к себе. Анжелика, как бы читая мои мысли, добавила:

- Не думай, что я делаю это для тебя. Ничего подобного. Я действую только и исключительно для себя.

- Для себя?

- Разве это так трудно понять? Что я делала в течение всех этих лет? Кэрол Мейтленд! Джейми Ламб! Я обманывала себя, считая, что мой долг - исправлять людей облагораживающим влиянием моей любви. Я не сознавала, что это не более чем удобная отговорка, попытка оправдать себя, оправдать то, что я сама все глубже увязаю в этом болоте. Пришло время сделать для разнообразия что-нибудь разумное. Я захотела связаться с Джейми, значит, я обязана отвечать за все последствия этого знакомства. Мне уже давно следовало получить от жизни хороший пинок - и вот судьба мне его отмерила…

Она помолчала и закончила с неожиданной улыбкой:

- И ты совсем не должен чувствовать угрызения совести, Билл! Все в полном порядке. Все обстоит так, как я сама хотела. Если ты потребуешься, я дам тебе знать, но не думаю, что такое случится. А теперь - прощай!

Быстро, не дав мне возможности произнести хотя бы слово, она вышла из комнаты.

Я стоял в растерянности, не зная, на что решиться. Она повернула все так тактично, что какая-то часть моего "я" поспешила ухватиться за мысль, что это дело следует оставить в том состоянии, в каком оно находится сейчас. Разве Анжелика, в сущности не оценила себя совершенно справедливо?

Очевидно то, что она испортила себе жизнь… И что этот арест только открыл ей глаза. Она получит моральное удовлетворение, расплатившись за свою вину, причем цена будет относительно невелика. Немного неприятностей и отсутствие удобств…

Однако я не мог долго сам себя обманывать. Возможно, я лучше понимал ее поведение, чем она сама.

Вопреки патетическим заверениям о переменах, не изменилось ровным счетом ничего. Она единственно перенесла свое морализующее влияние с Кэрола Мейтленда и Джейми Ламба на меня! Я был теперь тем, к кому она могла относиться как к пропащему ребенку, которого собирается спасти своим благородством. Теперь ей потребовался я!

Отличнейший способ унизить меня! Я не хотел оказаться в зависимости от нее, не хотел, чтобы она меня спасала! Я содрогнулся от мысли, что с этой поры я буду обязан своей совместной жизнью с Бетси Анжелике! Если бы я поддался первому импульсу, я вылетел бы в коридор, вернул бы ее и полицейского и выложил бы ему всю правду. Но, разумеется, я ничего такого не сделал. Я просто вернулся домой на такси.

Бетси еще не было. Я плеснул себе в стакан виски и в сотый раз принялся объяснять себе, что все обстоит так, как должно быть, что любой на моем месте поступил бы так же.

Бетси вернулась только около полуночи и, даже не сняв плаща, влетела в гостиную.

- Билл! - крикнула она с порога. - Что случилось?

- Ничего, - ответил я спокойно. - Я повидался с ней. И это все.

- И она ничего не сказала?

- Ничего конкретного.

Она сняла плащ и бросила его на ближайший стул.

- Я рассказала обо всем папе. Сначала он готов был землю рыть от ярости, но потом успокоился. Позвонил по телефону шефу полиции - это его приятель. Отец попросил его, чтобы в прессе не указывали, что Анжелика Робертс была твоей первой женой. Мне кажется, что в этом направлении все будет улажено.

Бетси подошла ко мне и села на ручку кресла.

- Билл, дорогой! К чему такая удрученная мина? Ведь ты сделал для нее все, что мог. Я знаю и понимаю, как ужасно для тебя все это. Но, но ведь это не потому, что… что…

- Что именно?

- Я хотела спросить, не потому ли ты так расстроен, что до сих пор еще не совсем к ней равнодушен? Я знаю, что я не… не… Но… Ах, Билл!

Она прижалась щекой к моему лицу. Мне стало ясно, что весь вечер ее терзала мысль о том, что в связи с последними событиями ожила моя прежняя любовь к Анжелике. И теперь все, что я делаю, ранит ее! Желая успокоить Бетси, я обнял ее и притянул к себе на колени.

- Ах, Бетси, Бетси, маленькая глупышка! Ты же великолепно знаешь, что это никак не может повлиять на нас.

Она поцеловала меня - горячо, жадно.

- Мне страшно жаль ее, это правда, я искренне ее жалею. Но ведь тут все дело в тебе и Рики. Я думаю только о тебе.

Мы легли спать. Но еще долго после того, как Бетси заснула, я лежал без сна, размышляя о Бетси, о Рики и об Анжелике, которая сейчас была там, в маленькой камере полицейского управления на Сентрс-стрит. Я старался пробудить в себе благодарность к ней и не мог. Я чувствовал только ненависть. Я проклинал ее за то, что она вообще родилась на свет.

Наконец я уснул, а проснувшись утром, не почувствовал себя лучше. С трудом заставил себя поехать в издательство, где имел разговор с Си Джей, во время которого он помпезно заявил мне, что не держит на меня зла за мой первый брак с Анжеликой. Вечер, проведенный с Бетси, был тяжелым испытанием. Как и ночь, которая за этим вечером последовала. И следующие два дня.

Сообщения об аресте Анжелики появились в печати; о ней, однако, писали как об Анжелике Робертс, так что особого впечатления они не произвели. Она была просто одной из женщин, допрашиваемых по делу об убийстве какого-то никому не знакомого лица. Без связи с Коллингхемами в этом не было ничего сенсационного. Трэнт не проявлял признаков жизни, а поскольку я был убежден, что он подозревает меня и только ждет подходящего момента, его молчание так же действовало мне на нервы, как непосредственная атака. Сотни раз я чувствовал, что не в состоянии выносить гнетущую неопределенность, что должен пойти к нему и во всем сознаться. Но остатки инстинкта самосохранения и вид Бетси каждый раз удерживали меня.

На третий день, как раз в тот момент, когда я выходил из своего кабинета на ленч, позвонил Трэнт. Я узнал его голос почти с облегчением.

- Мне очень жаль, мистер Хардинг, но у меня для вас плохие новости. Адвокат Анжелики Робертс делает все, чтобы подтвердить ее алиби, точно так же, как и полиция. Но у нас нет никаких оснований считать, что то, чем она располагает, можно назвать алиби. Сегодня утром окружной прокурор принял решение выдвинуть обвинение и начать процесс.

- Это значит, что Анжелика должна будет предстать перед судом?

- Да. К сожалению, сама она не старается нам помочь. Окружной прокурор убежден в ее виновности и в том, что без труда добьется обвинительного вердикта.

Мое решение было принято совершенно неожиданно. Для меня самого это был сюрприз, как если бы я поступил вопреки своей воле.

- Через минуту я буду у вас, мистер Трэнт!

- Приезжайте, мистер Хардинг. Я на Сентрс-стрит и жду вас.

После короткой паузы он добавил:

- Меня очень радует, что вы, наконец, решились. В конечном счете это наверняка окажется полезным всем.


Глава 16

До Сентрс-стрит я добрался на такси. Я не предполагал, что поступлю так, не посоветовавшись с Бетси и не предупредив ее отца. Я не старался расшифровать таинственную фразу Трэнта, которой он закончил наш разговор. Важно было только одно: уплатить долг Анжелике, сбежать раз и навсегда от этого давящего чувства отвращения к самому себе.

В управлении на Сентрс-стрит полицейский препроводил меня в ту самую комнатенку, в которой я уже раз был, а если и не в ту самую, то во всяком случае в весьма на нее похожую. Вскоре явился Трэнт со своей дружелюбной, немного сконфуженной улыбкой.

- Я надеюсь, что вы не изменили свое решение, - сказал он.

- Нет, не изменил.

В комнате стоял деревянный столик, а рядом с ним стул. Он сел и долгую минуту не спускал с меня взгляда.

- Чтобы убедиться, что вы действительно не изменили свое намерение, - начал он, - я хотел бы прежде всего выяснить несколько моментов. Боюсь, что я не был до конца искренен с вами. К сожалению, полиция не всегда может поступать в соответствии с общепринятыми правилами. Я знаю почти все уже довольно давно. Видите ли, когда мистер Коллингхем назвал в телефонном разговоре вашу фамилию, я подумал, не идет ли речь о том Уильяме Хардинге, который написал "Жар Юга". Прежде чем увидеться с вами, я прочел вашу биографию на обложке романа. Я как раз возвращался после осмотра квартиры Ламба, и в кармане у меня было то кольцо с дельфином. Я с первого взгляда установил тождественность его с кольцом на руке вашей супруги на общем снимке. Итак, я знал, что она замешана в деле Ламба, да и вы, мистер Хардинг, по всей вероятности, тоже. Позднее, когда вы не признались, что узнали это кольцо, я понял, что вы что-то скрываете. А еще через несколько дней, после моего разговора с миссис Шварц, которой я показал вашу фотографию и которая сразу же узнала на ней человека, повздорившего однажды с мистером Ламбом, я уже знал, что именно вы скрываете.

С каким- то притуплённым любопытством, как если бы речь шла о ком-то другом, я подумал: "Ага, значит, блондинка с торчащими изо рта зубами, которая в тот вечер вышла из такси перед домом Анжелики, это и есть миссис Шварц".

Лейтенант Трэнт продолжал так же вежливо и спокойно:

- Я мог бы сразу уличить вас во лжи, но мне кажется, что я правильно оценил ваш характер - хотя бы на основании вашего романа. Я сказал себе, что вы романтик, мистер Хардинг, но в то же время вы ответственный человек. Вы не любите, чтобы на вас давили, чтобы вами управляли и руководили; в конце концов вы всегда поступите так, как сочтете правильным. Если я начну загонять вас в угол, это ни к чему не приведет. В то же время, если я предоставлю вам свободу, позволю вам, так сказать, тушиться в собственном соку, вы сами сумеете все правильно осмыслить и обратитесь ко мне в соответствующую минуту, поняв, что гражданские обязанности важнее романтического рыцарства.

Я с трудом следил за ходом его мыслей, стараясь преодолеть свинцовую усталость, навалившуюся на меня, и хоть что-то, понять из того, что он говорит. А он не спускал своих умных глаз с моего лица.

- Ну, и я был прав. Произошло это, правда, несколько позже, чем я надеялся. Когда вы узнали, что Анжелика Робертс предстанет перед судом и что вы ничего не можете с этим поделать, вы решили сказать правду. Хочу заверить вас, что окружной прокурор будет удовлетворен этими показаниями. Они позволят многое уладить.

Я продолжал с усилием слушать Трэнта. Как сквозь плотный туман доносился до меня его спокойный голос - кто мог бы подумать, что это говорит полицейский.

- Вы видели свою жену после ее возвращения в Нью-Йорк, не так ли? Вы старались помочь ей в том трудном положении, в котором она оказалась по вине своего небезопасного и абсолютно никчемного любовника. Когда он был застрелен, вы с первой минуты знали, что это она убила его. Я не допускаю мысли, что вы непосредственно связаны с преступлением, но вы достаточно знали об их отношениях, чтобы быть уверенным в ее виновности. А поскольку вы считали, что "он это заслужил", вы решили молчать… стать на ее сторону. Вы даже помогли ей бежать из Нью-Йорка

Я не мог оторвать глаз от его лица.

- Да, мистер Хардинг, - продолжал он со спокойной, самоуверенной улыбкой, - я знаю даже, что на следующий день после убийства Ламба вы ходили в отель "Уилтон". По всей вероятности, вы дали ей денег, а потом посадили в поезд. По-видимому, вы - ибо это заложено в вашем характере - были готовы создать ей алиби, если бы не провели тот вечер с мисс Коллингхем

Я настолько отупел, что только теперь, когда он расставил все точки над "I", понял, что он хочет сказать. Боже! Он проявил фантастические ловкость и проницательность, дознался буквально обо всем, чтобы затем сделать из этого совершенно неправильные выводы.

- Значит, вы полагаете, мистер Трэнт, что я пришел к вам для того, чтобы свидетельствовать против Анжелики? - спросил я.

- А разве это не так?

- Великий Боже! А я считал вас таким умным. Я просто пришел сказать, что Анжелика невиновна. В два часа, то есть тогда, когда Джейми Ламба застрелили, Анжелика была у меня, в моей квартире.

Я рассказал ему все: об эпизоде с Элен, о том, как я лгал Си Джей, разговаривая с ним по телефону, и как был втянут в фальшивое алиби Дафны, о подробностях в отношениях Джейми и Дафны, о ее собственной версии событий того вечера. Наконец я заявил, что, по моему мнению, Ламба застрелил кто-то, с кем он договорился встретиться в этот вечер. Рассказывая, я чувствовал злорадное удовлетворение: я мог доказать Трэнту, как крепко он ошибся Я не забывал, что теряю все: должность, связь с семейством Коллингхемов, может быть, и Бетси тоже - но все это казалось мне ничем в сравнении с вновь обретенным самоуважением. Это была изощреннейшая ирония судьбы: отвергая жертву Анжелики, я мог, наконец, освободиться от нее.

Во время моего долгого рассказа я ни разу не взглянул на Трэнта. Он перестал существовать для меня как человек, он был только ухом, безличным исповедником.

- Вот как выглядит это дело, - заключил я, - и я был бы безумным, если бы не сказал вам всю правду.

- Вот как выглядит это дело, - повторил Трэнт мои слова, и это было первое, что он сказал после моей исповеди. При звуке его голоса я поднял глаза

К моему удивлению, я не заметил на его лице ни следа замешательства или смущения по поводу того, что он свалял такого дурака. По нему нельзя было также прочитать, что он думает сейчас обо мне. Он выглядел так, словно укрылся за какой-то вуалью или маской; во всяком случае его лицо было лишено всякого выражения.

- Значит, мисс Коллингхем лгала?

- Да.

- И мистер Коллингхем тоже?

- Да.

- И Элен?

- Да И Элен.

- И Анжелика Робертс тоже лгала, хотя ей грозит процесс по обвинению в убийстве?

- Конечно, лгала. Она вбила себе в голову, что должна меня защитить. Она прекрасно понимает, чем было бы все это для Коллингхемов… ну, и для моей жены.

- Та-ак… понимаю. - Трэнт с минуту сидел неподвижно, положив руки на крышку и глядя в пространство. Вдруг он резко встал и сказал: - Одну минуту, я сейчас вернусь.

Я остался один. Куда он отправился и когда вернется, над этим я не задумывался. Я знал только одно: это уже позади. Я мог представить себе мою встречу с Си Джей и Бетси. Однако теперь это не имело для меня большого значения. Наконец-то я чувствовал себя чистым и в согласии с собой. Уже много недель мне не было так хорошо.

Вскоре вернулся Трэнт.

- Я виделся с вашей бывшей женой. Она хотела бы поговорить с вами. Я велел, чтобы ее привели сюда.

Этого я не ожидал. Вдруг я почувствовал, что моя обида на нее возвращается с новой силой. Я сделал то, что мне надлежало сделать. Я вытянул ее из западни, Но чтобы я теперь оказался с ней лицом к лицу - это было бы уж слишком.

- Вы можете говорить с ней так долго, как пожелаете, - сказал Трэнт. - И, пожалуйста, не думайте о каких-нибудь ловушках. Никто не будет подслушивать. Вы будете совсем одни.

В эту минуту дверь открылась и вошла Анжелика в сопровождении полицейского. Трэнт и полицейский вышли и тщательно закрыли за собой дверь. Анжелика подбежала ко мне.

- Билл! Ты, конечно же, ничего ему не сказал? Трэнт просто хочет вытянуть у меня побольше сведений, верно?

- Я сказал ему все.

- Но… зачем?

- Потому что тебя обвиняют в совершении убийства.

- Знаю, но ведь это не доказано. Даже если они будут меня судить, то осудить не смогут. Сколько раз я должна повторять тебе это, Билл?

Она с минуту молчала; на ее лице появилось выражение того упрямства, которое доводило меня до бешенства.

- Трэнт передал мне то, что ты ему говорил, но я сказала, что ты соврал. Сказала, что у тебя идефикс в отношении меня, и что ты хочешь стать мучеником.

Я взглянул на нее с яростью.

- Ты что, спятила?

- Почему? Ведь ты должен держаться Коллингхемов, в твоей жизни это самое важное, верно? Ты все делал ради этого. Ты не имел ни малейшего намерения давать такие показания; только когда ты услышал, что я должна предстать перед судом, тебя начала мучить совесть. Я очень тебе благодарна, Билл, но я вовсе не требую каких-либо благородных жестов с твоей стороны.

В этом была вся Анжелика! Снова то же самое! Упрямая, как мул, она одна на свете имела право быть мученицей. И вдруг я перестал ее ненавидеть, потому что она уже не имела надо мной никакой власти и не могла быть для меня искушением. Теперь я был свободен от нее, она стала просто одной из многих женщин - неумных, беспокойных, исполненных наилучших, но никогда не реализуемых намерений, - которые в сущности являются женщинами и ничем более.

- Здесь не о чем спорить, - сказал я. - Сейчас я позову сюда Трэнта, ты возьмешь назад свое идиотское заявление о моем самооговоре и расскажешь ему правду.

Анжелика какое-то время стояла неподвижно, внимательно присматриваясь ко мне, как если бы видела меня впервые в жизни.

- Ты серьезно говоришь все это?

- Разумеется. Очень серьезно.

- Но… но я все еще не понимаю, почему…

Мне очень хотелось ответить: "Потому что тем самым я раз и навсегда вычеркну тебя из моей жизни". Но я этого не сказал. Я только спросил:

- Разве это важно, Анжелика?

- Может быть…

Вдруг все упрямство и высокомерие исчезли с ее лица. Слабым, чуть слышным голосом она сказала:

- Билл…

Я взглянул на нее, удивленный и растерянный, а она неожиданно быстро шагнула ко мне.

- Ах, Билл, теперь я могу тебе признаться, что ужасно боялась. Я была убеждена, что ты никогда не пойдешь на риск, чтобы помочь мне…

Ощутив прикосновение ее рук, которые некогда имели надо мной такую власть, которые даже теперь вызвали во мне идиотскую реакцию, я сказал, чувствуя, как во мне пробуждается страх:

- Бога ради, Анжелика! Неужели ты считаешь, что я сделал это in-за любви к тебе?

Она резко отстранилась от меня, как если бы я ударил ее по лицу. Ее улыбка угасла, а на лице проявились замешательство и смущение.

- Я думала… Когда ты это сказал… Тогда почему ты решил рассказать все Трэнту?

- Потому, что хочу спокойно смотреть на себя в зеркало, - ответил я. - И еще хочу спокойно смотреть в лицо Бетси, не чувствуя себя законченной дрянью.

Я знал, что сказанное мной для нее ужасно; но я знал и то, что должен поступить ужасно, чтобы уйти от этой трогательной, но совершенно ложной интерпретации ею всего, что между нами возникло. Но когда я это сказал, облегчение и удовлетворение, которые я должен был обрести в этой путаной ситуации, куда-то ушли. Все, что теперь должно было произойти, стало пустым, тщетным, унылым.

Спина Анжелики сгорбилась; теперь она казалась старой и измученной. Она сказала очень тихим голосом:

- Я… я-то думала, сидя там, в камере, что уже упала на самое дно… А ведь я только теперь начинаю туда скатываться!

Она взглянула на меня.

- Ладно, вызови Трэнта. Я скажу ему все, что ты хочешь. Никогда не предполагала, что люди делают подобные вещи просто ради какой-то абстракции. Склоняю перед тобой голову. Ты самый благородный из всех мучеников, каких я знала в своей жизни.


Глава 17

Я вышел из комнаты. Обратился к стоявшему в коридоре полицейскому, чтобы он попросил лейтенанта Трэнта прийти сюда. Когда полицейский ушел, я остался в коридоре, так как даже мысль о том, что я снова окажусь один на один с Анжеликой, казалась мне невыносимой. Я вошел в комнату вместе с Трэнтом и тут же объявил ему, что Анжелика готова подтвердить мои показания. Через минуту в комнату вошел полицейский с машинкой для стенографирования. Трэнт велел мне подождать в коридоре, пока Анжелика будет давать показания. Затем он вызвал еще одного полицейского, который спустя некоторое время вышел из комнаты вместе с Анжеликой. Они прошли мимо меня и исчезли за поворотом коридора. Анжелика на меня даже не взглянула, я тоже старался избегать ее взгляда. Затем я вошел в комнату и еще раз повторил свои показания, которые полицейский отстучал на машинке. Это длилось не особенно долго, хотя мне казалось, что я нахожусь здесь уже века.

После ухода полицейского я спросил:

- Ее освободят сейчас же?

- Это не так просто, дорогой мистер Хардинг. Сперва нужно собрать все показания. Я полагаю, что мисс Ходжкинс подтвердит ваши слова. Я должен с ней увидеться.

Он должен еще раз допросить Элен! Я уже видел ее лицо, выражающее злобное удовлетворение: наконец-то ей представился случай разоблачить этого негодяя Хардинга. С этой минуты начнутся мои новые муки.

- Должен ли я вызвать ее сюда? - спросил я Трэнта.

- Нет, мистер Хардинг. Но мы можем вместе поехать к вам на квартиру.

Мы воспользовались полицейским автомобилем. Трэнт, погруженный в свои мысли, молчал, и это было мне на руку. Бетси, к счастью, была в своем офисе. Мы застали Элен одну в детской комнате. При виде нас она тут же встала, опустила глаза и приняла исполненную уважительности позу образцового и готового к сотрудничеству гражданина, ожидающего вопросов со стороны должностного лица.

- Вам, наверное, известно, мисс Ходжкинс, - начал Трэнт, - что некая Анжелика Робертс была задержана полицией в связи с убийством Джеймса Ламба. Эта особа была первой женой мистера Хардинга. Мистер Хардинг только что дал показания в полицейском управлении; он заявил, что вместе с мистером Коллингхемом склонил вас утаить правду в отношении событий той ночи, когда было совершенно преступление.

Элен взглянула на Трэнта, потом на меня и спросила:

- Склонил утаить правду, вы говорите?

- Мистер Хардинг показал, что мисс Коллингхем вообще не была в его квартире в тот вечер и что это Анжелика Робертс находилась здесь, когда было совершено убийство. Если говорить точнее, он показал, что вы застали их ин флагранти [На месте преступления (лат.)]. Вы, конечно, понимаете, как это важно для Анжелики Робертс, и вам не нужно опасаться, что изменение ваших первоначальных показаний повлечет какие-нибудь неприятности для вас. Я хочу от вас одного: чтобы вы сказали правду!

По лицу Элен разлился горячий румянец. Я ожидал увидеть в ее глазах блеск злорадного удовлетворения, но не обнаружил ничего подобного. Она была только удивлена и смущена.

- Простите, господин лейтенант, но мне кажется, что я плохо поняла вас. Мистер Хардинг показал, что?…

Она оборвала фразу, не закончив ее, и замолчала, переплетая пальцы. Трэнт терпеливо повторил ей все с самого начала. Когда он закончил, Элен взглянула на меня, как если бы не поняла, о чем идет речь. Взгляд этот был предельно искренним.

- Я еще раз прошу простить меня, господин лейтенант, но я в самом деле не понимаю, о чем говорит мистер Хардинг. Мисс Дафна была здесь. Какие в этом могут быть сомнения, если я сама подавала ей ужин. А если речь идет о другой женщине и… других обстоятельствах… то если даже кто-то здесь и был… то я ничего об этом не знаю и никого чужого не видела.

Какое- то мгновение я не верил собственным ушам, но длилось это только мгновение. Потому что я сразу сообразил, что именно этого и следовало от нее ожидать. Чувствуя, как меня охватывает бешенство, я обратился к Трэнту:

- Она лжет, и это совершенно ясно. Мистер Коллингхем подкупил ее, пообещав привезти сюда из Англии ее больную племянницу. Элен боится, что если она скажет правду, мистер Коллингхем откажется от своего обещания.

После моих слов румянец на лице Элен стал еще заметнее, в то время как Трэнт не выразил ни малейшего удивления.

- Это правда, мисс Ходжкинс?

Ответом ему был поток слов:

- Да, мистер Коллингхем доставит сюда мою племянницу самолетом, на операцию. Но делает он это потому, что всегда был благородным и великодушным. Мне трудно передать, как добры ко мне все Коллингхемы - и миссис Хардинг, и мисс Дафна, все! Но чтобы на основании этого заявлять, что мистер Коллингхем подкупил меня, чтобы я утаила правду, - это чересчур! Как будто мистер Коллингхем в состоянии сделать что-нибудь подобное! - Она обратилась ко мне с выражением уязвленного достоинства. - Я… Я так старалась, чтобы заслужить одобрение! А в результате…

От негодования у нее перехватило горло, и последние слова она произнесла невразумительно.

- Следовательно, вы утверждаете, что в показаниях мистера Хардинга нет ни слова правды?

- Разумеется! Именно это я утверждаю. Никогда в жизни на меня так не клеветали! Если бы не миссис Хардинг, если бы не это милое дитя, то…

Она подняла руки, обтянутые накрахмаленными рукавами и спрятала в них лицо.

- Отлично. Благодарю вас, мисс Ходжкинс. Пока это все.

- Но, лейтенант! - воскликнул я.

- На сегодня этого достаточно.

Он вышел из детской, а я последовал за ним в гостиную, разъяренный и возмущенный.

- Но ведь вы не верите в то, что она говорила! Вы не можете быть столь наивны!

Трэнт сел на ручку кресла и сказал совершенно спокойно:

- Дело не в том, верю ли я в это или нет, мистер Хардинг. Важно то, что она не подтвердила ваши показания. Если вы хотите, чтобы я при расследовании опирался на ваши показания, вы должны поискать какого-нибудь другого свидетеля.

- Мои слова подтверждает Анжелика Робертс!

- Я не сказал бы, что этого достаточно. До сих пор Анжелика Робертс все отрицала. Она изменила показания только после разговора с вами, который длился достаточно долго, чтобы вы могли условиться с ней обо всем. А кроме того, такого рода изменения в показаниях ей полезны, не так ли?

Это был полный абсурд! Но ведь не могло же все так кончиться!

- Полагаю, вы еще ничего не говорили об этом жене?

- Конечно, нет.

- Вы будете должны придумать что-нибудь другое. - Трэнт сидел на ручке кресла и наблюдал за мной. Его лицо выражало легкий интерес и ничего, кроме этого. - Ну а лифтер, например? Вы говорили, что Анжелика Робертс пришла к вам с чемоданом. Вы живете на пятом этаже, значит, она должна была воспользоваться лифтом.

Я вспомнил слова Анжелики в тот вечер, когда она явилась ко мне: "Я поднялась наверх пешком. Подумала, что будет лучше, если лифтер не увидит меня".

- Нет, - ответил я, - она поднялась наверх пешком.

- На пятый этаж? Почему?

- Она сочла, что так будет лучше. Не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее здесь в такое позднее время.

- Ага… понимаю, - сказал Трэнт.

И вдруг, в этом зыбком кошмаре, мне пришел на ум Пол. И мне сразу стало легче. Пол знает обо всем.

- На следующий день после убийства я разговаривал об этом с моим другом, Полом Фаулером.

- В самом деле?

- Если мы пригласим его сюда и он повторит все то, что я говорил только что, этого будет достаточно?

- Я очень прошу вас пригласить его.

Я позвонил Полу и попросил, чтобы он немедленно приехал. Как обычно, он был готов исполнить любую мою просьбу.

- Конечно, я сейчас же буду у тебя! Надеюсь, что не произошло ничего плохого?

- Приезжай поскорее!

Не прошло и двадцати минут, как он уже звонил в дверь - веселый, улыбающийся, беззаботный. Моя преувеличенная радость при его появлении еще раз высветила всю парадоксальность ситуации: ведь теперь я должен был бороться за каждый шаг на пути, ведущем не к спасению моей жены, а к гибели.

- Пол, это лейтенант Трэнт. Анжелика арестована и должна будет предстать перед судом…

- Извините, - коротко прервал меня Трэнт. - Садитесь, пожалуйста, мистер Фаулер, обратился он к Полу.

- Охотно, лейтенант.

- В связи с убийством Джеймса Ламба мистер Хардинг дал определенные показания. Он утверждает, что на следующий день после смерти Ламба обо всем подробно рассказал вам. Не пожелаете ли вы повторить то, что тогда услышали?

Пол бросил на меня быстрый взгляд.

- Все в порядке, Пол. Расскажи лейтенанту всю правду!

- Всю правду? - Пол повернулся к Трэнту с несколько растерянным выражением лица. - Я обожаю говорить правду, лейтенант, это мое хобби. Но… о чем именно я должен говорить?

- Правда ли то, что мистер Хардинг посетил вас на следующий день после убийства?

- Очень может быть. Билл всегда заглядывает ко мне, когда у него есть время.

- И он говорил что-нибудь при этой встрече о себе и Анжелике Робертс?

- Ой-ой! - Пол сделал дурашливую мину и начал с преувеличенной озабоченностью чесать затылок. - Я действительно того, или это мне только кажется? Билл… и Анжелика? Да разве Билл виделся с Анжеликой после ее приезда в Нью-Йорк?

В конце концов я мог пережить предательство Элен. Уже в ту минуту, когда она отказалась подтвердить мои показания, я понял, что не мог ожидать от нее ничего другого. Преданность великому Си Джей непременно должна была перевесить желание унизить столь незначительную особу, как я. Но то, как вел себя сейчас Пол, превысило мои силы. Я не мог его понять. Совершенно выбитый из колеи, я смотрел на честное, искренне смущенное лицо Пола.

- Боже мой, Пол! Говори правду! Неужели ты не понимаешь, что это единственный способ спасти Анжелику?!

Пол смотрел на меня, и в его голубых глазах отражалась глубокая преданность.

- Побойся Бога, Билл, почему ты меня не предупредил? Разумеется, я сделал бы все, что в моих силах. Впрочем, ты и сам об этом великолепно знаешь. Но, к сожалению, я не умею читать чужие мысли, а свой магический хрустальный шар оставил дома. Я…

- Вы не понимаете, о чем говорит мистер Хардинг, не так ли? - прервал его Трэнт.

- Что за черт!… Лейтенант, вполне возможно, что он что-то мне говорил, а я… Люди обычно рассказывают мне о самых разных вещах, а я это в одно ухо впускаю, а в другое выпускаю. - Он взволнованно подался вперед. - Но Билл абсолютно прав, утверждая, что это не Анжелика убила Ламба. Это ясно и ежу! Анжелика - последняя особа на свете, которую можно было бы заподозрить в подобном! Признаюсь вам, что полиция доводит меня до отчаяния. Почему вы всегда все делаете наоборот? Ведь Ламб был законченным негодяем, разве не так? Он жил, а точнее паразитировал за счет Анжелики, а в последнее время перебрался на Коллингхемов. Такие типы всегда имеют врагов. Ламб, по всей вероятности, шантажировал кого-то, да, наверное, не одного, а десятки людей. А потому для полиции самым простым было бы…

- Пол, - прервал я его отчаянно. - Скажи же ему!

Пол глуповато взглянул на меня, а потом отвел глаза куда-то в сторону. Воцарилось долгое, неловкое молчание. Наконец Трэнт встал и сказал:

- Все в порядке, мистер Фаулер! Я сожалею, что побеспокоил вас. Пока что мне нечего больше вам сказать.

Пол встал со все той же несчастной, покаянной миной. Никогда в жизни ни на одном человеческом лице я не видел столь невинного удивления… разве что у Элен. Кошмар, в котором я оказался, продолжался.

- Не уходи пока, Пол. Я хочу, чтобы ты остался и объяснил лейтенанту…

- Если мистер Хардинг хочет, чтобы вы остались, то я лично ничего против этого не имею. Однако я хотел бы прежде поговорить с мистером Хардингом с глазу на глаз. Не оставите ли вы нас на минуту одних, мистер Фаулер?

- Конечно, конечно, я останусь с тобой, Билл, если ты этого хочешь. - Пол направился к двери, но, не дойдя до нее, приостановился и обернулся. - Мне ужасно жаль, - бросил он в мою сторону, - жаль и тебя и Анжелику. Но… что может сделать такой парень, как я, если случилось то, что случилось?

Он вышел и закрыл за собой дверь.

- Позвольте мне поговорить с ним, - обратился я к Трэнту. - Одна минута, и я добьюсь… я уговорю его сказать правду.

- Я убежден, что вы сумеете его уговорить. Видно, что он очень предан вам. Когда вы объясните ему, в чем дело, он подтвердит все.

- Но он лгал!

- Я уже один раз слышал это от вас. Мисс Ходжкинс лгала, потому что ее подкупил мистер Коллингхем. С какой целью или по какому поводу лжет теперь мистер Фаулер?

- Потому что он… он вбил себе в голову, что должен меня спасти. Он прекрасно понимает, чем мне это грозит со стороны Коллингхема и моей жены. Пол решил, что для меня будет полезней, если подозрение падет на Анжелику. Если бы вы только позволили…

- Ваш друг весьма усердно защищает вас, мистер Хардинг…

В его голосе не было даже тени иронии, а только констатация факта. Но его непоколебимое спокойствие и упорное отбрасывание всего, что не является конкретным фактом, доводили меня до бешенства. В конце концов я сам произнес слова, которые он до сих пор не счел нужным сказать мне:

- Вы мне не верите, лейтенант? Да?

- Я этого не сказал. Я убежден, что вы рассказали правду об отношениях, связывающих мисс Коллингхем с Ламбом; я даже склонен поверить, что ее не было здесь в ту ночь, когда было совершено убийство. Я верю в это хотя бы потому, что вы не стали бы опровергать ее алиби, если бы оно было подлинным. Вполне возможно также, что мисс Ходжкинс была, как вы утверждаете, подкуплена Коллингхемом для подтверждения этого злополучного алиби. Но если говорить об Анжелике Робертс…

- Ладно, - прервал я его. - Но тогда скажите мне одно: зачем, черт побери, я стал бы лгать? Зачем стал бы призывать сюда свидетелей, зная, что они будут опровергать мои слова? С какой целью стал бы я валить алиби мисс Коллингхем и признаваться в таких вещах, как попытка изменить жене с другой женщиной, если не…

- Дорогой мистер Хардинг, - спокойно прервал меня Трэнт. - Знаете ли вы, сколько лиц обращается в полицию, чтобы признать себя виновными, всякий раз, когда на Манхэттене совершается убийство или другое серьезное преступление? В среднем в совершении одного преступления признаются четыре человека. Всего неделю назад в Бронксвилле была убита молодая девушка. И что же? Какой-то директор банка, расположенного на Мэдисон-авеню, признался, что это он ее убил. А он никогда в жизни ее не видел!

- Бог мой, но ведь это же психи! - крикнул я.

- Я не сказал бы этого обо всех. И к тому же… вы ведь не признаетесь в совершении убийства.

- Так зачем же мне говорить неправду?

- Вы спрашиваете, зачем вам лгать? По очень простой причине…

- А именно?

- Потому что вы любите свою первую жену. Пожалуй, это мгновение было для меня самым тяжелым. До сих пор я, хотя и знал, чем мне все это грозит, не верил, несмотря на упорное противодействие Элен и Пола, что это идиотское недоразумение может длиться долго. Я знал правду, и мне казалось очевидным, что когда я эту правду открою, все сразу постигнут и примут ее. Однако теперь, глядя на Трэнта, сидящего передо мной со столь присущим ему выражением всеведения, я начал смотреть на дело с его точки зрения. Когда-то я считал, что он безгранично наивен; однако оказалось, что он ловок и расчетлив. И в этом состояла вся трудность. Он не хотел принять мою версию, поскольку его собственная была во сто крат убедительней. И почему он должен был мне верить, коль скоро все свидетельствовало против Анжелики; даже я, который мог ее защитить сразу же после ареста, медлил со своими показаниями до сегодняшнего дня… И, вдобавок ко всему, он, как и Анжелика, мотивировал мое поведение самыми правдоподобными побуждениями… и столь же ложными. Любовь к Анжелике!

Я должен был взглянуть в глаза действительности. Здание лжи было сконструировано мной так солидно, что теперь я был не в состоянии развалить его. Мой широкий жест позволил лишь пошатнуть выдуманное Си Джей алиби Дафны. А если говорить об Анжелике, то для нее ситуация не изменилась ни на йоту.

Я искоса посматривал на Трэнта, не ощущая даже гнева, который должна была бы вызвать моя беспомощность.

- Вы считаете, что Анжелика Робертс виновна, да? - спросил я.

- Так считает окружной прокурор. И начальник полиции тоже. Даже с учетом того, что вы сказали мне о мисс Коллингхем, все обстоятельства однозначно свидетельствуют против Анжелики Робертс за исключением, разумеется, этих ваших новых показаний, которые вы дали только что.

- Неужели вы, полицейские, не обладаете ни малейшей гибкостью мышления? Почему эти новые показания, данные мной сегодня, должны быть показаниями ложными? Почему вы готовы пренебречь ими только потому, что у вас возникла бессмысленная идея, будто я продолжаю любить Анжелику? А я люблю мою жену! Анжелика для меня всего лишь вторгшийся в мою жизнь человек. Я говорю это не потому, что хочу защитить себя, а потому, что это правда. Да, я сделал это только сейчас, это правда, но лишь потому, что был слишком большим трусом, чтобы сделать это раньше. Почему вы не хотите приложить немного усилий, чтобы поверить мне? Или моя версия настолько неправдоподобна? Поинтересуйтесь Дафной Коллингхем - не потому, что ее можно будет заподозрить в убийстве, но потому, что она может что-то знать. Анжелика невиновна. Я полагаю, что суд над невиновной особой не должен доставить вам особого удовольствия?

Трэнт смотрел на меня со своим обычным спокойствием. Если бы он хоть раз разозлился, вспылил!

- Не требуете ли вы от меня слишком многого, мистер Хардинг? Вы сказали, чтобы я поинтересовался мисс Коллингхем, но вы не выдвинули против нее никаких обвинений, у вас нет никаких улик. И вообще вы не подозреваете ни одно конкретное лицо. Больше того, вы утверждаете, что она не может быть виновной, не усматриваете каких-либо мотивов к совершению преступления со стороны мисс Коллингхем. Просто возникла ситуация, когда она может ославить себя и своего отца, а коль так, то нет ничего удивительного в том, что они хотели бы, чтобы об этом никто не узнал. Я отнюдь не являюсь гениальным детективом, я просто человек, который выбрал себе профессию полицейского и у которого - как и у вас - есть шеф. Так сложилось, что мой шеф - это начальник полиции. И он случайно дружит с мистером Коллингхемом. Начальник полиции уже звонил мне. Он пожелал, чтобы все, насколько это возможно, держалось в тайне; мы не должны допускать публикации материалов, указывающих, что Анжелика Робертс имеет что-то общее с семейством Коллингхемов. Это доказывает, какими возможностями располагает мистер Коллингхем и как далеко простирается его влияние. А теперь поразмыслите, что будет со мной, если я Бог знает по какому поводу, только на основании ваших не подтвержденных свидетелями показаний начну вдруг обвинять мистера Коллингхема в подкупе свидетелей и позволю, чтобы газетчики наперебой выкрикивали: "Мистер Коллингхем пытается вывести свою дочь из дела об убийстве, - утверждает его зять!" Или вы вправду надеетесь, что я - только потому, что вы этого хотите, - поверю, что женщина, против которой свидетельствуют все улики, невиновна? Я очень сожалею, мистер Хардинг. При расследовании криминальных дел я всегда стараюсь подходить к людям беспристрастно, по-человечески. По этому поводу мои коллеги даже подшучивают надо мной. Однако все на свете имеет пределы. Я постараюсь как можно деликатней и тактичней допросить мисс Коллингхем еще раз. Я наверняка сделаю это. Я привык расследовать и анализировать все так долго, пока есть что расследовать. И, хотя это может показаться вам странным, проявляю при этом некоторую гибкость ума. Я хотел бы вам кое-что посоветовать: возможно, что вы говорите правду, но это уже ваше дело; однако если это только и исключительно благородный жест странствующего рыцаря, то отстранитесь от этого, прежде чем встретитесь с серьезными неприятностями. Я человек исключительно терпеливый, но ни окружной прокурор, ни мой шеф такой терпеливостью не обладают. Если вы и дальше будете так поступать, то откроется, что вы не опознали кольцо с дельфином, укрывали подозреваемых и даже способствовали бегству вашей жены из Нью-Йорка. И поскольку ваш тесть не заступится за вас - а в том, что он поведет себя именно так, можно не сомневаться, - вы будете вовлечены в процесс как соучастник. Поэтому вам следует хорошенько подумать, прежде чем сделать следующий шаг. Подумайте о сыне и о вашей теперешней жене.

Трэнт изрек это поучение как многоопытный, седовласый проповедник. А я чувствовал, что готов убить его.

- Да, и еще одно, мистер Хардинг. Вы узнали от меня, что я могу и что не могу сделать. Если то, что вы сообщили об Анжелике Робертс, правда, то я прошу вас помнить, что вам незачем обращаться ко мне, пока вы не будете располагать достаточными доказательствами. Но если, несмотря ни на что, вам удастся их добыть, то я буду восхищен, потому что - боюсь, вам снова будет трудно в это поверить, - я люблю, чтобы правда выходила на свет, а справедливость побеждала.

Он протянул мне руку. В уголках его губ таилась улыбка.

- Но… Впрочем, думаю, что пока этого будет достаточно!

Я пожал протянутую мне руку - в конце концов, какая разница? Спокойно, как если бы это было для него нормальным завершением обычного допроса, он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.


Глава 18

Злость была бесполезным оружием в борьбе с лейтенантом Трэнтом. Она просто не производила на него никакого впечатления. Оставался, однако, еще Пол, на которого я мог выплеснуть свое негодование. Я вышел из комнаты и обнаружил Пола в нашей спальне - он сидел на кровати. При виде меня он вскочил с покаянной миной на лице. Прежде чем я успел произнести слово, он рассыпался в извинениях. Он заявил, что заботился исключительно о моем благе. Он пришел к заключению, что меня слишком заносит и что он обязан спасти друга от него самого. Он проникновенно объяснил мне, что, с моей стороны, было безумием нарываться на гнев Си Джей и ссориться с Бетси. Анжелика невиновна. Процесс лишь маячит где-то в далеком будущем. Анжелика взяла все на себя добровольно, а немного неприятностей ей, в конце концов, не повредит. Конечно, когда-нибудь… может быть…

Я еще раз прослушал те самые аргументы - старые, потертые - которые использовал и я сам, и Анжелика, и которые когда-то казались мне столь убедительными. Теперь они, однако, вообще перестали быть аргументами.

- По какому праву, черт возьми, ты считаешь, что можешь распоряжаться моей судьбой? - спросил я, охваченный яростью.

Пол улыбнулся своей искренней, обезоруживающей улыбкой.

- Ну… потому что я тебя люблю, старого дуралея! Как вам это нравится! Я буду равнодушно наблюдать, как ты пилишь себе горло бритвой, да еще и помогать тебе в этом деле? - Он помолчал, глядя на меня с сокрушенным выражением лица. - Наконец, я должен был подумать и о себе. Потому что я, точно так же, как и ты, зависим от Си Джей и от Бетси, а Коллингхемы - да спасет нас от них Бог - не слишком податливы в отношении глубоких рефлексий и многоумных объяснений. Если бы я присоединился к твоему крестовому походу и бегал бы по улицам Манхэттена с криками "Долой Си Джей Коллингхема, гнусного обманщика", как ты думаешь, что стало бы с моей должностью? Или ты хочешь, чтобы Сандра торговала яблоками на углу улицы?…

- Но ведь ты же не зависишь от своей дурацкой должности! - прервал я его, так как всегда был убежден, что Пол, как последний из Фаулеров, обладает солидным состоянием.

Пол взглянул на меня с нескрываемым удивлением.

- О мой бедный мечтатель! - вздохнул он. - Ты и вправду считаешь, что богатства Фаулеров сохранились в неприкосновенности? О, этот маленький золотой запас уже давно трансформировался в норки. А я представляю почтенную старую Маму - Фонд исключительно ради огромных финансовых возможностей, с ней связанных. Кроме зарплаты, которую выплачивает мне Фонд, на моем банковском счете нет и ломаного гроша.

Только тут я понял, что им руководствовали исключительно личные мотивы и страх за собственную шкуру, что и он, подобно Элен, являлся лишь одним из наемников Коллингхема. Моя злость переросла в отвращение, хотя я вполне сознавал, что имею не так уж много прав презирать его. Давно ли я стал таким благородным рыцарем без страха и упрека?

И мне расхотелось пинать Пола. Он никогда не претендовал на роль героя. А кроме того, он всегда был искренне ко мне привязан. В отношении этого у меня не было никаких сомнений.

- Билл! - сказал он взволнованно. - Извини меня, но я понятия не имел, что ты придаешь этому такое значение.

- Ну, ладно, ладно!

- Я уже забыл, как чувствует себя человек в первую минуту, когда становится подлецом, - продолжал Пол, - но еще не освоился с этим состоянием. Зови этого попа и скажи ему, что все в порядке. Пусть дьявол заберет все это! Я готов подтвердить твои показания. Считай меня раскаявшимся грешником.

Я чувствовал, что он говорит искренне. Мое старое чувство симпатии к нему воротилось с удвоенной силой, но одновременно перед моими глазами неотрывно стояла вся ирония моего положения.

- К сожалению, для этого уже слишком поздно, - сказал я. - Если говорить о Трэнте, то в его глазах я как свидетель уже покойник. Даже если ты повторишь ему все слово в слово, он все равно тебе не поверит! Разве что сделает пометку на полях дела, что ты человек с чувствительным сердцем, который готов сделать все для своего спятившего друга. И это вовсе не мое личное предположение - он сам мне это сказал, причем в самых недвусмысленных выражениях. Так что нет смысла идти на это.

По лицу Пола было видно, что он почувствовал облегчение.

- Ну что ж, в таком случае… - Он улыбнулся с необычным для него смущением. - В таком случае раб, пожалуй, вернется на плантацию, а?

- Иди.

- Ну, тогда будь здоров, Билл. Успешного тебе самоубийства!

Пол быстро вышел из комнаты, и я услышал его удаляющиеся шаги в коридоре.

Я сел на кровать и закурил. Я не ощущал злости ни к Полу, ни к Трэнту, ни даже к самому себе. Более того, теперь я мог взглянуть на эти невероятные события с холодной объективностью. Пугающе ясно видел я теперь все перипетии жизни, какую до сих пор вел я, вел Пол, вел Дейвид Маннерс - каждый, придавленный деспотизмом Си Джей. И почувствовал, что больше так жить не хочу.

Еще недавно я приветствовал бы такой оборот дела как благословение. Даже полиция советовала мне отступить и укрыться в безопасной норке. Меня пожурили, но мне ничего не грозило. Да, я должен признать, что был такой период, когда я услужливо поспешил бы последовать этому совету. Но теперь я не хотел так поступать!

И дело тут было не в Анжелике. Мне было жаль ее только потому, что она, не будучи виновной, оказалась затянутой в очень скверное дело. А в остальном я был к ней равнодушен. Все это я сделал только ради самого себя. Я припомнил как сквозь туман, что Анжелика сказала мне что-то в этом смысле, а я ее высмеял. Однако это почему-то зацепилось в моей памяти. Если жизнь не сможет ничему научить человека, то лучше бы ему не жить совсем. Так вот, в течение нескольких последних очень тяжелых дней жизнь, наконец, чему-то научила меня. Теперь, например, я знал, что не хочу быть вице-председателем по делам рекламы, потому что Си Джей одарил меня этой должностью в награду за самую большую ложь в моей жизни. Я не хотел принимать любовь Бетси, если она будет опираться на ложь. Я не хотел, чтобы Рики прятался в таком зловонном убежище, каким стал теперь мой дом. Я не хотел быть ни Дейвидом Маннерсом, ни Элен Ходжкинс, ни, наконец, Полом Фаулером.

Коль скоро судьбой было предопределено, что на каком-то этапе я смог взглянуть на себя объективно, я знал, что теперь для меня возможен лишь один путь: работать локтями и выкрикивать во весь голос правду, чтобы в конце концов люди - хотя бы потому, что они устанут и им надоест слушать меня, - мне поверят. Я четко знал, как буду поступать дальше. Прежде всего я должен отказаться от всего, на что не имел права и что к тому же теперь совершенно не представляло для меня интереса. Я пойду к Си Джей и заявлю ему, что обманул его и намерен публично признаться в этом. Затем я откажусь от занимаемого поста и расскажу все Бетси. Если она оставит меня, то ничего не поделаешь… Тогда я останусь один. Теперь, когда я видел все ясно, а не в кривом зеркале, я был почти уверен, что Бетси меня не оставит. Если она действительно такая, какой я ее считаю, она поймет меня, поймет, что только спасая любой ценой Анжелику, я смогу вновь обрести порядочность, смогу быть достойным ее, Бетси, мужем. А потом, когда я закончу все это, мы сможем жить, основываясь на честных принципах. Я найду себе где-нибудь работу, подальше от развращающих милостей Си Джей. Мы начнем новую, честную жизнь.

Я взглянул на часы. Было только три тридцать. Наверное, я еще застану Си Джей в его офисе. Если я хочу что-то предпринять, я должен действовать быстро.

В кабинете Си Джей я провел целый час. Впрочем, он уже все знал от Элен. Я мог бы догадаться, что она немедленно, как только я выйду, бросится к телефону, чтобы доказать Си Джей, что в ее лице он имеет самую покорную, самую верную, самую преданную рабыню на свете.

Странно, но факт: если человек решит воспротивиться чему-то, чего он до сих пор боялся, то страх и ужас вдруг исчезают. Си Джей был куда хуже, куда более агрессивен и намного мстительней, чем я предполагал. Он выходил из себя, рычал, грозил мне кулаками. Он заявил, что когда полиция будет взвешивать мои показания, то на одну чашку весов лягут мои слова, а на другую - его и Дафны. Вывод он предоставил сделать мне. Уж не полагаю ли я, что начальник полиции, его старый, испытанный друг, поверит мне? И вообще, кто я, собственно, такой? Человек без роду и племени, прощелыга которого он по доброте душевной вытащил из канавы! Я законченный идиот, если считаю, что после этого я найду где-нибудь работу. Он меня… Он будет меня преследовать, куда бы я не подался, он доведет меня до тюрьмы! Вот судьба, которая постигнет меня от его руки. Если я осмелюсь произнести хоть слово кому-нибудь из газетной братии, то он знает отличных психиатров… А если мне кажется, что я смогу жить за счет Бетси, то вскоре мне предстоит убедиться, что адвокаты сумеют оспорить завещание матери Бетси. Когда же все эти угрозы не принесли результата, он ударился в сентиментальный тон ранимого, снисходительного тестя… Как мог я причинить такое зло бедной, маленькой Дафне?

- Послушай, Билл. Ты человек умный и разговариваешь сейчас с тоже разумным человеком. Если ты считаешь, что твоя зарплата низка, я тебе прибавлю… и это будет солидная прибавка. Разреши мне позвонить Трэнту и сказать, что ты просто пережил потрясение, потому что ты же был когда-то мужем этой женщины…

Все это вместе было постыдно и одновременно смешно. И не больше. Я чувствовал себя так, как будто слушал человека совершенно иного культурного склада, например, вождя племени людоедов или малайского охотника за головами…

Когда я выходил из кабинета, он снова впал в бешенство и рычал так громко, как только мог. Проходя мимо стола его секретарши, я заметил, что она смотрит на меня с нескрываемым ужасом. Это было то самое выражение, которое очень часто появлялось на лицах всех работников Коллингхема и которое я надеялся больше никогда не увидеть. Я искренне молился об этом в душе.

- Мистер Хардинг! - спросила секретарша. - Бога ради, что вы ему сказали?

- Я сказал ему "прощайте". И это все, - ответил я. Прощайте!

Это слово показалось мне чудесным! На обратном пути домой я наслаждался его вкусом. Я уже не был вице-председателем по делам рекламы. Теперь я никем не был - только самим собой. Я чувствовал себя моложе по меньшей мере на десять лет. Все вокруг каким-то чудесным образом изменилось. Теперь, после разговора с Си Джей, даже перспектива разговора с Бетси не была такой страшной. Напротив, она даже казалась мне желанной. Наконец-то рухнет разделяющий нас барьер. Сегодня вечером мы снова станем мужем и женой - в первый раз за много, много недель.

Когда я вошел в квартиру, в холле были Элен и Рики. Видимо, они только что возвратились с послеобеденной прогулки. При виде меня Элен покраснела и поспешно начала тянуть мальчика в детскую. Однако он крикнул: "Добрый день, папа!" и, вырвавшись из ее рук, бросился ко мне. Я поднял его вверх. Элен постояла немного, взглянула на меня и удалилась в детскую. Рики обвил мою шею руками.

- Знаешь, папа, у меня теперь есть друг по имени Безил. Смешное имя, правда?

Держа Рики перед собой и гладя на его торжественно серьезное личико, я подумал с радостным подъемом: "Слава Богу, скоро уже не будет никаких Элен и никаких великолепных апартаментов с изысканной детской. Будем только мы: я, моя жена и мой сын". Мне вспомнилась Элен в длинной ночной рубашке и переброшенной через плечо косой. "Что-то разбудило Рики", - сказала она, стоя возле дивана надо мной и Анжеликой. Под впечатлением этого воспоминания я вдруг спросил мальчика:

- Рики, ты помнишь ту даму, которую я как-то приводил в детскую, когда ты спал?

- Ты говоришь, папа, о той ночи, когда я проснулся в два часа, потому что мне вырвали зуб?

- Да, именно о той ночи. Ты можешь вспомнить ее, эту даму?

- Ну… она… - Рики с глубокой сосредоточенностью накрутил на палец прядь моих волос. - Конечно же, я помню. Это была та моя мамочка, правда? Та, которая была у меня, прежде чем мы перебрались сюда.

И тут я почувствовал, что сама судьба решила помочь мне. Потому что казалось невероятным, что Рики смог узнать Анжелику спустя три года после того, как она ушла от нас. И все же он узнал ее. Вспомнил. И не только это: он вспомнил, сколько раз прокуковала тогда кукушка. И день, когда ему вырвали зуб - эту дату так легко будет проверить по записи в регистрационном журнале дантиста. День… час… Значит, у меня есть свидетель. Я держу его в своих руках. Все выйдет по-моему!

Я чувствовал, как меня охватывает возбуждение. И тут за моей спиной прозвучал щелчок ключа, поворачивающегося в замке. Я повернулся, не выпуская из рук Рики.

На пороге стояла Бетси. При виде нас ее лицо осветила теплая улыбка.

- Ну-ну, - сказала она. - Я вяжу, что вся семья собралась, чтобы приветствовать меня!


Глава 19

"Сейчас! Сейчас я расскажу ей все!" - подумал я.

Рики выскользнул их моих рук и подбежал к Бетси, которая наклонилась к нему, чтобы поцеловать его своим торопливым, почти отчаянным поцелуем - казалось, она каждый раз, видя его, боится, что кто-то может украсть мальчика.

- Билл, мой дорогой, будь так добр, принеси мне что-нибудь выпить. У меня сегодня был адский день в Фонде. Я переоденусь и сразу же вернусь.

Она вышла, держа за руку малыша, который уже начал рассказывать ей о своем новом приятеле Безиле. Я пошел в гостиную, чтобы приготовить мартини. Ожидая Бетси, я испытывал нервное напряжение, но чувство это в какой-то мере было приятным - оно напоминало волнение, испытываемое актером перед премьерой, укрощенное осознанием того, что бегство ничего не даст, тогда как оставшись на месте, я могу приобрести многое.

Бетси вошла в комнату с улыбкой на лице. Она переоделась в зеленое платье, в котором выглядела молодой и посвежевшей.

- Ну, - сказала она, - где мой коктейль?

Я подал ей стакан, и она поцеловала меня в знак признательности.

- Билл, дорогой, ты не знаешь, что ударило в голову Элен? Когда я вошла в детскую, она рванула оттуда, как вспугнутая серна. Не думаешь ли ты, что это имеет что-то общее с маленькой Глэдис? Может, с ней что-то плохое?

- Нет, - ответил я. - Дело тут не в Глэдис.

Бетси села на диван и, неторопливо потягивая коктейль, взглянула на меня.

- Значит, ты знаешь, в чем дело? - спросила она.

- Да. Знаю.

В этот миг мне неожиданно пришла в голову мысль, на которой я, пребывая в настроении великого морального возрождения, до сих пор не задерживал внимания. А ведь Си Джей, наверное, уже никогда не выдаст субсидию Фонду Бетси, а может даже, в своей коварной мстительности захочет его уничтожить! Это был бы серьезный удар для Бетси… второй чувствительный удар. Я отдавал себе отчет в том, чем будет для Бетси правда, которую она от меня услышит, а стыд за мое поведение по-прежнему отравлял мне всю радость предполагаемого искупления вины. Бетси присматривалась ко мне, слегка наморщив лоб, как если бы она была чем-то удивлена.

- Билл, в чем, собственно, дело?

- Ты помнишь, Бетси, как когда-то сказала мне, что не желаешь, чтобы я ограждал тебя от неприятных вещей, случающихся в жизни?

- Конечно, помню, Билл. Но в чем дело? И это… это имеет какую-нибудь связь с Анжеликой?

Тот факт, что первой особой, пришедшей ей на ум в связи с чем-то неприятным, была Анжелика, еще раз подтвердил мне, как глубоко укоренились в сознании Бетси неуверенность и страх перед моей бывшей женой. Я снова почувствовал угрызения совести; меня охватила злость на самого себя, что в сочетании с любовью и сочувствием к Бетси создало странный хаос в моем сердце.

- Да, - сказал я, - это связано с Анжеликой.

- Значит ли это, что она должна будет предстать перед судом?

- Да, но не это самое важное. И не об этом я хотел говорить с тобой, Бетси. Однако прежде чем приступить к делу, я хотел бы объяснить тебе одно. Я знаю, о чем ты думаешь, и поэтому хочу ответить тебе на это ясно и определенно. Я не люблю Анжелику, я не питаю к ней никаких чувств. Я хочу тебе это сказать, хотя слова эти, может быть, и не звучат достаточно убедительно…

Она поставила коктейль на столик и встала. Лицо ее, белое, как полотно, странно сжалось.

- Ты веришь мне, правда?

- Говори, Билл. Скажи мне, что случилось?

- Сегодня после полудня я около часа провел в кабинете твоего отца. Я отказался от поста, который занимаю.

- Отказался от… Но что общего имеет это с Анжеликой?

- Я отказался потому, что должен был сказать Си Джей, что не могу продолжать лгать относительно алиби Дафны. Видишь ли, Анжелика должна предстать перед судом главным образом потому, что не может представить никакого алиби. А ведь у Анжелики алиби есть, причем несокрушимое. В два часа, то есть тогда, когда Джейми был убит, Анжелика была со мной в этой квартире. Сегодня днем я отправился на Сентрс-стрит и рассказал все Трэнту.

На Бетси было страшно смотреть. Не потому, что она была близка к обмороку - страшны были нечеловеческие усилия, которые она прилагала, чтобы владеть собой.

Она сказала сухим и бесстрастным голосом:

- Но ведь ты вообще ее не видел… Даже не знал, что она в Нью-Йорке. Ты сам говорил, что она взяла с Джейми обещание…

Я подошел к ней и положил обе руки на ее бессильно опустившиеся плечи.

- Я не говорил тебе об этом, хотя хотел, честное слово, хотел все тебе рассказать, а потом откладывал со дня на день. Но теперь, Бетси, поверишь ли ты мне, если я скажу тебе правду? Действительно поверишь? Если я еще раз поклянусь, что совершенно равнодушен к Анжелике?

- Прошу тебя… - сказала она, отстраняясь от меня. - Прошу тебя, скажи мне. Я хочу все знать.

Я рассказал ей обо всем, что произошло, начиная с моей первой, случайной встречи с Анжеликой и до переломного момента, когда она явилась ко мне в нашу квартиру. Я не скрыл ничего. Потому что только теперь я увидел вое в надлежащем свете и все понял. Я даже смог признаться ей в моих иллюзорных эмоциях, вызванных давними воспоминаниями, даже в последнем унизительном эпизоде, когда нам помешала Элен. Я знал, что пришло время извергнуть из себя все это. Ибо мы переживали истинный кризис нашего супружества. Я должен был объяснить все.

Все это время Бетси не присела ни на минуту; она стояла возле дивана, неестественно выпрямившаяся, неподвижная, и смотрела на меня. Я чувствовал облегчение и тревогу - облегчение, так как я, наконец, срывал слой за слоем наросшую корку лжи, и тревогу, потому что я не знал, как Бетси это примет. По ее лицу я ничего не мог прочесть. Оно было каменным, непроницаемым лицом спартанца, лицом, нетипичным даже для Коллингхемов, которых с колыбели научили считать, что жизнь трудна и враждебна и что это необходимо переносить. Теперь и я тоже стал частью этого враждебного мира, противостоящего ей. В эти минуты я ненавидел себя больше, нежели когда-нибудь до сих пор.

- Я хотел тебе все рассказать, - продолжал я. - После этого эпизода с Элен я ощутил такое отвращение к себе, что поклялся признаться тебе во всем сразу же после твоего возвращения из Филадельфии. Но потом произошло это убийство, мне позвонил Си Джей, так что я, не успев сориентироваться, уже был втянут в сети лжи в связи с этим алиби Дафны. Бетси… можешь ли ты меня понять? Всю мою глупость… гнусное мое поведение? Ты можешь?

И вдруг напряженность на ее лице начала таять; с безмерным облегчением я увидел, что она улыбается.

- Бедняга! - сказала она.

- Я вовсе не бедняга! - бурно отреагировал я. - Я просто не слишком ловкий, довольно ординарный подлец.

Мне хотелось подойти к ней, обнять ее, но я был слишком пристыжен и унижен. Я ощущал мелодраматичность происходящего, и все же я не мог сейчас подойти к ней, потому что… не чувствовал себя достойным ее.

Бетси очень серьезно и без улыбки спросила:

- И как же принял это папа?

- Он осыпал меня угрозами, какие только смог выдумать.

- Но ты сам отказался от должности, ты не позволил, чтобы он тебя вышвырнул?

- Конечно, нет. Я отказался сам.

- По крайней мере, хоть этому я могу порадоваться. В сущности, ты никогда не относился к людям, которые умеют есть из его рук. По этой причине я всегда очень тревожилась о тебе и чувствовала угрызения совести - ведь в это тебя втянула я.

- Пожалуй, Си Джей перестанет финансировать твой Фонд, - вдруг сказал я.

- Ты думаешь, мне было приятно ползать перед ним на коленях, вымаливая каждый цент? Я не нуждаюсь в нем. Справлюсь сама, без него.

Несмотря на все эти заверения, я знал, что Бетси в отце нуждается. Всю жизнь она упорно старалась снискать его одобрение и признание. Но теперь она была готова отвергнуть все это ради меня. Я смотрел на нее с чувством, близким к страху, и одновременно с восхищением. "Вряд ли кто-нибудь еще может похвастаться такой женой", - подумал я.

- Ты хорошо поняла все, что я сказал тебе об Анжелике? - спросил я еще раз.

Ее стакан все еще стоял на столе. Она отпила глоток и поставила стакан на прежнее место.

- Да, Билл, я поняла. Когда женщина так прекрасна, как Анжелика…

Ее голос прервался. Видя, куда ее повело, я быстро подошел к ней и обнял ее за плечи.

- Нет, это не то. Это не имеет ничего общего с красотой. Это просто воспоминания молодости. Мне было жаль ее, она оказалась в такой передряге… и тогда…

- Билл, - прервала меня она, - прошу тебя, не будем больше говорить на эту тему…

Несколько мгновений Бетси всматривалась в мое лицо, но тут же отвела взгляд. Я притянул ее ближе и поцеловал. Она на миг застыла в моих объятиях, а потом расслабилась. Все снова было хорошо, а мое счастье и благодарность не имели границ.

Спустя минуту Бетси отстранилась от меня и сказала:

- Только одну вещь я не могу понять. Ведь Анжелика не выложила полиции всю правду, когда была арестована?

- Нет. Она не хотела поставить меня в затруднительное положение.

- Не хотела ставить тебя в затруднительное положение… Но теперь ее освободят?

- Не так сразу. Когда сегодня днем я сказал Трэнту правду, он не поверил мне.

- Не поверил?

- Я знаю, что это звучит парадоксально, но, видишь ли, Анжелика сначала противоречила моим показаниям. А потом, когда я препроводил Трэнта сюда, к нам, Элен также отказалась подтвердить мои слова. Разумеется, она боялась Си Джей - и за себя, и за маленькую Глэдис. Ну, а потом Пол… он поступил точно так же, как и Элен; а ведь он знал все об этом деле с самого начала. Но Трэнту он заявил, что я ничего не говорил ему об Анжелике.

Бетси резко повернулась ко мне.

- Пол не подтвердил твои слова?

- Но ведь ты же знаешь его. Он счел, что должен оградить меня от неприятностей. К тому же он боялся Си Джей. Пол полагал, что Трэнт с самого начала ведет себя очень скептично. И его действительно можно обвинить в этом. Трэнт вбил себе в голову, что я выдумал все это, чтобы спасти Анжелику, потому что я ее люблю. Он сказал, что не может опираться на мои показания, пока я не буду располагать убедительными доказательствами.

Если бы я не был так ослеплен обретенным счастьем и душевным покоем, я обратил бы внимание на то, что с Бетси что-то происходит. Однако я ничего не заметил.

- Но все будет хорошо, - продолжал я. - Я убедился в этом только что, перед самым твоим приходом, когда разговаривал с Рики. Оказалось, что я все же имею свидетеля. В ту ночь я повел Анжелику в спальню Рики. Днем он был у дантиста, и ему вырвали зуб. Когда мы были в его комнате, кукушка в часах прокуковала два. Рики помнит все это и также помнит Анжелику. Он назвал ее своей "той мамочкой", с которой жил раньше, прежде чем…

- Билл! - Это был почти крик. Я смотрел на нее, очнувшись внезапно от эйфории, в которую впал. Лицо ее стало серым, губы сжались в тонкую прямую линию. - Ты что, намерен втянуть во все это Рики?

- Но, Бетси…

- Ты, наверное, свихнулся! Ведь он маленький ребенок! Ему только шесть лет! Тащить его в полицию с какой-то неправдоподобной, явно отрепетированной заранее историей! Ты до смерти напугаешь ребенка!

- Но, Бетси, ведь это единственный способ спасти Анжелику!

- Спасти Анжелику! Это единственное, что тебя интересует, не так ли? Рики в расчет не идет! Ты не задумываешься над тем, как это отразится на ребенке. Он до конца жизни будет помнить, что его мать сидела в тюрьме за убийство. Если ты препроводишь его к Трэнту и все пойдет дальше нормальным путем, Рики должен будет давать показания на процессе как свидетель. И это никогда не сотрется из его памяти! Никогда!

Бетси по-настоящему была в ярости. Но не это вышибло меня из равновесия, а выражение ее глаз, полных отчаяния и предчувствия катастрофы. Как мог я не подумать, что через Рики нанесу ей удар в самое чувствительное место? Как мог быть таким идиотом, чтобы к той правде, которую она должна была выслушать, добавить еще и это?

Я протянул к ней руки, однако она резко отстранилась и опустилась на диван.

- Иди! - крикнула она. - Делай, как считаешь нужным. Я не в состоянии запретить тебе это. Это твой сын… твой и Анжелики. Не мой…

Если бы Бетси принадлежала к несдержанным женщинам, этот писклявый, почти истеричный голос не произвел бы на меня такого страшного впечатления. Конечно же, она была права в отношении Рики и процесса. Мне это вообще не пришло в голову, поэтому я с болью в сердце сказал:

- Бетси, мне ужасно неприятно, поверь мне! И мне очень тяжело, но, как я говорил, это единственный способ спасти женщину, которая ни в чем не виновата.

- Ни в чем не виновна? Как я могу быть уверена, что она невиновна?

- Но, Бетси, дорогая, ведь я говорил тебе, что… Боже мой! Уж не подозреваешь ли ты, что я выдумал все это?

Бетси взглянула на меня; она уже овладела собой, но лицо ее было подобно холодной каменной маске.

- Я не знаю, выдумал ли ты это или нет. В конце концов это не имеет значения. Жаль, однако, что ты лгал мне…

- Лгал?…

- Жаль, что ты говорил, что любишь меня. Какое-то время мне казалось, что это правда. - Взяв со стола стакан, она тупо смотрела на него. - Может быть Анжелика невиновна, а может, и виновата. Может быть, ты выдумал всю эту историю, а может, нет. В одном только я уверена. Впрочем, я всегда об этом знала. Я старалась обмануть себя - временами мне это даже удавалось. О да! Ты восхищаешься мной! Считаешь, что я идеальная жена и мать, но единственная женщина, которую ты любишь, это Анжелика…

И она подняла стакан как бы в ироническом тосте.

Стоя у дивана и глядя на Бетси, я вспоминал слова Анжелики, сказанные ею сегодня утром: "Я-то думала, что уже упала на самое дно… А ведь я только теперь начинаю туда скатываться…". Эти слова столь же успешно можно было отнести и ко мне. Как оказалось, бить себя в грудь, повторяя "меа кульпа" [Моя вина (лат.)], - это еще не все. Исповедь еще не означает отпущения грехов. Это лишь начало познания себя. Пройдут годы, прежде чем я сумею выплатить свой долг Бетси. В самом мрачном настроении я сел рядом с ней на диван.

- Дорогая…

- Ну, ладно, ладно… Это не твоя вина, - сказала она. - Не думай, что я осуждаю тебя за это. Я как-нибудь привыкну…

- Но, Бетси…

В этот момент появилась наша кухарка и сказала, что обед на столе.

Бетси, взглянув на нее, ответила приветливо и спокойно:

- Спасибо, Мэри.

Она встала, взяла свой стакан и с такой же вежливой улыбкой обратилась ко мне:

- Коктейли мы заберем с собой в столовую, ладно?


Глава 20

Когда мы ели, Бетси сохраняла спокойствие и приветливость. Присущее ей самолюбие требовало, чтобы она вела себя именно так. Самолюбие и гордость были теми чертами, которые я особенно ценил в ней. Но именно они заставили меня сейчас еще сильнее почувствовать, как должна она страдать.

После обеда я пытался снова вернуться к нашему разговору, но она категорически отказалась говорить об Анжелике. Но во всем остальном она была вполне благоразумна. Не упрекнула меня ни в чем, не угрожала, что бросит меня. По собственной воле, без каких-либо принуждений заявила, что я, конечно, должен буду устроить встречу Рики с Трэнтом, так как это мой долг. Однако она говорила о мальчике, как о некой абстракции, а когда, подавая ей кофе, я коснулся ее ладони, она постаралась незаметно убрать свою руку. Мне казалось, что нас разделяет стена. Однако я был убежден, что она ведет себя так не для того, чтобы меня наказать; она просто замкнулась в себе, так как произошло то, чего она всегда больше всего боялась: Бетси Коллингхем, эта дурнушка, обреченная исключительно на благотворительные дела, опять проиграла.

Когда кофе был выпит, она сразу же встала.

- Пожалуйста, извини меня, у меня ужасная мигрень. Будет лучше, если я лягу. - Она даже заставила себя улыбнуться. - Тебе, наверное, следует сейчас позвонить Трэнту и договориться, в котором часу завтра ты привезешь Рики. О его детском саде не беспокойся, я позвоню туда утром и предупрежу, что он не придет.

Она вышла, оставив меня одного. Как мне хотелось побежать за ней, схватить за плечи и сказать, что пусть вое дьяволы заберут Анжелику! И что я не буду втягивать в это дело Рики, и пусть все останется, как есть… Но я не мог так поступить. Я чувствовал, что и Бетси первой не согласилась бы на это. Я сделал выбор, и теперь не время отступать!

Я позвонил на Сентрс-стрит. Трэнта не было, и мне посоветовали, чтобы я искал лейтенанта в его отделе. Но и там его не застал. Однако как только я назвал свою фамилию, мне дали его личный телефон. Мне показалось, совершенно неправдоподобным, что Трэнт, как любой нормальный человек, имеет свою квартиру и свою частную жизнь. Он сам поднял трубку. Я начал рассказывать ему о Рики. Он слушал, ни разу не прервав меня. Когда я кончил, он сказал:

- Вы отдаете себе отчет в том, что делаете, мистер Хардинг? Если окружной прокурор решит передать дело в суд, ваш сынишка должен будет давать показания как свидетель.

- Да. Я отдаю себе в этом отчет.

Он помолчал немного. Мне показалось, что он хочет сказать еще что-то. Но он только бросил устало:

- О'кей. Привезите его завтра утром на Сентрс-стрит. Около половины десятого.

- Хорошо.

- Спокойной ночи.

Какое- то время я ходил по комнате - мне не хватало смелости идти спать. Вскоре, однако, я осознал всю бессмысленность хождения из угла в угол и пошел в спальню. Бетси оставила включенной ночную лампу с моей стороны кровати; сама она лежала на боку с закрытыми глазами. Однако я знал, что она не спит. Вид ее бледного, несчастного лица потряс меня до глубины души. Я разделся в ванной, выключил свет и лег рядом с ней. Нервное напряжение, в котором она находилась, было почти осязаемым. Импульсивно, хотя я и знал, что эту пропасть мне не преодолеть, я протянул к ней руку. Она резко вздрогнула и сказала:

- Нет, Билл. Нет…

Ее голос был пронзительным, руки отталкивали меня. Какое-то время я лежал возле нее, такой же напряженный и, может быть, такой же несчастный, как она. Потом встал и отправился в комнату для гостей. Я долго не мог заснуть. Я уговаривал себя, что все как-нибудь устроится. Когда показания Рики у Трэнта будут позади, я снова сумею вернуть Бетси ее семейное счастье. Я найду другую работу, мы выставим Элен, переберемся в маленькую квартиру. Начнем новую жизнь, и тогда я буду давать Бетси то, что до сих пор она давала мне. Наши теперешние страдания - временные.

Однако меня все время преследовал образ Рики, дающие свидетельские показания. А напротив, на скамье подсудимых, сидит его мать. Когда я, наконец, заснул, мне приснилась Анжелика. Она шла ко мне, протягивая руки, со счастливым лицом. "Я не была безумной, когда так любила тебя…". Она обняла меня своими руками, которые вдруг начали менять цвет и форму, постепенно превращаясь в отвратительные черно-зеленые щупальца, затягивающие меня куда-то в темноту.

Проснулся я в восемь и почему-то начал с того, что застелил постель. Бетси в спальне уже не было. Я оделся и пошел в детскую. Я намеревался сказать Элен, чтобы она оставила меня наедине с Рики. Однако в этом не оказалось необходимости, так как при виде меня Элен улетучилась. Рики уже позавтракал, он сидел за столиком и махал ножками. В эту минуту я чувствовал себя палачом.

- Доброе утро, Рики, - сказал я. - Мы пойдем с тобой к одному человеку, которому ты расскажешь о своей той мамочке.

- А зачем?

- Потому что он хочет что-то о ней узнать.

- А когда мы пойдем?

- Сейчас.

- Но ведь я иду в садик.

- Нет, сегодня ты в садик не пойдешь. Это ведь будет здорово - разок вместо садика пойти на прогулку, не так ли?

- Нет, - ответил он.

Тем не менее мои слова он воспринял совершенно спокойно, без какого-либо протеста. Я помог ему надеть пальто, а когда мы уже были в дверях, он спросил:

- Мамочка тоже пойдет с нами?

- Нет, только я и ты.

- А почему?

- Потому что у нее сегодня другие дела.

- И у меня тоже Я должен был идти в садик, а вот не иду. Можно мне взять с собой ламу?

- Конечно, - ответил я.

В такси, отвозившем нас на Сентрс-стрит, я еще раз навел разговор на ту ночь и Анжелику. Рики повторил все так же, как и в первый раз. Он знал, что его ждет какой-то человек, который будет задавать ему вопросы. Все это его совершенно не заинтересовало, так что, когда мы прибыли на место, он даже не спросил, куда мы приехали.

- Здесь очень много полицейских, па, - сказал он.

- Да.

- Значит, здесь не нужно ничего бояться, а?

- Пожалуй, да.

Один из полицейских провел нас по лабиринту коридоров в какую-то унылую комнату. Рики, крепко прижимая к себе плюшевую ламу, сел на стул.

Вскоре появился Трэнт, спокойный и бодрый, но без улыбки на лице. Было видно, что присутствие Рики сковывает его, что он не знает, как вести себя с детьми. Я подумал, что он, видимо, вообще не умеет с ними общаться, и эта его беспомощность даже доставила мне удовольствие.

- Папа сказал тебе, почему мы хотели, чтобы ты сюда пришел?

- Да, - ответил Рики.

- Я хочу попросить тебя ответить на несколько вопросов.

- Ладно.

- Приводил ли папа в твою комнату какую-то даму однажды ночью, когда ты был в постельке?

- Да, приводил. Это была моя та, прежняя мамочка.

- Ты спал, когда она вошла в комнату?

- Да… Но я проснулся, правда, папа?

- Да, - ответил я.

- А ты уверен, что это тебе не приснилось?

- Что мне не приснилось? - повторил Рики. - Да мне такие вещи никогда не снятся… Мне снятся слоны или ламы… а иногда даже белки.

Трэнт, казалось, несколько смешался.

- И ты знаешь, который час был тогда, когда твой папа с этой дамой вошли в комнату?

- Было два часа. Я еще никогда в жизни не просыпался ночью в два часа. А два часа было потому, что так сказала кукушка: она выскочила и прокуковала два раза. Кукушка красная, а часы зеленые… и в ее домике есть окна и дверка, правда, папа?

- Да, - подтвердил я, не спуская глаз с лица Трэнта.

- А когда это было?

- В тот день мне вырвали зуб. - Рики серьезно смотрел на Трэнта над головой ламы. - Это был большой, огромный зуб, и я сказал о нем моей мамочке. Я сказал: "А мне сегодня вырвали зуб", но ей это вроде бы было неинтересно. Она вдруг вышла из комнаты, правда, папа?

- Да, - подтвердил я снова, а потом обратился к Трэнту: - Вы можете позвонить дантисту и проверить, когда у него был Рики. Это было именно в тот день.

Трэнт сидел неподвижно и смотрел на ребенка.

- Ты говорил об этом кому-нибудь? - спросил он после паузы.

- О да, говорил, - ответил малыш. - Я говорил Элен. Я спросил у Элен, почему моя мамочка пришла и сразу же ушла… и почему она не живет с нами. А Элен ответила, что у меня теперь другая мамочка, и она лучше прежней. А мама может быть только одна.

Ага, значит, он даже говорил об этом Элен. Этого я не знал. И это очень убедительно свидетельствовало о том, что ее показания были ложными. Я испытующе взглянул на Трэнта, но его лицо, как всегда ничего не открыло мне.

- А если бы ты еще раз увидел эту даму, ты узнал бы ее? - спросил он мальчика.

- Конечно, узнал бы, - с жаром заявил Рики. - А вы нет?

Трэнт внезапно встал и снял мальчика со стола.

- Пойдем со мной, - сказал он, не глядя на меня. Если вы хотите, то тоже можете пойти с нами, мистер Хардинг, - добавил он.

Мы прошли в другую комнату побольше. За столом сидел полицейский. Трэнт что-то ему сказал, и полицейский тут же вышел. Спустя несколько минут он привел четырех молодых женщин и Анжелику. Трэнт отлично проявил себя. У всех женщин были темные волосы, все они были примерно того же возраста, что и Анжелика, такого же роста и похоже одеты. Полицейский расставил их у стены. Анжелика даже не взглянула ни на меня, ни на Рики.

- Ну, Рики, - спросил Трэнт, - видишь ли ты здесь эту даму?

Не колеблясь ни секунды, Рики подошел к Анжелике и сказал:

- Хэлло!

Анжелика наклонилась и подняла его.

- Хэлло, Рики, - сказала она. Рики показал ей свою ламу.

- Это лама, - объяснил он. - Она из Перу. И если ее разозлить, она может плюнуть прямо в лицо. Только не моя, а настоящая.

Я повернулся к Трэнту, наслаждаясь этой горькой победой.

- Ну? - спросил я тихо.

Трэнт кивнул полицейскому, и тот начал выводить женщин. Анжелика опустила малыша на пол.

- Ты уже должна идти? - спросил он.

- Да.

- Ну… тогда до свидания.

Анжелика покинула комнату вместе с остальными женщинами, а Трэнт, Рики и я прошли по коридору в какую-то комнату, где за столом сидели пять или шесть детективов. Трэнт сказал мальчику:

- Посиди здесь минутку один, я должен поговорить с твоим папой.

Мы вернулись в первую комнату, и Трэнт уселся за большим пустым столом. Все прошло неожиданно удачно, и я немного приободрился. Рики опознал Анжелику в присутствии нескольких свидетелей. А ведь этого достаточно для ее освобождения. А если это так, то ему не придется быть свидетелем в суде, против чего так горячо протестовала Бетси и что стало причиной разлада между нами.

Трэнт смотрел на меня. Его губы приоткрылись в слабой усмешке.

- Ну что ж… мистер Хардинг, - сказал он, я должен извиниться перед вами.

- Теперь вы мне верите?

- Конечно. Я верю, что Анжелика Робертс была в вашей квартире в два часа той ночи, когда было совершено убийство.

- И благодаря Рики мы можем доказать, что Элен лгала, не так ли?

- Да, мистер Хардинг. По всей вероятности, вы сможете это доказать.

- А значит… значит, вы можете приказать немедленно освободить Анжелику?

Улыбка на лице Трэнта угасла.

- Окружной прокурор позвонил мне сегодня утром и сказал, что определен срок начала процесса. Суд начнется через неделю.

Я смотрел на него, не понимая, в чем дело.

- Но ведь вы только что слышали, что говорил Рики! Бог мой, или вы до такой степени боитесь их? Или великий Коллингхем начал на вас давить?

- Мистер Коллингхем звонил начальнику полиции минимум двадцать раз. Звонил он и окружному прокурору. Он заявил им, что вы являетесь опасной особой с неустойчивой психикой и что вы мстите ему за то, что он вышвырнул вас с занимаемой должности в связи с профессиональной непригодностью и некомпетентностью. Он готов созвать целую армию первоклассных врачей-психиатров, которые докажут, что ни одно ваше слово нельзя принимать всерьез. Но… - Он сделал паузу. - Но не это является причиной. Настоящая причина не имеет ничего общего с вашим тестем; она связана с тем, что я узнал вчера вечером уже после того, как вы звонили мне.

Лицо Трэнта было лишено какого-либо выражения.

- Когда судебный врач установил, что смерть наступила между половиной второго и половиной третьего ночи, он руководствовался тем, что труп лежал возле горячего калорифера. Вчера вечером я пришел к выводу, что ваше свидетельство обеспечивает для Анжелики Робертс алиби на два часа ночи. А потом мне вдруг пришла в голову вот какая мысль: очень странно, что в квартире Ламба калорифер был так сильно нагрет в четыре часа утра. Я занялся этим вопросом и убедился, что никому не пришло в голову допросить смотрителя дома. С этой целью я отправился на место… и хорошо сделал. Оказалось, что в ту ночь, когда было совершено убийство, смотритель навещал свою дочь. Там он немного выпил и ушел от нее только в третьем часу. Вернувшись домой - это было примерно в половине четвертого, - он увидел, что печь погасла уже несколько часов назад. Смотритель этот, что случается не часто, был человеком обязательным; он немедленно разжег печь, и именно поэтому, когда полиция нашла труп, калориферы были такими горячими. Но только каких-нибудь полчаса, не дольше. До этого они были холодными, в связи с чем в квартире было прохладно, а это, разумеется, меняет состояние дела. Когда я уведомил об этом судебного врача, он заявил, что в таком случае Ламб был убит между одиннадцатью тридцатью и часом. Окружной прокурор, разумеется, читал ваши показания и показания Анжелики Робертс. В свете новых обстоятельств он пришел к заключению, что ее алиби на два часа ей не поможет, потому что преступление было совершено в другой час.

Я слушал Трэнта, и мне казалось, что стены комнаты обрушиваются на меня.

- Но ведь Анжелика позвонила мне из аптеки, которая находится по соседству с моим домом, в двенадцать часов. До того она должна была пройти пешком не менее сорока кварталов. Значит, она никак не могла быть поблизости от квартиры Ламба в одиннадцать тридцать.

- Это вы так утверждаете, мистер Хардинг. Впрочем, возможно, что и она так говорила. Но почему вы уверены, что она не приехала на такси? Вы должны отдавать себе отчет в том, что это заявление совершенно голословно. Я очень сожалею, мистер Хардинг. Вы действительно сделали все, что было в ваших силах… Но…

Он снова взглянул на свои руки с той самой сосредоточенностью, которую я подметил у него при первой нашей встрече.

- И еще об одном я хотел бы с вами поговорить. Окружной прокурор и начальник полиции предоставили мне завершение этого дела, и, должен признаться, мне очень льстит их доверие. Теперь оказалось, что ход процесса поставлен в зависимость от вас. Перед вами два пути. Выбор, как я уже сказал, зависит только от вас.

Взгляд его глаз, остановившихся теперь на моем лице, был тверд, как сталь.

- Итак, первый путь. Вы будете и дальше прилагать все усилия, чтобы спасти обвиняемую. Никто не в состоянии удержать вас от этого. Но позвольте мне, по крайней мере, обратить ваше внимание на последствия, которые эти действия повлекут за собой. Прежде всего вы должны будете отказаться от всех попыток вывести из судебного разбирательства мисс Коллингхем. Все, разумеется, выйдет наружу и немедленно будет подхвачено прессой. Процесс начнется в назначенный срок, причем и вы и ваш сын выступите как свидетели защиты. Я знаю, какое фатальное влияние может оказать на ребенка участие в процессе, на котором его мать обвиняют в убийстве. Он является единственным свидетелем с вашей стороны, и хотя его показания не могут поддержать алиби Анжелики Робертс, мне кажется, что вы захотите этим воспользоваться. Вы покажете, что она пришла в вашу квартиру чуть позже двенадцати, причем все время шла пешком - с Западной Десятой улицы - и несла с собой чемодан. Чтобы подкрепить это утверждение, вы не будете иметь ничего, кроме собственных слов. Следовательно, вы должны будете убедить присяжных исключительно силой своего красноречия. Он снова взглянул на свои руки.

- Скажу вам искренне, мистер Хардинг, это дело не будет легким. Прокурор будет иметь на своей стороне мистера Коллингхема, который использует все, что только могут сделать деньги и колоссальное влияние, чтобы дискредитировать вас. Но не только это. С той минуты, когда алиби мисс Коллингхем будет официально аннулировано, мисс Ходжкинс уже не будет иметь повода лгать. Иными словами, если вы захотите опереться на показания вашего ребенка, мистер Коллингхем, несомненно, будет настаивать, чтобы мисс Ходжкинс сказала все, и суд узнает, что через несколько часов после убийства она, мисс Ходжкинс, поймала вас с поличным. Вы будете заклеймены как неверный муж, а когда получит огласку ваше дальнейшее поведение, то ни у кого не останется сомнений, что вы безумно влюблены в свою первую жену и делаете все, что в ваших силах, чтобы ее спасти. Прокурор может даже обвинить вас в соучастии и заявить, что вы умышленно организовали все так, чтобы Анжелика Робертс пришла к вам после совершения убийства, дабы таким способом обеспечить себе алиби. Ему будет легко убедить суд и присяжных, что вы послужили обвиняемой ширмой, что она использовала вашу любовь и ваше ослепление. И я должен сказать вам, мистер Хардинг, что если вы выберете этот путь, то шанс вашей тактики защиты на успех я оценил бы как один на миллион, а может, даже меньше. Я уже упоминал о фатальных последствиях, которые все это может иметь для вашего сына. Нет необходимости говорить, каким мучительным унижением будет это для вашей жены, если дело получит широкую огласку. Что же касается вас, то я думаю, что вам не легко будет найти какую-нибудь работу после этих событий.

Он говорил так тихо, что я с трудом мог расслышать его слова.

- Вот, что ждет вас, мистер Хардинг, если вы будете упорно продолжать идти этим путем. Ну, а второй путь… он совсем прост. Вы признаете, что потерпели поражение. Вы позволяете, чтобы процесс шел без участия вас и вашего сына. Похождения мисс Коллингхем вообще не получат огласки. Мы не выдвинем в отношении вас никаких обвинений. И… насколько я могу судить, мистер Коллингхем готов даже принять вас обратно на работу или, если вы того пожелаете, он гарантирует обеспечение вас равноценной должностью где-нибудь в другом месте. Вот то, о чем я должен был проинформировать вас по просьбе начальника полиции и окружного прокурора. Мы не имеем ни малейшего намерения влиять на ваше решение. И, наконец, скажу вам открыто, что в эту минуту эти господа вдвоем ожидают в окружной прокуратуре моего телефонного звонка: я должен сообщить им о принятом вами решении.

Я слушал, что он говорит, хотя вообще-то это было необязательно. С первой минуты, когда он упомянул об изменении заключения судебного врача, я понял, что Анжелика могла меня обмануть. Она могла приехать на такси. Могла позвонить мне по телефону исключительно для того, чтобы создать столь необходимое для нее алиби. А значит, все мои усилия бесцельны! Для того ли я поломал свою карьеру и измучил жену, чтобы в конечном счете оказаться недоумком, которого убийца без труда обводит вокруг пальца. Меня охватила страшная депрессия, а вместе с ней и сильнейшее искушение. Ведь существует и другой выход, правда, трудный и страшный для меня. Си Джей все еще ждет, пряча за пазухой самую заманчивую из возможных взяток. Если я признаю, что Анжелика виновна, я смогу отступить, и жизнь моя будет продолжаться так, как будто ничего не случилось. А чтобы мое самолюбие не слишком страдало, меня переведут на равноценную должность куда-нибудь в другое место.

Но я не принял во внимание одно: сидя так вот напротив Трэнта, я сильнее всего ощущал ярость - непримиримую ярость, обращенную на Си Джей за его бесчестную уверенность, что все люди, и я в том числе, продажны, на тактичную, безликую нейтральность Трэнта, даже на Бетси за то давление, которое оказывало на меня ее страдание. Хватит подталкивать меня то в одну, то в другую сторону! С этой минуты я сам буду принимать решения о каждом моем шаге, я все буду делать собственными руками и на свой счет. К дьяволу апокалиптические пророчества Трэнта об ожидающем меня будущем. Я не хочу позволить им зарезать меня своими подозрениями, усомниться в невиновности Анжелики! Ведь я знал, хотя упорно не хотел признаться в этом, что с минуты своего ареста Анжелика делала все, чтобы защитить меня. Если в ту ночь она пришла ко мне, чтобы обеспечить себе алиби, то почему же она не старалась им воспользоваться? И разве истина всегда должна быть сложной? Почему хоть раз она не может быть простой? А если истина проста…

- Я могу увидеться с ней? - спросил я Трэнта.

- Конечно, - ответил он вставая. - Я предполагал, что вы этого захотите. Она вас ждет.

Он подошел к двери и отворил ее. В коридоре стоял полицейский. Трэнт обратился к нему:

- Проводите мистера Хардинга к обвиняемой.

Полицейский провел меня по коридору, открыл какую-то дверь и впустил меня в небольшую комнату. Анжелика сидела одна у столика. Полицейский запер за мной дверь.

Она встала. Она была измучена и выглядела очень скверно.

- Они сказали тебе об изменении времени смерти? - спросила она.

- Да.

- Значит, все напрасно. Ты не можешь мне ничем помочь. Ты и сам это понимаешь, разве не так? Твое выступление на суде было бы безумием.

Я хотел казаться безучастным, так мне было бы легче. Но не сумел. Я, наконец, понял: то, что мне пришлось из-за нее пережить, ничто в сравнении с ее переживаниями. Если бы тогда, в Клакстоне, она сказала правду обо мне, то, возможно, ее здесь вообще бы не было. По моей вине сидела она сейчас в камере, глядя, как ее все плотнее окутывают сети, угрожая смертью. Но даже теперь, в этот критический момент, она думала не о себе, а обо мне. Значит, она любит меня, или думает, что любит, или считает, что я ее люблю. В конце концов, какая разница? Только чудовище могло бы в таких обстоятельствах остаться безучастным и неблагодарным.

- Анжелика… - начал я. - Ты его не убила, правда?

- Нет, Билл.

- И всю дорогу с Десятой улицы до моего дома ты шла пешком, верно?

- Да. У меня не было денег. Едва хватило на телефон.

Я смотрел на нее и думал: что, собственно, со мной происходит? Ведь я знал ее лучше, чем Бетси. Несмотря на разделяющую нас теперь пропасть, мы ведь были когда-то настолько близки, насколько это возможно между двумя людьми. Я знал все ее слабости. Она всегда была безответственной, романтичной, упрямой и такой же непрактичной, как и ее отец. Но я так же хорошо знал и ее достоинства. В ней не было ни капли мстительности - она не могла бы убить муху, а тем более человека. И за что? За то, что она надоела ему. Это несовместимо с ее природой… И внезапно все показания, мнение прокурора, запутанные уловки Трэнта стали в моих глазах очевидной бессмыслицей.

- И я и Рики будем давать показания в суде, - сказал я.

- Но, Билл…

- Если они настолько глупы, что хотят судить невиновную женщину, то я не намерен стоять и поглядывать на это со стороны. Пусть они все катятся к дьяволу! Пусть все выйдет наружу!

Одновременно с волной гнева ко мне пришла новая мысль.

- Но я сделаю больше! Я найду того, кто совершил это преступление! Ведь должен же был кто-то его совершить! До сих пор никто как-то не подумал о такой мелочи. Если я открою, кто это сделал, отпадает необходимость в моем выступлении в суде… И вообще не будет никакого суда.

Анжелика стояла передо мной, слабая и безвольная, как если бы жизнь покидала ее. Странно, но беззащитность и уязвимость на ее лице вызвали во мне мысли о Рики. И меня захлестнула еще более могучая волна ярости. Все умеют кричать, как это ужасно; все умеют доказывать, что нужно уберечь от этого ребенка… Как можно допустить, чтобы бедное, впечатлительное махонькое дитя выступало в суде? А мать? Как насчет его матери?

- Анжелика, я это сделаю… Я найду убийцу! Поверь мне!… Все будет хорошо. Я найду его!

Я вернулся к Трэнту. Он даже не пытался дискутировать со мной, когда я заявил ему, что намерен выступить на суде. Он только улыбнулся своей спокойной улыбкой.

- Я ожидал, что вы примете такое решение. Я позвоню прокурору. С этой минуты вы уже не будете часто видеть нас. Зато вы вступите в контакт с защитником обвиняемой. Его фамилия Макджайр. Это отличный адвокат. - Он вынул из кармана листок и вручил его мне. - Вот его адрес. Я советую вам обратиться к нему без проволочек. Сейчас для вас время дороже всего. Вы помните, как пройти в комнату, где находится ваш сынишка? Уходя отсюда, зайдите за ним, пожалуйста.

Я почти не слушал его, так я был захвачен мыслями о Бетси и о том, как я ей все это расскажу. А потом вдруг заметил, что Трэнт протягивает мне руку. Я машинально пожал ее и сказал:

- До свидания, лейтенант.

- Прощайте.

Он на секунду сбросил с лица профессиональную маску и теперь выглядел как обычный человек. К улыбка его была почти человеческая.

- Но прокурор будет взбешен, - сказал он. - И вот что я еще хочу вам сказать, мистер Хардинг. Вы славный парень!


Глава 21

Мое решение родилось внезапно, под влиянием ярости. Но теперь, когда я возвращался с Рики домой, думая с беспокойством о предстоящем разговоре с Бетси, я пришел к выводу, что выступление в суде ничего не даст и только обнаружение настоящего убийцы может спасти всех нас. В самом ли деле это будет неслыханно трудно? У меня были определенные подозрения относительно особы, которую ожидал у себя Джейми, хотя Трэнт отнесся к этому без внимания. Может быть, что-нибудь знают Брауны? Вообще-то Трэнт их допрашивал, но он со своими упорными, направленными исключительно в одну сторону подозрениями мог проглядеть что-то важное. А кроме того, была еще Дафна. Если после всего, что произошло за вчерашний день, она захочет со мной разговаривать - в чем я сомневался, - она может дать мне какую-нибудь путеводную нить. Потому что мне абсолютно не за что было ухватиться, я схватился за эту возможность, как утопающий хватается за соломинку. Любой ценой я открою, кто убил Ламба. Я не допущу процесса. По крайней мере, я уберегу Бетси от этого последнего унижения.

Когда я вошел в квартиру, я не застал там Бетси, а я надеялся, что к моему возвращению ока уже будет дома. В результате предстоящее мне тяжкое испытание на некоторое время откладывалось. Я позвонил Макджайру и договорился с ним, что немедленно к нему приеду. У него я задержался на час. Это был молодой человек, вежливый и очень проницательный. Мое решение выступить на суде, он встретил с энтузиазмом, но и с недоверием. Однако когда я сообщил ему, что намерен найти преступника и рассчитываю на его помощь, его улыбка стала несколько натянутой и даже, я бы сказал, испуганной.

- Разумеется, мистер Хардинг, я сделаю все, на что способен, я приложу все старания. Конечно, вы можете попробовать сделать что-нибудь в этом направлении. Опасаюсь, однако, что вы вскоре сами убедитесь, что детектив-любитель только в криминальных романах добивается успехов, а в реальной жизни разоблачение преступника - это дело полиции. Пожалуйста, не относитесь легкомысленно к Трэнту. Что бы ни думали, что бы ни предпринимали высшие круги, он всегда будет держать глаза открытыми и не оставит без внимания ни одной улики. Уж я-то знаю его, он мой коллега по Принстону. Это, несомненно, лучший детектив в нашей полиции. Я искренне советую вам доверять ему.

Итак, я должен доверять Трэнту только потому, что он коллега Макджайра по Принстону! Я должен быт сразу догадаться, что он воспитанник этого заведения Это там, наверное, он научился совершать ошибки с умной миной на лице. Я еще раз взглянул в проницательные, полные профессионального энтузиазма глаза адвоката и вычеркнул его как возможного помощника из списка. Я получил от него адрес Браунов и отправился к ним.

Мистера Брауна я не застал, однако его жена была дома - маленькая, приятная блондинка, мучимая сильнейшим насморком. Когда я объяснил ей, что являюсь бывшим мужем Анжелики, она отнеслась ко мне доброжелательно и с сочувствием. Она подробно рассказала мне обо всем, но это было лишь детализированное повторение того, что Трэнт уже рассказывал мне и Коллингхему.

- Скажите, вам больше ничего не приходит в голову в связи с этим делом? - спросил я.

- Пожалуй, нет. Но мы с мужем постоянно разговариваем об этом. Мы убеждены, что Джейми договорился с кем-то встретиться и что это свидание было связано с денежным интересом.

- С денежным интересом?

- Видите ли… С тех пор, как он вселился в квартиру мамы, он не заплатил ни цента. Однако речь шла не о такой уж большой сумме, а мы к тому же полюбили этого парня; поэтому никто из нас не настаивал, чтобы он немедленно рассчитался с долгами. В тот вечер, когда мы приглашали его пойти с нами на вечеринку, он отказался, сославшись на это свидание, и сказал: "Вам лучше не искушать меня, так как ваша мама никогда бы вам этого не простила". Мы оба, муж и я, пришли к выводу, что он имел в виду квартплату, которую задолжал нам, и что в связи с этим свиданием рассчитывал на какие-то деньги.

Это было не много, но вое же кое-что… Кроме этого, миссис Браун ничего не смогла мне сообщить. Она проводила меня до самой двери.

- Желаю успехов, - сказала она на прощание. Не имея пока никакого дела, я позвонил Дафне.

Трубку поднял Генри; мне показалось, что он был очень удивлен, услышав мой голос. Я не питал особой надежды, что Дафна подойдет к телефону, однако она подошла.

- Билл, а ты, однако, нахал! Или ты не знаешь, что в доме тебя считают зачумленным?

- Я очень прошу извинить меня, Дафна. И ужасно сожалею, что так вышло с этим твоим алиби…

- Ага, значит, ты признаешь, что поступил по-свински, а? Я в курсе! Полицейские отчеты все прибывают и прибывают к папе: их на его столе уже целая стопка. Я слышала, что ты окончательно решил явиться на процесс и раскрыть все тайны, свои и папины, да и мои тоже, а потом все это поместят на первых страницах газет! И в наших краях я буду заклеймена как распутница!

Неожиданно она расхохоталась.

- Однако нужно признать, что ты крутой парень - начав дело, идешь до самого конца.

Раньше не раз бывало, что я ненавидел ее за пошловатое легкомыслие. Но в эту минуту я прямо-таки обожал Дафну.

- Я должен поговорить с тобой, - сказал я. - Ты согласишься встретиться со мной?

- Ну разумеется, дорогой Билл! После всего этого я просто влюбилась в тебя. Совершенно не понимаю, почему ты женился на Бетси, а не на мне! Где мы встретимся? В каком-нибудь клевом ресторане, где я могла бы выпить шампанского за твое здоровье, ладно?

Я пригласил ее в очень модный коктейль-бар, который Дафне нравился; к тому же он находился недалеко от дома Си Джей. Я приехал туда первым, а вскоре появилась и Дафна, ослепляя присутствующих норками и улыбками. Я заказал шампанское, Дафна подняла свой бокал.

- За здоровье первого человека, который не растекся перед папой! Да здравствуют скандалы! Я просто дождаться не могу, когда же я появлюсь на первых страницах газет. А теперь скажи, чем я могу тебе помочь. Это самое важное. Милый Билл, ведь я твоя союзница. Отважная женщина рядом с обреченным на поражение героем, которого все покинули!

Ее улыбка была искренней и очень дружелюбной. Это в равной мере и удивило меня, и потрясло. Я рассказал ей все о моем решении и упомянул о том, что, по моему мнению, Ламб оставил ее пьяной в квартире Анжелики потому, что у него было назначено свидание с кем-то другим. Она очень серьезно выслушала меня и заявила, что я, наверное, прав.

- Понимаешь, я тогда так надралась, что все происходящее казалось мне совершенно естественным. Но ты, вероятно, прав… Джейми должен был с кем-то встретиться, а я была тому помехой.

- А ты не догадываешься, с кем он должен был встретиться?

- Понятия не имею. Джейми был жутким вруном. Он всегда утверждал, что никого не знает в Нью-Йорке. Ни одной живой души, за исключением, разумеется, Сандры.

- Сандры?

- Ну да. Ведь они оба из одной местности в Калифорнии. После встречи у вас на вечеринке, они стали видеться постоянно.

- Но с какой целью?

- Если бы я знала! Как-то он сказал мне, что благодаря ей получит то ли место, то ли еще что-то такое.

- Место?

- Ну, может не дословно место, но во всяком случае что-то в этом роде. - Она снова захохотала. - Но, ради Бога, честный Билл, не подумай ничего плохого! Он с ней не спал. В этом я стопроцентно уверена.

В ее глазах вспыхнули странные огоньки.

- А почему ты так уверена в этом? - спросил я.

- Потому что знаю. Знаю, и все тут.

Дафна смотрела на меня исподлобья, а огоньки в ее глазах все еще поблескивали. После довольно долгой паузы она заговорила снова:

- А почему бы, в конце концов, мне не рассказать тебе об этом? Папа повел себя так мерзко в отношении тебя… И все те козни, которые он против тебя затевает - им уже счету нет. А чем ты, бедняга, можешь с ним сражаться? Ведь у тебя нет ничего, буквально ничего, кроме разве что твоих десяти пальцев… Ведь их у тебя пока десять?

Она склонилась над столом и похлопала меня по плечу.

- Если я тебе кое-что скажу, ты пообещаешь мне, что не передашь это Бетси?… Она всегда ставит папу на пьедестал. Один Бог знает для чего. Если теперь она узнает еще и это, то сломается окончательно.

- Конечно же, я ей ничего не скажу, - пообещал я, удивленный и заинтригованный. - Клянусь тебе.

- Я уже столько лет мечтаю поделиться этой тайной с кем-нибудь, но все боялась. - Она подняла бокал с шампанским так, словно произносила тост. - Я знаю, что Джейми не мог крутить любовь с Сандрой, потому что никто этого не может. В этом качестве она не фигурирует на рынке. Исключительно право на нее имеет папа.

Эти слова обрушились на меня, как гром с ясного неба. Онемев, я вытаращил глаза на Дафну, которая, явно довольная произведенным эффектом, продолжала:

- Я узнала об этом случайно, когда еще была подростком. Если говорить точнее - на яхте. Это было перед нашей поездкой в Портофино, где мы познакомились с тобой. Я вошла в каюту и увидела их. Я была тогда совсем девчонкой, и эта картина просто сбила меня с ног. Но только на минуту. - Она язвительно усмехнулась. - Я тут же сориентировалась, какую выгоду может мне это принести. С той поры я стала любимицей папы и могла делать с ним все, что захочу. И это продолжается по сегодняшний день.

Да, это было открытие! Сперва я думал о нем как об информации, в свете которой сам Си Джей и Дафна предстают в совершенно новом свете. Однако постепенно я со все усиливающимся возбуждением сообразил, что это сможет иметь очень большое значение для дела.

- И их связь продолжает длиться? - спросил я.

- О да! Очень аккуратно, два раза в неделю, когда Пол пребывает в конторе Фонда. Это уже стало ритуалом. Папа знает, что мне известно об этом, но мы с ним никогда на эту тему не разговариваем. То есть никогда не говорим об этом вслух. Просто я временами получаю от него то новую машину, то что-нибудь из драгоценностей - видимо, это успокаивает его совесть. А если учесть, что независимо от этого папа обожает меня, я пользуюсь им вдвойне: и за счет его любви, и за счет угрызений совести.

Я чувствовал, как во мне поднимается волна возбуждения. Мне вспомнились слова миссис Браун: после этого свидания Джейми предполагал разжиться деньгами.

- А тогда, когда ты пошла к Джейми с этой сумасшедшей идеей о браке, не говорил ли он, что тебе не о чем заботиться, потому что не пройдет и недели, как ваш брак состоится, а твой отец будет есть из его рук? Не потому ли он так противился твоему плану, что боялся, как бы из-за тебя не сорвался его, гораздо лучший план?

На лице Дафны появилось тревожное выражение.

- Как это? Или ты предполагаешь, что он вытянул у Сандры правду? И что он хотел этим путем шантажировать папу, чтобы тот согласился на наш брак? Билл… Боже мой… куда мы идем?

- Действительно… куда мы идем?

- Мне бы никогда и в голову не пришло… Но что ты думаешь делать дальше?

- Позвоню Сандре.

Я встал из-за стола и нашел телефонную кабину. Сандра была дома.

- Ну, конечно же, Билл, - ответила она мне. - Приходи прямо сейчас. Я смертельно скучаю.

Я повернулся к Дафне и спросил ее довольно резко:

- Дафна, все, что ты мне сказала, это правда? Да?

- Конечно, Билл!

- И ты не имеешь ничего против того, чтобы я это использовал?

Дафна тряхнула своей рыжей гривой.

- У тебя нет другого пути, Билл. Я хорошо это понимаю. Но ради Бога, будь осторожен!

- Я немедленно иду к Сандре, - сказал я.

Я кивнул официанту, но Дафна удержала меня.

- Все улажено, дорогой Билл. Я расплатилась, когда ты звонил по телефону.

Она все еще была немного испугана, но уже снова пыталась улыбаться.

- Как-никак ты в эту минуту безработный, Билл. Вовсе не требовалось ставить мне шампанское. И не беспокойся обо мне. Я еще немного побуду здесь. Сидеть одной за бутылкой шампанского в ресторане - это тоже неплохой способ, чтобы меня назвали "прекрасной, но испорченной мисс К.".

Я стоял и смотрел на нее, думая о том, как мало, в сущности, я знал до этого дня о Дафне Коллингхем. Я наклонился и легонько поцеловал ее в щеку.

- Дафна! - шепнул я ей. - Ты ангел.

- О нет! Ничего подобного! Я стою совсем немного, и ты сам хорошо об этом знаешь. Вообще и в частностях. Между прочим, не можешь ли ты уведомить меня, какие еще неприятности ты прячешь для меня за пазухой? Я теперь коллекционирую неприятности - так, как другие собирают табакерки или почтовые марки.


Глава 22

Фаулеры жили на Вашингтон-сквер. Этот район нельзя назвать особо фешенебельным, но их квартира выглядела так, как выглядят в фильмах апартаменты на Парк-авеню. Дверь мне отворила горничная. Человек, пришедший к Фаулерам всегда прежде всего наталкивается на горничную, которая либо стирает, либо гладит, либо подгоняет какую-нибудь вещь для Сандры. Это была вежливая и очень терпеливая девушка. Она проводила меня в гостиную, где Сандра в элегантной пижаме смотрела телевизор, лежа на диване. Увидев меня, она встала. Сандра была единственной знакомой мне женщиной, которая умела перейти из лежачего положения в стоячее так, чтобы на ее голове не дрогнул ни один волос, а на одежде не образовалось ни одной складки. Когда я последний раз видел ее, у нее были рыжие волосы, а сегодня она была платиновой блондинкой. Платиновые волосы ни на йоту не выглядели естественнее рыжих. Впрочем, Сандра в целом тоже не выглядела естественно. Пол всегда утверждал, что Сандра не является существом из плоти и крови, а скорее напоминает цветную фотографию известной манекенщицы.

Она выключила телевизор и обернулась, чтобы поцеловать меня. Сандра всегда была очень сердечной. Сегодня на ней были великолепные аметисты, и от нее пахло очень тонкими и очень дорогими духами. Она была немножко помешана на аметистах и всегда утверждала, что всего приятнее носить их дома, после обеда. То, что сказала о ней мне Дафна, было столько свежо в моей памяти, что я не успел с этим освоиться. Я все еще продолжал смотреть на нее как на прежнюю Сандру - уравновешенную, спокойную, любимую жену, для которой самым глубоким эмоциональным переживанием были колебания, связанные с изменением цвета лака на ногтях.

Она, разумеется, знала об аресте Анжелики, но не более того. Я по возможности простыми словами познакомил ее с ситуацией, в которой оказался, а ее удивительное красивое, лишенное выражения лицо без следа морщинок, к моему удивлению, сумело выразить сочувствие.

- Ой-ой, мое золотко, - сказала она. - Все, что как-то связано с судом, воняет. Это будет ужасно неприятно для тебя и для Бетси. А кроме того, Бетси будет в отчаянии из-за Рики. Ты же знаешь, какая она.

- Есть только один выход из этой ситуации, Сандра, - сказал я. - Нужно не допустить, чтобы процесс начался. А для этого я должен отыскать настоящую убийцу Джейми. Понимаешь?

- Ясное дело, понимаю. Но как ты это сделаешь? Ты же не рассчитываешь, что он сам придет к тебе и заявит, что убил Джейми. Таких людей нет.

- Заходил ли сюда лейтенант Трэнт, чтобы поговорить с тобой? После того первого раза?

- Да, он был здесь несколько дней назад.

- Ты сказала ему, что знала Джейми еще с Калифорнии?

- Ой-ой! А что, я должна была сказать? Нет. Не говорила. И вообще это был совсем короткий разговор. Пол постоянно предостерегает меня, чтоб я не разговаривала слишком много с полицейскими, так как это рано или поздно кончается какой-нибудь неприятностью и человек потом только жалеет.

- Но ты действительно знала Джейми в Калифорнии?

- Естественно! Он работал в супермаркете. Относил покупки клиентов к их автомобилям. Сколько себя помню, столько знаю его. Потом какая-то старая, но очень богатая идиотка влюбилась в Джейми и забрала его с собой в Европу.

Ага, вот, значит, с чего началось! А потом Анжелика попробовала его изменить. Перевоспитать любовью! Любовью облагораживавшей!

- После первой встречи у нас ты с ним виделась?

- О да! Он часто приходил сюда после обеда. Мне он очень нравился. Он всегда был немножко сумасбродным, но милым. Мы с удовольствием болтали о прежних временах. О том, о сем…

- О чем, например?

- Ах, я же казала тебе, что о том, о сем!

Мне было неприятно атаковать ее в лоб, так как это было то же самое, что нападать на ребенка. Но я должен был это сделать.

- Ты разговаривала с ним о себе и Си Джей? - спросил я.

Реакции Сандры всегда были запаздывающими, но зато искренними. Она не менее минуты сидела молча, выпрямившись на диване и моргая с легким удивлением своими огромными голубыми глазами. Наконец она спросила:

- А откуда ты об этом знаешь? Ведь это тайна.

- Сандра, мне ужасно неприятно, что я должен вмешиваться в твои личные дела. Но это может быть как-то связано с делом Анжелики, и поэтому я должен знать все.

- Ты хочешь спросить, правда ли это? Конечно, правда. Но я все думаю, кто бы мог тебе об этом рассказать! Ведь это наверняка не Си Джей?

- Нет.

- И ты считаешь, что если я тебе все расскажу, то это каким-то образом поможет тебе?

- Да, Сандра.

- Ну что ж… Собственно, и рассказать-то я могу совсем немного. Все это началось вскоре после моего приезда в Нью-Йорк. Я тогда позировала в качеств" модели для иллюстрированных журналов, в том числе и издаваемых Коллингхемом. Меня сфотографировали как-то читающей журнал Коллингхема - молодая хозяйка на фоне потрясающего интерьера. Что-то в этом роде Си Джей увидел снимок и велел мне прийти в офис. Тек все и началось. И длится по сегодняшний день. Он никогда не скрывал, что не имеет ни малейшего намерения жениться на мне. Он очень долго объяснял мне это. Что он такая выдающаяся личность и все такое. А мне кажется, что просто его покойная жена имела характер совсем не ангельский, да и я ему была нужна, как дырка в голове. Он не хотел, чтобы это повторилось еще раз, вот и все… Так оно и сложилось между нами. Он в самом деле забавный… иначе говоря, ужасно старомодный! Постоянно твердит мне, что мы не должны никогда показываться вместе и так далее. Поэтому он всегда посещает меня здесь. И раньше, до того, как я вышла за Пола, он приходил в мою маленькую квартирку.

После всех моих забот и переживаний, связанных с Бетси и Анжеликой, простота и деловитость Сандры были так же освежающи, как и неправдоподобны. Уже одна мысль о том, как чувствовал бы себя я в подобной ситуации, выводила меня из равновесия.

- И тебе столько лет удавалось скрывать это от Пола? - спросил я.

- О, Пол обо всем знает!

- Как это знает?

- Видишь ли, мы с Полом и познакомились, собственно говоря, при посредничестве Си Джей. Было это тогда, когда Си Джей нанял яхту для путешествия по Европе. Конечно же, он хотел, чтобы я с ним поехала, но со своими принципами, да еще учитывая присутствие двух дочерей, он не мог на это решиться. А Пол уже тогда был влюблен в меня, и Си Джей об этом знал. Пол не имел приличного места, у него не было ни гроша за душой, и Си Джей по-быстрому это уладил. Он уговорил Бетси, чтобы она пригласила Пола на работу в правление Фонда. После этого мы быстренько поженились и смогли принять участие в этой поездке по Европе - и все было в порядке.

Если бы я не знал Сандру так хорошо, я бы не поверил в ее рассказ. Я был бы убежден, что она выдумала все это, чтобы наказать меня за излишнее любопытство. Но я слишком хорошо знал Сандру, чтобы заподозрить ее в притворстве. Наверняка все было именно так, как она говорила.

Но поверить в то, что Пол столько лет работал на Бетси, будучи некоторым образом компаньоном Си Джей на описанных Сандрой условиях! Мысль о Поле и многостранной ситуации, в которой он оказался, целиком поглотила меня - но только на минуту. Потому что я тут же сообразил, что идея, недавно пришедшая в голову мне и Дафне, когда мы сидели в баре, может иметь под собой реальную почву. Стараясь сдержать волнение, я спросил:

- Ты говорила обо всем этом Джейми?

- Нет, - она тряхнула головой, - но он сам догадался. Однажды днем, когда он шел ко мне, он увидел Си Джей, выходившего из лифта. Джейми в самом деле жутко ловкий, так что, прежде чем я разобралась, что к чему, я уже выболтала ему все.

Ах, значит, это было так! Возбужденный и одновременно испуганный тем, какие следствия может все это повлечь, я спросил:

- Видишь, Сандра, как все это просто? Джейми решил во что бы то ни стало жениться на Дафне. Но это было стопроцентно исключено: у него не было ни одного шанса пролезть в клан Коллингхемов. Но с той минуты, когда он открыл правду о тебе и Си Джей, в его руках оказалось мощное оружие и он мог вступить в переговоры. Он мог вынудить Си Джей прийти к нему ночью для заключения договора. Либо Си Джей даст согласие на брак Ламба с Дафной, либо его ждет скандал в прессе.

Сандра легким движением склонилась ко мне, одновременно проверив одной рукой, хорошо ли сидит серьга в ее ухе.

- То есть, ты считаешь, что это Си Джей условился тогда встретиться с ним и что это он убил Джейми?

- Вполне возможно. Разве ты так не считаешь? Можешь ли ты представить себе, чтобы Си Джей выпустил из рук шантажиста, который осмелился бы угрожать ему? Можешь?

- Но, Билл, дорогой мой, ведь Си Джей в ту ночь был в Бостоне. Там он произнес речь на банкете работников прессы, который продолжался до поздней ночи. Я читала об этом в газетах. И текст его речи читала тоже. Его речи я всегда читаю. Он великолепный оратор. Из него получился бы отличный политик, ты так не считаешь? Во всяком случае, это великий человек! Вот кто мог бы взобраться на самую вершину. Может быть, он смог бы даже стать… президентом?

Наивная гордость, прозвучавшая в ее голосе, была так же фантастична, как и все в этой истории. Но сейчас не это занимало мое внимание: я чувствовал себя глубоко разочарованным из-за того, что моя теория лопнула, как мыльный пузырь. Ведь я сам читал отчет об этом банкете! Если бы я не был так поглощен этой неотвязной мыслью, я знал бы с самого начала, что Коллингхема следует исключить из списка подозреваемых лиц. А так понадобилась Сандра, чтобы вернуть мне ясность ума.

Я чувствовал себя глубоко униженным: ворваться в частную жизнь моего лучшего друга только для того, чтобы оказаться снова на том же месте, откуда я стартовал.

Окружавшая меня роскошь раздражала меня.

- Наверное, все это от Си Джей? - спросил я.

- О, ничего подобного! Ты думаешь, что квартира и все, что здесь находится?… Это было бы ужасно! Выглядело бы так, будто я его содержанка… что-то в этом роде. Си Джей никогда не пошел бы на это.

- Как это? Ты хочешь сказать, что он никогда тебе ничего не дает?

- Конечно, он дарит мне подарки. Личные вещи - ну, такие, например, как меха, браслет или ожерелье… Он всегда так поступает. Временами мне хочется, чтобы он не делал этого, потому что Пол…

- Что Пол?

- Пол тоже очень забавный. Видишь ли, мы никогда не разговариваем о Си Джей. Я не припомню, чтобы он хоть раз когда-нибудь упомянул в разговоре его имя. Но я подозреваю, что он не перестает о нем думать и вбил себе в голову, что если Си Джей дарит мне какую-нибудь вещь, то он, Пол, должен подарить мне что-нибудь еще лучше, еще дороже. Наверное, он думает, что, поступая так, он тоже будет казаться мне важной шишкой и я буду больше его любить. Совершенный идиот. Он должен знать, что я и так его люблю. Просто он - это одно дело, а Си Джей - другое. Уж так сложилась моя жизнь. И это все. Бывают минуты, когда мне хочется убедить его, чтобы он не тратил на меня столько денег, но, видишь ли, он очень упрям, когда речь идет о таких вещах, а я не умею убеждать. Пол… Ну что ж! Он такой, какой он есть!

Я ощутил новую волну возбуждения.

- У Пола, кажется, нет никаких личных доходов, не так ли? По крайней мере, так он мне когда-то говорил.

- Конечно, нет! С той поры, как я его знаю, у него не было ни цента собственного дохода. Раньше он спасался тем, что брал в долг, а теперь - нет.

- Черт возьми, каким же образом он добывает деньги на эти подарки?

На лице Сандры отразилось неподдельное изумление.

- Странная вещь: Джейми тоже часто спрашивал меня об этом. Наверное, это из его жалования. Полагаю, это Фонд платит ему…

Я понятия не имел, сколько Пол зарабатывает в Фонде. Я никогда не спрашивал об этом Бетси. Однако теперь я осознал, что никакая зарплата не была бы в состоянии покрыть те потрясающие доказательства любви, которыми он одаривал Сандру. "Джейми тоже спрашивал меня об этом…" И вдруг все стало ясным, как день. Я только удивлялся тому, что не подумал об этом раньше. "Мехо-Бижу-Авто-Фонд Сандры Фаулер"! Пол обычно понимал его, когда в шутку намекал, что обкрадывает Фонд Бетси. Разве не в стиле Пола было делать будто бы в шутку циничные, насмешливые замечания о том, что, в сущности, было правдой? Головоломка сложилась сама собой в тот момент, когда я меньше всего этого ожидал. Свидание, после которого Джейми надеялся оказаться при деньгах. Не Коллингхема намечал он в качестве жертвы, так как тот был для него слишком крупным зверем. Но Пол, растратчик, который позволил ему так же легко схватить себя за руку, как и мне, - это совсем другое дело. Для такого жалкого, подлого шантажиста, как Джейми, Пол надлежащим образом обработанный, мог на долгие годы стать источником дохода.

- Сандра, ты можешь вспомнить ту ночь, когда было совершено преступление? - спросил я.

- Разумеется, я ее помню. Это было в четверг, а по четвергам я всегда крашу волосы.

- Красишь волосы?…

- Ах, Билл, скажу тебе, это ужасное и страшно серьезное дело. Одна знакомая девушка из Беверли-Хиллз научила меня, как это делают. А я не могу найти никого, кто мог бы как следует покрасить волосы, хотя, скажу тебе честно, пробовала сотни раз. Вот и приходится делать это самой. Пол этого не выносит, и, знаешь, я никогда не показываюсь ему, когда крашу волосы. Я выгляжу тогда ужасно, ты не поверишь, как ужасно! Я совершаю это процедуру в ванной, а потом запираюсь на ключ в спальне. Длится все это четыре часа - четыре часа возни с этими жидкостями, полосканием и прочими каверзами. Потому Пол и не выносит этого. Ты же знаешь его, он не в состоянии долго усидеть на одном месте. Он даже телевизор не в состоянии смотреть в одиночку. Пол всегда упрекает меня за то, что я не делаю это в течение дня. Но я как-то никак не могу со всем управиться; у меня постоянно столько работы…

Вот, значит, каково оно, алиби Пола! Вечер, проведенный дома с женой, но Сандра несколько часов находилась в спальне за запертой дверью. Она красила волосы! Как все просто, невероятно просто! Я встал, хотя и чувствовал, что ноги отказываются мне подчиняться.

- Благодарю тебя за все, Сандра. Извини меня. А теперь я должен бежать.

- Мне очень жаль, Билл. Я так хотела чем-нибудь помочь тебе.

Она проводила меня до самой двери. Во время нашего свидания я все время видел в ее глазах легкую тень то ли замешательства, то ли растерянности. Только когда мы задержались у двери, это выражение исчезло, уступив место искренней, сердечной улыбке.

- Я все время размышлял над тем, кто мог сказать тебе обо мне и Си Джей. Это Дафна, верно?

- Да.

- Когда-то на яхте она некстати вошла в каюту. Это было давно, несколько лет назад. Я почти забыла об этом. Уфф!… Мне здорово полегчало! Ты представить себе не можешь, как меня все время мучила мысль, кто мог тебе рассказать об этом…

Она легонько поцеловала меня на прощание.

- На твоем месте я не говорила бы об этом Бетси. Потому что она так же старомодна, как и ее отец… А к тому же еще и Пол у нее работает… и все это вместе… Понимаешь?

- Разумеется. А ты не говори Полу, что я здесь был. Ему лучше не знать об этом.

- Нет, нет, - пообещала Сандра, - я не скажу ему ни слова. Ну, до свидания, мое золотко. До свидания!


Глава 23

Я был убежден, что нашел разгадку. В моих руках еще не было конкретных доказательств, но тот факт, что Пол растрачивает деньги Фонда, был очевиден, а кроме того, я знал, что в случае необходимости добуду доказательства в бухгалтерских книгах Фонда. Дорт, главный бухгалтер издательства Коллингхема, был моим добрым знакомым; хотя он и считал меня прокаженным, я все же был уверен, что он сделает это для меня и проревизирует книги. А достать их может Бетси. Уже пять с минутами. Бетси должна быть дома.

Я поймал такси. Вначале я чувствовал только удовлетворение от победы, одержанной над Трэнтом и Макджайром, и разочарование в сочетании с изумлением в отношении Пола. Но когда я уже подъезжал к дому, в моем сознании мелькнула новая мысль: а чем все это будет для Бетси? С одной стороны, я сделал все возможное, чтобы защитить ее от неприятностей, чтобы Рики не пришлось давать показания, чтобы газеты и журналы не стирали публично наше грязное белье. Однако, с другой стороны, я делаю это ценой уничтожения ее любимого Фонда, который она ценит больше всего на свете. В любом случае самый чувствительный удар будет нанесен Бетси. Бедная Бетси… Единственная среди нас, не заляпанная грязью!

Когда я отворил дверь нашей квартиры, я услышал, как она зовет меня по имени, а потом в холле зазвучал стук ее высоких каблучков. Во второй раз за этот лень я почувствовал себя палачом, выполняющим приговор.

Я ожидал увидеть холодную каменную маску, как вчера вечером, и вдруг я с чувством радостного изумления обнаружил, что Бетси тепло улыбается мне.

- О, Билл! - сказала она, целуя меня. - Мне так стыдно за вчерашний вечер. Ты простишь меня?

- Простить тебя?

- Сегодня вторую половину дня я провела у папы. Он мне сказал, что ты все же решил выступить в суде вместе с Рики. Невозможно представить, как он вел себя. Он кричал, метался, сходил с ума, выкрикивал угрозы в твой адрес… впрочем, в мой адрес тоже. Он стремился заставить меня удержать тебя от этого шага. И все время, слушая его, я думала о том, что вчера вечером вела себя так же чудовищно, как он теперь. Ты считаешь, что Анжелика невиновна, и это самое важное. Ведь ты должен бороться за правду. Как я упрекала себя за то, что была такой низкой и беспощадной!

Почему так получается, что Бетси всегда застает меня врасплох? Ведь я должен был бы уже привыкнуть к тому, что она идеальная жена и идеальная женщина. Я поцеловал ее в губы, в щеку, в ухо. Мне было стыдно перед самим собой за то, что я боялся разговора с ней. Теперь я мог спокойно рассказать ей все, что только мог рассказать.

- Возможно, что выступать на суде не потребуется, - сказал я. - Ни нам, ни Анжелике. Мне кажется, что я уже знаю, кто застрелил Джейми.

Я обнял плечи Бетси и потянул ее в гостиную, держась подальше от дивана, символа моего второго, взбунтовавшегося "я" и всего, что мне удалось преодолеть. А потом я рассказал ей абсолютно все. Собственно говоря, я намеревался обойти отношения ее отца и Сандры, но в конце концов рассказал ей и об этом, чувствуя, что всякое умалчивание сейчас было бы для Бетси оскорблением. Когда я перешел к своим подозрениям в отношении Пола, то по выражению ее лица понял, каким страшным ударом было это для нее. Однако и этот удар она приняла так, как я от нее ожидал. Только слегка вздрогнула.

- Но если это правда, то что нам делать? Мне трудно поверить, однако…

- Это Пол ведет книги Фонда?

- Конечно. Он улаживает вое административные и коммерческие дела. Так было определено с самого начала.

- Ты знаешь образ жизни Фаулеров. Допускаешь ли ты, чтобы Пол мог жить на столь высоком уровне за свою зарплату?

- Нет, не допускаю. Его вознаграждение скорее чисто символично. Я была убеждена, что Пол располагает какими-то средствами.

- Каким образом у вас проводят контроль книг?

- У Пола есть знакомый, он профессиональный ревизор-бухгалтер. Я его даже не знаю. Но Пол всегда настаивал, чтобы эту работу поручали ему, потому что он беден, нуждается в заработке и к тому же является его старым другом.

- Можешь ли ты достать эти книги, Бетси?

- Разумеется, могу. Они хранятся в кассе нашего офиса.

- Я уверен, что Джордж Дорт согласится проверить, правильно ли они ведутся. Я понятия не имею, как может Пол творить свои махинации, но…

Внезапно новая мысль посетила меня.

- Ты знаешь некую миссис Мэллет? - спросил я.

- Франциску Мэллет? Разумеется, знаю. И ты тоже ее знаешь. Это сестра миссис Годфри.

- Жертвовала ли она уже в этом году что-нибудь в твой Фонд?

- Конечно.

- И сколько?

- Миссис Мэллет не фигурирует в моем списке, только у Пола. Мы поделили жертвователей. Я видела ее фамилию только в отчете Пола. Она внесла пятьсот долларов.

- Послушай, - сказал я взволнованно, - во время твоего пребывания в Филадельфии я навестил Пола в офисе Фонда. Он как раз говорил по телефону с миссис Мэллет и благодарил ее за пожертвование тысячи долларов.

- Тысяча? Ты в этом уверен?

- Абсолютно. Именно эту сумму он назвал в разговоре.

- Может, она изменила свое намерение? Так часто бывает.

- Позвони ей и проверь!

- Но это будет страшно глупо выглядеть, - сказала Бетси. Потом она улыбнулась чуточку жалобно и прибавила: - Ну и что? Меня и так оставили в дураках, почему я должна этим ограничиться?

Она подошла к телефону и позвонила миссис Мэллет. Абсолютно спокойным голосом Бетси очень тактично объяснила ей, что в бумагах Фонда обнаружен некоторый беспорядок, а потому ей хочется убедиться, правильно ли записана в списке сумма, соответствующая фамилии Мэллет. Спустя немного времени она положила трубку и обратилась ко мне:

- Она внесла тысячу. И очень разнервничалась, когда я упомянула о ее фамилии в списке, так как хотела, чтобы этот дар остался анонимным. Большинство самых богатых наших членов предпочитают выступать инкогнито и вносят пожертвования анонимно. Они не хотят огласки: тем самым они избегают этих назойливых писем, в которых Бог знает какие люди просят денег. Ну и., значит, это так выглядит, Билл.

- По крайней мере, один прием мы выяснили. Очень ловко придумано! Полные финансовые отчеты, разумеется, публикуются. Однако Пол имеет своего ревизора. Пусть десять особ заплатили анонимно по тысяче долларов, а в отчете фигурирует лишь одно тысячедолларовое пожертвование. Этого вполне достаточно, чтобы любой из этих десятерых подумал, что это именно он внес эту тысячу. Даже если все эти дамы и господа знакомы друг с другом и знают тебя, Бетси, эта процедура совершенно безопасна, так как все они слишком хорошо воспитаны, чтобы хвастаться друг перед другом, кто из них больше жертвует на благотворительные цели.

Бетси, все еще стоявшая у телефона, со стиснутыми губами слушала мои объяснения

- Жалкий конец Фонда, - сказала она горько. - Какой унизительный вариант ухода со сцены для этой великой благотворительницы Бетси Коллингхем. Она вовсе не была крупной общественной деятельницей, но всего лишь ширмой для растратчика и мошенника, а к тому же еще и негодяя: сверхтерпимого супруга любовницы ее отца! И что ты намерен делать теперь, Билл?

- Пожалуй, я позвоню Макджайру. Пусть с этой минуты он возьмет все в свои руки. - Мое сердце истекало кровью, когда я смотрел на нее. Я подошел к ней и крепко обнял ее - Бетси, девочка моя! Я не в состоянии выразить, как мне тяжело.

- Не принимай это так близко к сердцу, дорогой. Не знаю, судьба ли это или предназначение, но так бывает: человек делает, что может, борется изо всех сил, но из этого ничего не выходит. - Она постаралась улыбнуться, а потом пальцем дотронулась до моей щеки. - Делай свое дело, Билл! Звони Макджайру.

Я вынул из кармана листок, который дал мне Трэнт, и набрал номер телефона. Потом снова обнял Бетси. Макджайр был еще в своей конторе, и я рассказал ему все. Со злорадным удовлетворением я почувствовал, что он с трудом скрывает волнение, столь не соответствующее его профессии. Это же просто чудесно! Изумительно' Это совершенно меняет положение вещей. Он сейчас же позвонит Трэнту.

- Вы можете раздобыть бухгалтерские книги Фонда? - спросил он затем.

- Да Могу.

- Тогда, пожалуйста, подготовьте их. А что с Фаулером? Вы можете затянуть его в свою квартиру?

- Разумеется.

- Тогда позвоните ему и пригласите к себе. Пусть придет в шесть тридцать. А я уж все улажу, как надлежит. Только чтобы он ничего не заподозрил. Пригласите его на выпивку.

- Ладно.

- Итак, у нас уже кое-что есть! Благодарю вас, мистер Хардинг.

Я положил трубку.

- Может, мне теперь сходить за книгами? - спросила Бетси.

- Пожалуй, да…

- Но сперва позвони Полу: нужно знать наверняка, дома ли он.

Я позвонил. Пол сам поднял трубку. Когда я услышал его веселый, дружелюбный, так хорошо знакомый голос, происходящее вдруг показалось мне нереальным. Я сказал, что хотел бы с ним повидаться, что сейчас я в городе, но вернусь в половине седьмого. Не сможет ли он заглянуть ко мне в это время?

- Конечно! Да, кстати, о вчерашнем дне. Я не перестаю грызть себя за то, что вел себя, как свинья.

За это время столько произошло, что я не сразу сориентировался, что он имеет в виду.

- Вчерашний день?

- Ну, что я так подвел тебя с этим полицейским. Я честно говорю тебе это, Билл. Если хочешь, я пойду к нему и…

- Нет, нет, Пол. Приходи ко мне в половине седьмого.

- Буду согласно приказу.

Бетси без слов вышла из комнаты и через минуту вернулась уже в плаще. Я взглянул на нее и подумал, что, наверное, никогда не смогу с ней сравняться… никогда в жизни. Храбрости в ней больше, чем в бригаде коммандос.

- Я сейчас привезу книги, Билл. На это не потребуется много времени.

Я снова привлек ее к себе.

- Девочка, - сказал я. - Ты в самом деле необыкновенная!

- Необыкновенная? - повторила она. - И тебя это удивляет? Да ведь это очевидная черта всех Коллингхемов. Разве мой отец не необыкновенный? В одиночку построил чудо-империю. Воспитал двух необыкновенных дочерей, содержит самую очаровательную любовницу в Манхэттене, подбросил в мою контору ее супруга. И он…

Я закрыл ее рот поцелуем.

- Перестань, перестань, девочка!

- Как тебе представляется, Билл, он сделал это умышленно? Может быть, он именно потому сунул Пола в Фонд, что знал, к какому концу это должно привести? Чтобы потом посмеяться надо мной! Чтобы снова задеть меня и унизить…

Разумеется, так могло быть. Си Джей, при своей безграничной извращенности, мог сделать это умышленно.

- Я ненавижу его, - сказала она тоном почти деловым. - Это еще одно ослепительное открытие, которое я сделала. Я ненавижу собственного отца.

Выражение глубокого разочарования на ее лице очень расстроило меня. Я пытался утешить себя мыслью, что все то, что она сейчас переживает, послужит ей во благо, даже ликвидация Фонда. Только одну Бетси из всех нас Си Джей не сумел подкупить. Истинное чудо, что она смогла выдерживать так долго его упорное презрение, сохраняя при этом свое чуть ли не маниакальное стремление добиться уважения отца. О да, ей будет значительно легче теперь, когда она научилась его ненавидеть. За такую цену стоило бы потерять не один, а сотню таких фондов! Наконец-то мы оба освободимся от этого ужасного человека.

- Отлично, дорогая! Ненавидь его! А потом забудь о существовании отца и Фонда. Тебе не потребуется ни один, ни другой.

Я хотел еще добавить: "Потому что ты будешь иметь меня", но вспомнил Анжелику, и нашел в себе достаточно такта, чтобы замолчать. Я не произнесу этих слов, пока не заслужу этого.

Бетси еще немного постояла, испытующе глядя на меня.

- Я всегда желала стать достойной дочерью моего великого отца, - сказала она. - Когда я теперь смотрю на это в перспективе времени, я вижу, что это стремление недорого стоило! Правда?

Я улыбнулся ей, а в душе сказал себе: "Кажется, все в порядке. С Бетси все будет хорошо".

- Ну, а теперь, моя девочка, поспеши за этими книгами. Я хотел бы, чтобы ты присутствовала при завершении охоты.

Я проводил ее до выхода, а потом возвратился в гостиную и приготовил себе выпивку. Я чувствовал внутреннюю дрожь, но не столь сильную, чтобы она могла заглушить во мне убежденность, что теперь я обеспечу Бетси покой, и уверенность, что вместе с Макджайром мы одержим победу. Подумал я и о том, что еще сегодня вечером Анжелика будет на свободе. Мне было приятно ощущать в отношении нее спокойные дружеские чувства. Все случившееся было для нее тяжелым испытанием, которое она, однако, выдержала. И меня тоже испытывала судьба… Мы оба одержали победу и теперь можем идти каждый своим путем.

Вскоре появился Макджаир с чемоданом в руке. Он тут же изложил мне свой план: я буду разговаривать с Полом один на один, тогда как он в соседней комнате включит магнитофон. Этот магнитофон и находился в чемодане. Все это мне показалось весьма смахивающим на кино, но Макджайру было виднее, что следует предпринимать в такой ситуации. Он расположился в столовой, смежной с гостиной. Едва он успел прикрепить к стене маленький микрофон, как в дверь позвонили.

- Мистер Хардинг, я попрошу вас вести себя так, будто вы уже просмотрели книги. Держитесь решительно. Вы должны испугать его.

Макджайр был еще более взволнован, чем я. Я направился к двери, чувствуя себя так, словно я предавал лучшего друга.


Глава 24

Пол широко улыбнулся с самым невинным выражением лица и небрежно швырнул плащ на пресловутый диван в холле.

- Бетси дома? - спросил он.

- Нет, но вот-вот придет.

- Следовательно, здесь состоится нечто вроде совета по делу Анжелики?

- Что-то в этом роде…

Мы вошли в гостиную. Не ожидая приглашения, Пол сел на диван, стоящий у стены, соседствующей со столовой. Я приготовил два мартини. Я не должен был сейчас думать о том, как я люблю этого человека, и еще меньше о том, что Джейми Ламб был никчемным, подлым шантажистом, смерть которого никого не огорчила. В конце концов я делал все это не ради абстрактных принципов, не ради торжества истины и справедливости. Я должен был это сделать, чтобы спасти Бетси, Анжелику и самого себя. Было бы безумием руководствоваться в такие минуты сантиментами.

Пол взял стакан, который я протянул ему, присматриваясь ко мне своими голубыми глазами.

- Значит, окружной прокурор все же решил начать процесс? - спросил он.

- Да, суд должен начаться на следующей неделе.

- Боже мой! А ты упорно продолжаешь придерживаться своего решения? Намерен выступить в суде как свидетель защиты?

Я сел напротив его. Мне было очень скверно; к тому же меня не отпускала мысль о том, что там, за стеной, сидит Макджайр со своим магнитофоном.

- Ели буду вынужден, то, конечно, выступлю, - сказал я. - Но дело не дойдет до процесса. Я не допущу его. Это в моих силах.

- В твоих силах?

- Я знаю, кто убил Джейми…

Мои слова потрясли Пола так сильно, что я едва мог поверить в такое. Трудно перевоплотиться в убийцу, однако я всегда полагал, что для того, чтобы стать убийцей, нужно иметь крепкие нервы плюс солидную дозу бесчувственности.

- Ты знаешь, кто?… Великий Боже! Каким образом ты мог это узнать?

- Через Дафну. Дафна знает о Си Джей и Сандре. Она знает об этом очень давно. Сегодня утром она рассказала мне обо всем…

На его шее сильно пульсировала набухшая вена, выглядевшая странно в сочетании с побледневшим лицом.

- После разговора с Дафной я пошел к Сандре. Ты ее знаешь, она вскоре выболтала мне все. Не нужно быть великим мыслителем, чтобы понять, что ты не в состоянии дарить ей такие подарки на свою зарплату. Ну, а коль скоро я на это вышел, ревизия бухгалтерских книг Фонда была сущей безделицей. И не только это. Я знаю также о миссис Мэллет. Я присутствовал при твоем телефонном разговоре с ней, когда ты благодарил ее за щедрость. В списках сумма ее пожертвования составляет пятьсот долларов, тогда как миссис Мэллет подписала чек на тысячу.

Я сделал паузу, чтобы взглянуть, какое впечатление производят на него мои слова, хотя вообще-то смотреть на его лицо мне не было приятно.

- Пожалуй, этого достаточно, а? Дафна, Сандра, книги, миссис Мэллет. "Мехо-Бижу-Авто-Фонд имени Сандры Фаулер"…

Пол сидел неподвижно со стаканом в руке. Наконец он проговорил бесцветным голосом:

- Ага значит, вот ты о чем!…

- Ты признаешься?

- Ясное дело, признаюсь. В любом случае это была самая дилетантская растрата в истории криминалистики. Никогда не смогу понять, почему мне это так долго сходило с рук.

В его глазах промелькнул слабый отблеск прежнего веселого цинизма.

- Тебе не придется особо долго выяснять психологические мотивы, толкнувшие меня на это! Ты сам был рабом Коллингхема. Может быть, не таким преданным, но был. Только что ты не должен был сносить визиты великого Си Джей два раза в неделю в свое жилище. Месяц за месяцем, год за годом, без огласки, но так, словно он обзавелся абонементом в филармонию. - Пол передернул плечами. - Черт возьми, я не собираюсь перед тобой оправдываться, я не так глуп. Я полез в эту историю с широко раскрытыми глазами. Счел, что лучше иметь Сандру на таких условиях, чем не иметь ее вообще. Но попробуй так пожить шесть лет рядом с бедной недоразвитой девицей, восхищенной сложившейся ситуацией, считающей, что Си Джей - это какой-то гибрид Наполеона с Господом Богом, читающей тебе за завтраком речи Коллингхема в газетах! "Ой-ой! Золотко! Ты только послушай… Си Джей обратился с речью к скаутам в Уорчестере! Свобода!… Вот, смотри, в газете пишут!… Дети - бесценное сокровище Америки…". Он поднес руку к глазам.

- Разве ты не считал бы при таком раскладе, что стократно отработал каждый проклятый цент, выжатый из этого семейства? "Мехо-Бижу-Авто-Фонд имени Сандры Фаулер"! Да если бы я мог…

Пол опустил руки на колени и поморщился, качая головой.

- Эх, Билл, мне очень неприятно, но вести такой образ жизни… Однако же пойдем дальше, сбросим с себя все! Закончим это трогательное моральное очищение.

Слушая его слова, я чувствовал, как во мне крепнут симпатия и сочувствие к Полу. Я представил себе, как там, за стеной, тихонько крутится магнитофон Макджайра.

- О'кей, - ответил я. - Итак, как я уже сказал, я узнал довольно много от Дафны. Потом вытянул у Сандры остальное, а именно то, что Джейми случайно узнал о визитах Си Джей и о злоупотреблениях в Фонде. Она, разумеется, не думала о последствиях, когда рассказывала мне об этом, но факты остаются фактами. Это ты первым назвал Джейми шантажистом, так как он действительно был им, не так ли? Он пытался тебя шантажировать, и тогда… Сандра, не желая того, все мне объяснила, рассказав о том, как она красит волосы. В ту ночь когда было совершено убийство, а ты, по твоим словам, сидел дома с Сандрой, она запиралась на ключ одна на четыре часа.

По мере того, как я говорил, лицо Пола менялось. Теперь он был искренне удивлен и немного растерян.

- Билл!… Ты что… Ты предполагаешь, что это я… что это я убил Джейми?

Я был готов к тому, что он, признавшись в растрате, не захочет признаться в убийстве Ламба. Я был бы идиотом, если бы предполагал, что все пройдет так гладко. И все же меня неприятно поразило выражение искреннего изумления на его лице.

- Ах ты бедный, слепой идиот! - сказал он тихо. - Значит, на самом деле ты вообще не знаешь правды!

- Какой правды?

- Правдой является то, что Джейми напал на след моих махинаций в Фонде, и я не собираюсь отрицать этого. Он пришел с этим ко мне в контору и выложил карты на стол. Но Джейми не интересовала моя особа. Кем я был для него? Просто мелкой, маленькой рыбкой. Прохвостом, занимающимся мошенничеством мелкого масштаба. Ламба же интересовала только одна вещь - брак с Дафной.

Я боролся с одолевающим меня сомнением.

- Как же это? Или ты хочешь сказать, что Си Джей?… Что Дейл намеревался потрошить его?

- Си Джей… - повторил он, как эхо. - Бог мой, у этого Ламба в голове было больше ума, чем ты думаешь, и он никогда не отважился бы покуситься на Си Джей. А кроме того… что бы ему это дало? Ведь он сумел так ловко окрутить Си Джей, что тот прямо-таки возлюбил его. Си Джей понятия не имел, что этот подонок, напившись до невменяемости, избил Дафну. Так что Коллингхем не представлял для него проблемы. Только две особы стояли на его пути к супружескому союзу с Дафной - ты и Бетси.

Он допил остатки коктейля и поставил стакан на столик. Его глаза были прикованы к моему лицу.

- Сначала я подумал, что ты обо всем догадался и поэтому позволил арестовать Анжелику. Уверенности в этом у меня, конечно, не было. В конце концов все это было мне абсолютно безразлично. Я был заинтересован в том, чтобы полиция как можно дольше была занята Анжеликой. Ведь до тех пор, пока глаза полиции были устремлены на нее, то, другое дело, расследование которого безусловно вытянуло бы на свет божий мою фондовую деятельность, можно было считать похороненным. - Он помолчал немного. - Но трудно быть таким умным, не так ли? И тебя сейчас я не назвал бы особо умным. Несколько минут назад, когда ты сказал, что знаешь, кто убил Джейми, я подумал, что ты и вправду знаешь это. И ошибся. А я это знаю уже давно. Можно сказать, знал до того, как произошло убийство. Джейми не потребовалось морочить себе голову из-за меня. Он поймал меня, так сказать, с поличным, а кроме того… я был ему нужен. Он изложил мне план операции. О тебе вообще не было речи. Тебя он всегда мог вынудить молчать, угрозой рассказать все об Анжелике Си Джей и, разумеется, Бетси, выбрав подходящую минуту. Проблему составляла только Бетси. Ты, наверное, знаешь, что между Бетси и Дафной произошла бурная сцена, во время которой Бетси в роли Достойной Матери Рода Коллингхемов заявила сестре, что та должна раз и навсегда перестать видеться с Джейми. Но ты, возможно, не знаешь, что столь же бурная сцена произошла между Бетси и Джейми перед ее отъездом в Филадельфию. Джейми был ловким мальчиком и по достоинству оценил Бетси. И он понял, что это сильная женщина. Он великолепно понимал, что пока Бетси будет против него, у него не будет ни малейшего шанса повести Дафну к алтарю. Уладить дело с Бетси - вот что было для него самой важной проблемой. И благодаря счастливому стечению обстоятельств, когда он увидел Си Джей, выходившего из нашей квартиры, а также благодаря моей слабой на голову Сандре он нашел идеальный выход. Все должно было быть о'кей. Либо Бетси даст свое благословение на этот брак, либо он раструбит во всех газетах, что ее чудесный, божественный, спасительный для всего мира "Фонд борьбы с лейкемией имени Бетси Коллингхем" - это всего лишь ширма, за которой скрываются финансовые надувательства.

Сердце в моей груди стучало, как молот. Я смотрел на Пола и сжимал в руке пустой стакан.

- Таков был его план. Удар был направлен в самое чувствительное место. Он метил в ее извращенную гордыню. Открыть всем, что она позволила, чтобы под ее чутким носом годами происходили растраты и злоупотребление доверием. А что должен был делать я? Он заявил, что если правда откроется, то для меня это будет много хуже, чем для нее. Если у меня есть хоть немного ума в голове, сказал он, я присоединяюсь к его плану, и тогда мы вдвоем реализуем его, а Бетси будет вынуждена уступить. А так как я никогда не был прекраснодушным мечтателем, я стал его сообщником и из бездонной бочки моего житейского опыта предложил ему несколько практических советов. Я сказал: придумано неплохо, но все это можно сделать лучше. Скажи ей, что обвинишь ее в газетах не только в том, что она сознательно допускала злоупотребления, но и была соучастницей. Скажи, что в газетах будет напечатано, что она знала о разворовывании средств Фонда с самого начала, но терпела подобное положение дел, поскольку сходила с ума по мне, так как я много лет был ее любовником. Я знал, чем будет такое обвинение для нее, этой Идеальной Жены и Матери. Ее роскошное белье будут стирать публично. Ее любимый партнер в Идеальном Супружестве вне всякого сомнения бросит ее…

- Ты что, спятил? - прервал я его. - Ты думаешь, что она хотя бы на секунду подумала, что в этот вздор поверят?

- Разумеется, да. Ведь она поверила бы, если бы все было наоборот и речь шла о твоей измене. Потому что для Коллингхемов каждый виновен, пока не докажет свою невиновность. Таков уж их фамильный девиз. Это не люди, хотя считают себя людьми. Они имеют столько же воображения, сколько и сострадания к людям. Конечно же, Бетси думала, что ты в это поверишь. И что бросишь ее. Она боялась увидеть, как ее муж уходит от нее, как она навсегда теряет репутацию и доброе имя. Все это вместе довело бы ее до сумасшествия.

Слушая все это, я не мог не видеть, что отдельные части мозаики подходят одна к другой, и меня начала охватывать паника, но ее тут же вытеснила ярость. И это был мой друг, Пол Фаулер! В паническом страхе за собственную шкуру он использовал самое гнусное оружие, чтобы спасти себя. Я был так потрясен, что ощутил неудержимое желание броситься на него и размозжить ему голову. К счастью, в последнее мгновение я подумал об адвокате и его магнитофоне. Я должен был продолжать слушать его. Потому что в этом был наш последний шанс. Я должен был демонстрировать спокойствие, должен был позволить ему лить помои до тех пор, пока он не будет в моих руках. Голубые глаза, всматривающиеся в мое лицо, были чертовски сердечны… я бы даже сказал, сочувственны.

- Боже мой, Билл, мне никогда бы не пришло в голову, что я когда-нибудь буду так с тобой разговаривать. Однако полагаю, что и ты никогда не думал, что когда-нибудь заподозришь меня в убийстве. Похоже, что правда окажется для тебя удивительней любой фантастической повести. Если это так, то ты вообще не знаешь Бетси. Я никогда не мог понять почему. Должен же ты хотя бы иногда отдавать себе отчет в том, что это за фрукт! Но тебе такое вообще не приходило в голову! Конечно, я согласен, что в определенной мере Бетси необычна до феноменальности. Один раз ухватившись за мысль стать совершенством во всех отношениях, она научилась играть эту роль безошибочно. Для тебя это Идеальная Жена и Идеальная Мать точно так же, как в глазах общественности это Ангел Милосердия. Альтруистка, которая никогда не думает о себе. Та, которая всегда права, та, рядом с которой все чувствуют себя эгоистами, не представляющими никакой ценности. Бог знает, какая масса комплиментов таится под всем этим. А на самом дне, как я подозреваю, можно обнаружить Си Джей. Так как все, что смердит в нашем окружении, можно свести к Си Джей. Но вернемся к Бетси! Если бы ты только попробовал поработать на нее! Если бы присмотрелся к Ангелу Милосердия, когда им никто не восхищается, а вокруг только наемные работники. Плантаторша и рабы - вот что это такое. Мой Бог… если бы ей было поручено строительство пирамиды, то она приказала бы ее построить в двадцать четыре часа, и пусть бы вся пустыня была усеяна трупами рабов. И в придачу она назвала бы ее своим именем - "Мемориальная Пирамида Бетси Коллингхем". Потому что она…

- Молчи! - крикнул я. Эта чудовищная карикатура на мою жену заставила меня утратить самообладание. Ярость застлала мне глаза красной завесой. Я сорвался с места, перевернув кофейный столик. Мои руки уже тянулись к его горлу, но Пол тоже вскочил и отпрянул назад.

- Но, Билл… бедняга!…

Я прыгнул на него, но он перехватил меня и, погасив инерцию моего тела, удержал на расстоянии вытянутой руки.

- Билл… мой дорогой! Ты должен согласиться с этим. Потому что все было именно так. Джейми дал ей трехдневный срок на размышления. И третьим днем был день, когда произошло убийство. Она приехала сюда из Филадельфии…

А потом все смешалось. Я вырвался из его рук и нанес ему удар в челюсть. Он пошатнулся и опрокинулся на спину на диван. Из столовой выбежал Макджайр, и одновременно зазвонил звонок входной двери.

"Бетси", - подумал я. Никто другой не пришел мне в голову. Все остальное не имело значения. Но в комнату вошел лейтенант Трэнт.

- Мистер Хардинг!

Я был взбешен до последних границ, но его вид в какой-то мере привел меня в себя. Его неподвижное лицо было хмурым и очень серьезным, как если бы это был не он, а его скульптура, изваянная из камня.

- Макджайр здесь, не так ли?

Не ожидая ответа, он миновал меня и прошел в гостиную. Я последовал туда за ним. Пол и Макджайр стояли, глядя на нас и не обращая ни малейшего внимания друг на друга.

- Трэнт! - У меня есть для вас все необходимое! На пленке. Признание в растрате и объяснение преступления! - воскликнул адвокат.

- Бога ради! - крикнул я, поворачиваясь в его сторону. - Неужели вы верите в весь этот вздор?…

- Я очень сожалею, мистер Хардинг, - сказал Трэнт, положив руку мне на плечо. И его голос, и прикосновение были очень мягкими, но мне показалось, что за этим кроется громкий крик, который должен служить мне предостережением. - О каком вздоре идет речь?

- Ах, нет… Просто какие-то…

- Это миссис Хардинг! - прервал меня Макджайр. - Мистер Фаулер сказал, что этот Ламб хотел принудить ее дать согласие на брак с ее сестрой и что миссис Хардинг его застрелила.

Пол старательно избегал моего взгляда.

- В определенной мере в этом есть и моя вина, лейтенант, - сказал он. - Ведь я знал ее. Я должен был предвидеть, что она не снесет угроз, как не снес бы их и сам великий Коллингхем. Это второе издание Си Джей. Та же наглость, то же "божье право Коллингхемов". Я должен был предупредить Ламба, на что он нарывается. Но я этого не сделал. И это все.

На фоне охватившей меня паники во мне начала поднимать голову мерзкая змея сомнения. Рука Трэнта все еще лежала на моем плече. Теперь он смотрел на меня.

- Знаете ли вы, куда отправилась ваша жена? - спросил он.

- Конечно, знаю. Она поехала в контору Фонда за бухгалтерскими книгами.

- Вы сказали ей, что открыли растратчика и что вы вместе с Макджайром готовитесь к очной ставке с мистером Фаулером?

- Разумеется.

- Мистер Хардинг… Вы были глубоко убеждены в невиновности Анжелики Робертс; вы все время давили на меня, убеждали, чтобы я не дал обмануть себя внешнему виду событий… Я должен был сразу последовать вашему совету, а я сделал это только сегодня утром, после вашего посещения Сентрс-стрит.

Его серые глаза, обладающие почти гипнотической силой, были теперь полны сочувствия, даже жалости, как и глаза Пола.

- Именно по этой причине я обратил внимание на одно обстоятельство; полагаю, что другой, лучший детектив заинтересовался бы им раньше. Это были слова, сказанные здесь, в этой комнате, на следующий день после убийства в присутствии вас, мистер Хардинг, и меня. Елена Рид сказала: "Заставьте свою жену немного отдохнуть. Если бы вы знали, как мы вымотались! Разговоры, разговоры до самого вчерашнего вечера. В десять вечера мы совершенно выбились из сил, но дело было сделано". Итак, "вчера в десять вечера", мистер Хардинг. То есть в ночь убийства Это очень четкая улика. В десять вечера, в ночь, когда было совершено убийство, ваша жена покинула многолюдное общество, вернулась в отель и легла в постель… Сегодня утром я связался по телефону с полицией Филадельфии. Скажу честно, я считал это просто обычной формальностью. Видя, как упорно вы стараетесь спасти Анжелику Робертс, я не хотел оставить в стороне то, что хоть как-то касалось этого дела. Вечером, за пять минут до звонка Макджайра - он рассказал мне тогда о растрате - филадельфийская полиция прислала мне рапорт. До того мне не приходило в голову связать Коллингхемов с этим убийством. Влияние мистера Коллингхема было достаточно мощным. И не было повода проследить за действиями миссис Хардинг. После моего звонка было произведено расследование в отеле. Оказалось, что миссис Хардинг действительно в десять часов отправилась в свой номер и распорядилась, чтобы ее не беспокоили. Но один из работников гаража видел, как в десять тридцать в ту же самую ночь она выводила свой автомобиль. Он видел ее фотографии в газетах и поэтому сразу узнал ее. Кроме того, на каждом этаже отеля есть ночная горничная. Так вот, ночная горничная с этажа миссис Хардинг может показать под присягой, что видела вашу жену, возвращавшуюся в номер в пять пятнадцать.

Я ухватился за спинку кресла. Трэнт продолжал говорить - спокойно, объективно, сухо, как если бы читал скучный рапорт.

- Я немедленно сел в полицейский автомобиль, чтобы приехать сюда. Однако, подъезжая, я увидел миссис Хардинг, которая садилась в такси. Я велел ехать за ней. Она вошла в дом, в котором находится офис Фонда. Я предоставил ей несколько минут времени, после чего последовал за ней наверх.

Он замолчал. В глубокой тишине, воцарившейся в комнате, я ощущал только его руку, лежащую на моем плече

- Мне очень жаль, мистер Хардинг, - снова заговорил он. - Для меня нет ничего хуже вот такого окончания дела. Но может быть, при таких обстоятельствах, когда в это дело замешано столько невиновных, столько превосходных людей, которые могли бы предстать перед судом…

Он снова замолчал, оборвав фразу на середине. Эту минуту невыносимого, напряженного ожидания прервал Пол.

- Но ведь вы не хотите сказать, что она…

- Я предполагаю, что миссис Хардинг знала, что мистер Фаулер молчал только из опасений за собственную шкуру. А после того, как его вынудили бы признаться в присвоении денег Фонда, он наверняка сказал бы все. Она сознавала, что положение ее безнадежно. И она выбросилась из окна на улицу. Я очень сожалею, что должен сообщить вам об этом. Я завалил это дело…

- Ясное дело, она только так и могла поступить, - услышал я голос Пола, звучавший словно в тумане. - Теперь все будет замазано. Улажено по всем правилам, по-коллингхемовски.

Я больше не слушал их. Я стоял неподвижно, опираясь на кресло, и думал: "Никогда, никогда я не смогу повесить в подобное". Но прошло немного времени, и я почувствовал, что, несмотря на потрясение, ужас, замешательство, я, к моему великому изумлению, начинаю верить… Женщина, которая всегда была права, в присутствии которой каждый казался глупым, виновным и нестоящим… Идеальная Жена. До самого конца, до последней минуты. Ведь она еще позвонила миссис Мэллет, она помогала мне во всем, она стойко играла до конца свою роль, хотя и знала, что все это теперь всего лишь кошмарная комедия. И наконец, прежде чем уйти, произнесла собственную эпитафию: "Я всегда желала стать достойной дочерью моего великого отца"…

Я слышал, как сквозь вату, голос Трэнта, который продолжал оправдываться, неловко пряча свое волнение.

- Ясно, что у нас больше нет никаких причин задерживать Анжелику Робертс. Я позабочусь, чтобы ее немедленно освободили. Нет никаких сомнений, что она всем обязана вам. Потому что, если бы не вы…

А я в эту минуту думал о Бетси и о том, что она должна была пережить за последние дни… Обреченность… ужас… И какие нечеловеческие усилия требовались от нее, чтобы выглядеть так, как всегда. Насколько труднее было положение, в котором оказалась она, чем ситуация, в которой находился я… Но все это теперь ничего не значило. И я почти с ужасом подумал, что то, что должно было стать величайшей трагедией моей жизни, приобрело форму довольно смутного чувства жалости, как если бы я стоял над трупом кого-то, кого я почти не знал, какого-то наименее подозрительного, но наиболее коварного из всех рабов Си Джей, раба, который предпочел убить человека, нежели пойти на риск восстановить против себя общественное мнение.

И вдруг мне вспомнилась Анжелика, которая всегда пренебрегала общественным мнением; перед моими глазами возник ее образ: не расплывчатое видение из сна, но Анжелика такая, как тогда, когда она подбежала ко мне, сияя улыбкой и протягивая руки.

"…Я не была безумной, когда так любила тебя. Ты просто пошел по одному неправильному пути, а я - по другому".

"Бога ради, Анжелика! Неужели ты считаешь, что я сделал это из-за любви к тебе?!"

Так я ей тогда ответил. И так подумал… Я, муж другой женщины, убежденный, что любовь и обязанность любить - это одно и то же.

Или тогда я тоже обманывал кого-то?


ЖАК РОБЕР
КТО-ТО ЗА ДВЕРЬЮ

I

"Неизвестный спустился по сходням, сделал несколько шагов по набережной и остановился. Он был в плаще, с непокрытой головой, необычайно бледен. Позади него едва заметно покачивалась темная масса теплохода. Корабли - постоянно в движении. Из-за тумана тишина в порту сделалась гнетущей и казалось, будто на землю опустилась вечная ночь".

Точка, новый абзац.

Итак, это начало моего нового романа. Шесть первых строчек первой главы. Определенная атмосфера создана, не правда ли? Бледный незнакомец, туман, опустившаяся на землю вечная ночь.

Я написал это ровно неделю назад. Быстро. В один присест. Шесть строчек. А потом отложил ручку и погрузился в размышления.

Ровно неделя, как я размышляю. Теперь уже не размышляю, а паникую. Я всегда писал с легкостью, и такое внезапное безмолвие собственного разума вызывает у меня растерянность.

Самое интересное, что я не исчерпал себя. Я прекрасно знаю, что я хочу рассказать. В сущности, этот роман - плод честолюбия, и именно честолюбие тормозит работу.

Быть может, мне не по силам сюжет? Быть может, я недостаточно умен? Ведь, по существу, дело здесь в уме. Более того - быть может, в гениальности. У меня, возможно, есть талант, но, я почти уверен, гениальности мне не хватает.

Объективно проблему разрешить нелегко. Этот тип, зимней ночью сошедший с корабля в Дьеппе - ибо дело происходит в Дьеппе, по той простой причине, что я здесь живу и мне легче поместить происходящее в город, который я знаю, а потом Дьеппу присуща своеобразная, чуть гнетущая атмосфера, какие-то особенные ночи, и все это очень подходит для моей истории, - этот тип, словом, который сходит с корабля, на самом деле прекрасно знает, куда идет, хоть я и изображаю его нерешительным.

В старой части города есть маленький отель, который мне хорошо известен. Я давно собирался описать его в какой-нибудь из своих книжонок. От этого отеля пахнет адюльтером. Адюльтером и еще всякими происшествиями, дающими пищу для скандальной хроники в газетах. Одно всегда соседствует с другим.

Такое красное кирпичное здание с дурацкими занавесками на окнах. И можно легко вообразить, как за этими занавесками происходят самые разные вещи. Вот вполне обычная женщина не без труда заглатывает двадцать таблеток гарденала. Какой-то испанец спокойно, не торопясь, душит маленькую стриптизетку. Заезжий священник, умирая от отравления, призывает другого священника. Можно вообразить себе все, что угодно. Этот отель специально для такого рода штучек. Он называется "Тупик", потому что расположен на небольшой улочке, заканчивающейся тупиком.

У входа целыми днями восседает косоглазая белобрысая толстуха. Она сидит за стойкой портье, высокой как церковная кафедра, и каждый, кто желает получить комнату, вынужден приподниматься на цыпочках. Не потому ли всегда чувствуешь себя слегка виноватым под голубым выцветшим взглядом белобрысой толстухи, которая, кажется, вот-вот придавит тебя всей тяжестью своей суровости и своих огромных грудей.

- Вам ненадолго? - каждый раз с неизменной деликатностью осведомляется она.

Это очень тихий, очень чистый и очень печальный отель. К номерам ведет покрытая красным ковром лестница. Идущая впереди вас маленькая горничная напоминает надзирательницу женской тюрьмы, сопровождающую вас в камеру.

Разумеется, это специальный отель, и мне он известен только потому, что прежде, чем жениться на Пюс [Блоха (фр). Здесь и далее прим переводчика.], я неоднократно водил сюда девиц. Мне следовало бы сказать: женщин. Поскольку вкусы у меня были весьма эклектические. Не надо понимать буквально. Я хочу сказать, что тащил в постель каждую, попадавшуюся под руку. Начиная с молоденькой работницы и кончая секретаршей управляющего, не минуя тип "мадам Бовари". До того самого дня, когда я, повстречав Пюс, не пожелал больше растрачивать себя на пустяки.

Как раз в "Тупик" и направится мой герой. Почему? Да потому, что в одной из комнат этого противного отеля лежит в постели его жена со своим любовником. Вот такие, грубо говоря, данные.

Но если уж мне известно, куда идет этот малый, отчего я застрял на шестой строчке первой главы? Отчего не описываю, как он торопливо шагает к отелю "Тупик"?

То, что мешает мне продолжить работу, можно выразить в нескольких словах… Но я вынужден прервать это исследование, потому что слышу, как по лестнице спускается Пюс.

Такова ее власть надо мной: одного ее присутствия достаточно, чтобы оторвать меня от самых всепоглощающих умопостроений. Ей не нужно произносить ни слова, довольно просто появиться - я вижу ее, и у меня в голове не остается ни одной мысли.

Однако смешно и вместе с тем печально, что Пюс убеждена, будто играет в моем существовании второстепенную роль и в этом уподобляется множеству замужних женщин с их вечными жалобами на свое подчиненное положение.

На днях она мне так и заявила:

- Я всего лишь часть твоей меблировки.

Действительно, она, на мой взгляд, стала неотъемлемой частью окружающего нас интерьера. Исчезни Пюс, и дом годится только на продажу.

Каков, в сущности, этот интерьер, который я, романист, не брезгующий ни одним сюжетом, когда-нибудь использую в одной из своих книг? Как опишу это жилище, настолько привычное, что я вообще перестал его замечать? Обыкновенная вилла, в каких живут буржуа. Из строительного камня, в два этажа.

На втором этаже расположены наши спальни. Первый этаж занимает большая гостиная, где стоит мой письменный стол и книжные шкафы. Одна дверь ведет отсюда в кухню, вторая - в комнату для гостей, всегда пустующую, поскольку друзей у меня не осталось.

Есть и третья дверь - входная, она из дуба и имеет довольно внушительный вид. Эта дверь выходит прямо па набережную, то есть на море, и свежесть морских просторов несколько раз на день проникает в наши легкие.

Должен сказать, что интерьер дома куда изысканней, чем можно было бы предположить по скромному фасаду. Не хвастаясь, осмелюсь утверждать, что наверняка немногие знатные граждане Дьеппа живут в таком изящном декоре.

Заслуга в этом принадлежит целиком Пюс. У нее есть вкус, а я даю ей денег столько, сколько она пожелает. Пожалуй, я упрекнул бы ее в некотором снобизме. Она читает все издания типа "Плезир де Франс" и регулярно посещает чудаковатых парижских антикваров. Так что меня окружают довольно странные предметы, значение которых я еще не совсем уяснил. По правде говоря, Пюс так потрудилась, потому что ненавидит Дьепп, и старалась создать иллюзию, будто живет в парижской квартире.

В какой-нибудь книге при случае я обязательно обыграю нашу внутреннюю лестницу. Она ведет в спальни прямо из гостиной и выглядит точно так же, как лестницы, которые мастерят в театре для декораций к бульварным пьескам. В этих пьесах обязательно есть момент, когда героиня, совершив очередную глупость, спускается по лестнице, потряхивая светлой головкой. Совсем как это делает сейчас Пюс; я вижу меж столбиками перил подол ее пеньюара.

И не глядя на Пюс, я знаю, что она встряхивает волосами. Она не пропускает ни одного спектакля в Париже, где есть такая внутренняя лестница, и умеет прелестно копировать все движения этих самых героинь, которые совершают глупости, будучи всегда для нее образцом.

Мне вдруг делается не по себе - я пытаюсь вспомнить, закрыл ли сумочку Пюс после того, как только что рылся в ней. Склоняясь над рукописью, то есть над моими шестью строчками, бросаю взгляд на диван. Вижу сумочку. Она закрыта. В любом случае, глупо с моей стороны волноваться. Во-первых, муж, который роется в сумочке жены, непременно позаботится о том, чтобы по окончании операции эту сумку закрыть. И потом Пюс попросту решила бы, что сама забыла это сделать. Но на воре шапка горит.

Неожиданно отмечаю для себя, что время позднее: чуть больше половины двенадцатого. Когда-то в этот час моя жизнь только начиналась. Но с тех пор, как мы поселились в Дьеппе, в этом доме, который я получил в наследство от родителей, мы постепенно привыкли рано ложиться спать.

И давно стало привычным, что Пюс в этот час уже спит. Завтра утром она едет в Париж, а уж когда Пюс едет в Париж, она, намазав шею кремом, ложится в постель в пять часов вечера, чтобы как следует приготовиться к этому событию.

Спустившись с лестницы и не глядя в мою сторону, будто меня попросту нет, она идет прямо к дивану. Хватает сумочку, открывает, и мне кажется, что сумка сейчас взорвется у нее в руках, словно, сделав свое грязное дело, я начинил ее динамитом.

Но Пюс всего лишь достает пачку "Честерфилда" и зажигалку. Она закуривает, садится на диван, глубоко затягивается, долго выпускает дым и, наконец, устремляет взор на меня.

- Продвинулся немножко? - спрашивает Пюс.

Я всегда рассказывал ей о своей работе. Один из моментов, сблизивший нас в начале нашего знакомства, - моя жизнь писателя. Честно говоря, мне думается, что Пюс всегда меньше восторгалась моими книгами, чем состоянием моего духа, в котором я творил, отдавая должное подспудной и терпеливой работе моего не знающего покоя воображения.

Итак, ей прекрасно известно, что уже в течение недели моя работа над новым романом не двигается. Я не отвечаю на ее вопрос. И спрашиваю в свою очередь:

- Что случилось? Не спится?

- Как всегда, немножко волнуюсь перед отъездом, единственное, пожалуй, в чем я так и осталась ребенком.

Смотрю на нее. Думаю, что никогда еще она не казалась мне такой красивой, несмотря на лоснящиеся от крема лоб и щеки. Напрасно она ругает Дьепп - морской воздух подарил ей вторую юность, в тридцать один год ей не дашь больше двадцати.

Я женился на ней потому, что она была похожа на одну из героинь Жироду. Невысокого роста, при теперешней моде на короткие юбки, Пюс иногда и впрямь кажется маленькой девочкой. На ее лице блуждает постоянная улыбка, улыбка глаз, какая-то внутренняя улыбка, словно она улыбается чему-то, известному ей одной, и это делает ее как-то по-особому загадочной.

У нее примитивно белокурые волосы, примитивно голубые глаза. Она идет по жизни, сохраняя на лице выражение совершенной невинности, перед которым я останусь безоружным до последнего вздоха. Ибо в то же самое время прекрасно представляю, как она спокойно подсыпает мышьяк в мой кофе с молоком, следуя побуждениям типично женским, безотчетным и непреодолимым, которые мне не дано узнать, и сохраняя при этом свою неподражаемую улыбку.

- У тебя недовольный вид. Что, дело так и не движется? - возвращается Пюс к своему вопросу.

По правде говоря, она толком не знает, о чем я собрался писать. Я просто сказал ей на днях, что это будет история обманутого мужа, который однажды туманной ночью прибывает в Дьепп, чтобы застать врасплох любовников в отеле "Тупик".

- Я все думаю, не напрасно ли ты взялся за этот сюжет, - говорит она. - В сущности, эта история обманутого мужа - роман о ревности. Мужской ревности. Не так ли?

- Именно.

- Ну вот! Возможно, тебе нечего сказать о ревности.

- Ты ошибаешься, - говорю я, рисуя иероглифы на лежащем передо мной чистом листе бумаги, избегая смотреть на нее в упор. - Ревность - великая сила, внушенная страстью. Она является частью того, что можно было бы назвать арсеналом романиста. Ревность - важнейшая тема наряду с честолюбием, любовью, смертью.

- По существу, ревность для тебя - это как бы профессиональная обязанность.

- Скажем, упражнение стиля.

Она на мгновение задумывается, затем озабоченно произносит:

- Но как же быть с твоим упражнением, если я никогда не видела, чтобы ты ревновал.

Смеясь, встаю из-за стола. Это очень важно - смеяться, когда хочешь скрыть свои чувства. Смех - замечательная маска.

- Возможно, ты никогда и не видела, - говорю я небрежно, - но это совершенно не значит, что в душе я не умирал от ревности.

- Я в этом не убеждена, - говорит она со всей серьезностью. - Ревность всегда как-то проявляется. Злится, испускает вопли!… В этом ее слабость: она не в состоянии таиться.

- Есть ревнивцы, умеющие владеть собой, дорогая. Лучшие из них - самые опасные.

По- моему, мы вскользь коснулись личной темы, и я возвращаюсь к моему роману. Объясняю ей, что меня задерживает вовсе не описание ревности. Допуская, что сам я никогда не испытывал мук этой неблагодарной страсти, я видел достаточно ревнивцев вокруг. Романист владеет особым даром описывать со всеми нюансами и те чувства, которых никогда не испытал. Его воображение восполняет недостаток опыта, а умение наблюдать чужие страдания довершает дело

Наконец, я подхожу к тому, на чем споткнулся. Мой ревнивец, который несет в себе свое несчастье, словно совершая жертвоприношение, прибывает в Дьепп с вполне определенным намерением - отомстить. И отомстить как можно более жестоко.

Вдруг вижу, как сверкает взгляд небесно-голубых глаз Пюс.

- А что, ревнивый человек непременно испытывает желание отомстить? - склонив голову набок, спрашивает она, словно берет интервью.

- Думаю, что непременно, - говорю я. - Месть - дочь ревности.

Неплохо сказано, я быстро записываю последнюю фразу на странице.

- Во всяком случае, не понимаю, почему ты застрял именно на мести, - говорит Пюс. - Нет ничего проще. Этот твой тип идет прямо в отель, где прячется его жена со своим любовником, отыскивает их комнату, вынимает револьвер и убивает обоих.

Столь оперативное разрешение проблемы совсем не в духе Пюс. В свое время она училась на медицинском факультете, любит помудрить. Уверен, что она придумала это кровопролитие только для того, чтобы увидеть мою реакцию.

Отвечаю ей со всей откровенностью:

- Это не может произойти таким образом, дорогая. Во всяком случае, не в моей книге. Прежде всего потому, что было бы лишено малейшего интереса. О подобном сведении счетов читатель узнает каждое утро из газет. Но у меня есть куда более важное замечание. Мой персонаж совсем не тот человек, который станет палить из револьвера. Для этого он слишком умен. Он цивилизованный человек и умеет контролировать свои инстинкты.

- Если он ревнует и собирается мстить, значит, не такой уж он цивилизованный, - возражает Пюс с напускной печалью.

- Наоборот! И в этом проблема моей книги. Разум против инстинкта. Ревность со всем, что в ней есть дикарского, - у существа высшего порядка, которому уровень его культуры не позволяет палить из револьвера.

- По сути дела, это человек вроде тебя, - говорит она, вдруг взглянув на меня в упор.

Она начинает действовать мне на психику. Мы непременно должны оставаться в рамках моего романа. Л впрочем, я доволен, что могу вслух обсуждать проблему, в которой увяз много дней назад. Я больше не смотрю на Пюс. Сажусь в кресло, обхватив голову руками.

- Этот человек не может отказаться от мести, - глухо произношу я. - Это противоречит его сути.

- Да иначе и книги не будет, - говорит Пюс, неестественно хихикнув.

Я не слышу ее шутки. Я вновь ищу то, что ускользает от меня на протяжении многих дней и ночей.

- К тому моменту, когда он сходит с корабля, он, мой умник, уже все придумал. Он уже знает, каким образом накажет тех двоих, что разрушили его мир и покой. Однако никакого оружия у него с собой нет. О, господи! Но что же такое он мог придумать?

- Может, ты составишь перечень способов мести, на какую способен человек, - предлагает Пюс. - Это бы тебе помогло.

Чувствую, как весь внутренне напрягаюсь и почти кричу:

- Какой перечень? Есть лишь одна месть! Лишь один способ наказать измену. Рецепт древний и примитивный, тот, что сохранили правоверные. И единственный, надо сказать, который дает полное удовлетворение.

- Какой же? - спрашивает Пюс с деланным безразличием.

- Смерть, - почти шепотом отвечаю я.

Мы умолкаем. Я внимательно посмотрел на Пюс, произнеся последнее слово: ее лицо сохраняло невозмутимость. И все же я уверен, что уже в течение нескольких минут наш разговор ее страшно занимает. Я хорошо знаю эту маленькую венку, которая пульсирует сейчас на ее шее, выдавая волнение. И еще угадываю под шелком пеньюара эти медленные и глубокие вздохи, от которых чрезмерно вздымается ее пышная грудь.

Пюс встает, подходит к столику на колесах. Знаю, что сейчас ей хочется выпить. В последние несколько недель она удвоила, даже утроила свою обычную дозу алкоголя.

- Хочешь виски? - спрашивает она, открывая одну из бутылок.

- Нет, - говорю я. - И тебе надо бы воздержаться, если ты действительно собираешься спать.

- Напротив. В последнее время виски меня усыпляет.

Она наливает себе полный стакан. Такая доза может убить ребенка. А она ну совсем же еще ребенок! Последнее время Пюс пьет виски, не добавляя ни воды, ни льда. "Как англичане", - говорит она со свойственным ей снобизмом. Но пьет больше, чем надо.

- Ты говорил о смерти? - Пюс внезапно поворачивается ко мне.

Она делает большой глоток и продолжает:

- Ты в самом деле полагаешь, что правы эти несчастные психи, о которых пишут в скандальной хронике?

- Я не знаю, правы ли они. Знаю только, что у них достаточно храбрости, чтобы следовать своим внутренним побуждениям.

- Ты считаешь это храбростью?

- Во всяком, случае, приходит избавление. Самые несчастные - это рогоносцы-интеллигенты. Ибо они страдают так же, как другие, и так же, как другим, им хочется убить, но собственная воспитанность их останавливает. Так они и остаются со своим страданием, которое парализует их и душит.

Она искоса глядит на меня и погружается в задумчивость. И снова молчание. Я спрашиваю себя, куда нас заведет этот разговор. Мне он кажется опасным.

- Скажи, - неожиданно вновь заговаривает Пюс, - если ты не хочешь воспользоваться револьвером, потому что это примитивно…

- И еще, - говорю, - потому, что литературные критики терпеть не могут выстрелов. Как будто литература была когда-нибудь чем-то иным, нежели кровавой баней!

- Полагаю, - продолжает Пюс, - что ты тем более не собираешься ни душить эту неверную жену, ни травить, ни топить в ванне?

- Нет, это все едино, - говорю я, восхищаясь, с какой непринужденностью она рассуждает о расправе над коварной супругой.

- Но если, - торжествующе восклицает она, - если ты хочешь лишить жизни, не убивая, тебе никогда это не удастся!

- Вот я и размышляю, не существует ли все-таки какой-нибудь способ. Способ возвышенный, рожденный разумом существа чересчур утонченного, чтобы решиться на простое убийство. Способ, который обеспечит, к тому же, безнаказанность.

- Безупречно совершенное преступление, - говорит Пюс с ноткой презрения в голосе, подобно тем литераторам, которые притворяются, будто никогда даже не раскрывали ни одного детективного романа.

- Безупречно или нет, но я верю, что решение мне подскажет сам персонаж. Как только я дам ему жизнь, он найдет тот единственный способ, который я безуспешно ищу. Он отомстит, и месть его будет гениальной. В этом одно из чудес литературного творения. Наши герои ускользают от нас и сами совершают поступки, которые мы не в состоянии предвидеть.

Пюс хочет знать, чем занимается мой персонаж. Рассказываю ей, что он преподает в лицее латинский и греческий, и ему, как это часто бывает с людьми этой профессии, свойственны некая мягкость и боязливость.

А она, его жена? Почему она ему изменила? Почему завела любовника? Пюс считает, что очень важно это знать. Вижу, как она оживляется. Щеки горят, она ходит по комнате и время от времени прикладывается к стакану.

По- моему, просто отлично, что она проявляет интерес именно к этому моменту, обсуждая измену супруги. Пожалуй, надо дать ей полную свободу, она наверняка мне поможет. Я считаю себя человеком, не лишенным тонкости, однако мне всегда трудно разобраться, что, может женщинами в том или ином случае.

И вот Пюс уже продвигается в своем расследовании дальше:

- А та женщина любила этого твоего учителя, когда выхолила за него замуж?

- Да, несомненно, - говорю я. - За учителя не выходят замуж по расчету.

- Ей нравилось его мягкость, боязливость?

- И еще его ум.

- Так что же произошло?

- Попробуй, встань на ее место, - предлагаю я, поглядывая на нее, как кот на мышь.

- Он человек мягкий, ты сам сказал. Значит, он ее не бил?

- Разумеется, нет.

Мы словно играем в "портреты" [Игра, когда один из участников должен угадать, о ком (или о чем) идет речь, задавая вопросы, на которые отвечают только "да" или "нет".].

- Никаких скандалов, ссор?

- Никаких. Это хорошо воспитанные, миролюбивые люди, они терпеть не могут беспорядок, шум, любое насилие. По правде говоря, они мне видятся похожими на нас.

- В духе старых традиций.

- Именно это и интересно: показать, как потихоньку, незаметно рушится счастье вроде бы дружной, мирной супружеской пары. Никаких ссор, размолвок. И потом вдруг жена отдаляется от мужа. Но почему, черт побери?! Почему?

Когда-нибудь я непременно приведу этот диалог в качестве типичного примера того, каков может быть обмен репликами между писателем и его подругой в момент мучительного вынашивания замысла нового романа.

- Возможно, в этом заключается вред хорошего воспитания, - говорит Пюс. - Есть пары, которые погибают от чрезмерной благовоспитанности.

- Объясни! Раскрой свою мысль! - требую я, и у меня такое ощущение, будто я треплю ее рукой по шее, как породистую лошадку.

- Они приучают друг друга обо всем молчать, все скрывать. Особенно чувства. Это так вульгарно в наше время - чувства! О сердце - ни слова!

- Только в случае инфаркта! - хохотнув, вставляю я.

Но Пюс серьезно продолжает:

- Тогда жена твоего учителя, - а у нее, несмотря ни на что, сердце все-таки есть, - возможно, вообразила, что ее муж стал бесчувственным сухарем. И вот однажды, устав от всего этого холода, она отправляется на поиски тепла.

Тут я, не выдержав, вскакиваю с места.

- Ну нет, вот уж это невозможно, извини!

- Что именно невозможно?

- Твоя версия. Может, я и деградирую, но пока все же пишу не в журнал для домохозяек! Только еще иллюстраций не хватает: муж - с булыжником вместо сердца и она - уносящая свое сердце с собой!

Я вдруг начинаю злиться. И вполне искренне. Никто не знает, на какие вспышки гнева способен автор романов в узком кругу, когда его заподозрят в сочинительстве для газетной рубрики "любовная переписка".

Пюс не нравится моя реплика. Ее лицо заливается краской, а это означает, что сейчас она обрушит на меня весь свой сарказм.

- И впрямь я рехнулась! - восклицает она. - Совершенно отстала от жизни! Просто устарела! Ты прав, надо пощекотать публике нервы! В наше время только это себя и оправдывает! Хочешь, я тебе скажу: у твоего учителя есть порок. Тайный порок, который она открыла, и все это ей настолько омерзительно, что она становится наркоманкой. Неплохо, а?

Я пожимаю плечами.

- Давай искать порок, дорогой! - весело продолжает Пюс. - Может, он пьет, твой учитель? Виски. Уж виски-то не вышло из моды? А я, я вышла из моды?

Она быстро подходит к столику, чтобы снова наполнить стакан.

- Хватит, Пюс! - кричу я. - Ты и так много выпила!

Она не слушает и продолжает:

- Он пьет виски в перерыве между занятиями, он прячется, чтобы выпить в уборной, пока его не застает врасплох один из учеников, чей отец психиатр. А это разве не здорово?

- Нет, очень плохо!

Еще одна деталь: я терпеть не могу, когда иронизируют над моими персонажами, высмеивают их. Для меня это равносильно тому, как если бы врач-акушер ради забавы завязывал узлом ножки новорожденного, которого он сам только что извлек из чрева мадам Дюпон [Французская фамилия, употребляется в том же обобщающем значении, как, скажем, Иванов.].

Но Пюс на это в высшей степени наплевать. От виски ее рассудок пылает как омлет "сюрприз".

- Опять не то. Тогда вот, я знаю, кто он, твой агреже [Лицо, прошедшее конкурс на замещение должности преподавателя лицея или высшего учебного заведения]! Он - педераст!

Я начинаю кружиться на месте, подобно дервишу, меня охватывает чувство сильнейшего раздражения.

- Нет, нет и нет! Он нормальный, абсолютно нормальный! Средний француз, не блещущий оригинальностью, однако с небольшим своим культурным багажом в голове, со своей совестливостью интеллектуала, которая всю жизнь призывала его к осуждению насилия.

- Ага, ясно, он антифашист!

- Антифашист и, тем не менее, рогоносец! - ору я. Ее смех резко обрывается.

- Есть еще фактор времени, - произносит она так, будто сделала великое открытие. - Сколько лет они женаты?

- Как мы. Семь, восемь.

- Переломный седьмой год?

- Да, об этом пресловутом кризисе всегда говорят, но никогда не объясняют, как он наступает. Усталость, привычка, утрата таинственности… Все это по-прежнему неясно. Возвращаемся к исходному положению. Отчего вдруг любящая жена разлюбила мужа?

Я неожиданно подхожу к Пюс, беру ее за плечи и заглядываю в глаза.

- Пюс, а ты веришь в этого Другого?

- В Любовника с большой буквы? В опьянение, помрачение и прочую чепуху? В любовника, который, в итоге, превратится в такого же мужа, как другие. Серьезно, ты в это веришь?

В ее больших голубых глазах, храбро выдержавших мой взгляд, появляется беспощадное выражение.

- Я просто обязана верить, - произносит Пюс глухо, - ведь она уходит, бросает своего учителя.

- Однако он не изменился, это тот самый человек, которого она полюбила, за которого вышла замуж семь лет назад. Характер не меняется.

- А вот и меняется! - с жаром возражает Пюс. - Так же, как худой человек может превратиться в толстого. Я, лично, вижу, как твой учитель изо дня в день делается все больше учителем. Изо дня в день он все больше погружается в свои книги, в свою Древнюю Грецию. И если бы он был механиком, все было бы точно так же - он все больше погружался бы в свои моторы. Сам знаешь - зайдешь в гараж и видишь одни только задницы.

- Не будем на них останавливаться.

- И так до того самого дня, когда твоя счастливая жена обнаруживает, что она одинока. Одинокая - это значит свободная! Свободная - это значит она может собой распоряжаться. Тут-то и появляется этот другой - любовник. Иначе и быть не может!

- И тот дурак ничего не замечает? Я имею в виду мужа…

- Нет. Он весь в своих книгах.

- Я не согласен! - взвиваюсь я вдруг. - Все-таки он иногда закрывает свои книги. А когда книги закрыты…

- …он продолжает ничего не видеть. Из лени. Кажется, она меня раздражает!

- Из лени! Он, такой трудолюбивый! Влюбленный в Грецию эрудит!

- В Грецию, но не в жену. В любви он ленив, Любовь требует много сил. Она мучительна, невыносима. Тому есть доказательство - некоторые умирают от любви.

- Ты не в своем уме! Ведь если она вышла за него замуж, значит он все-таки сумел ее покорить.

- Да, конечно, вначале он вел себя как надо. А потом, когда дело было сделано, он уже не церемонился!

- Довольно мелкая причина.

- Возможно, это мелкий человек. Бывают и такие мужья.

Я решительно не согласен. Пусть он грешен, мой герой, но тогда из гордости. Он ни минуты не мог предположить, что жена способна его обмануть, его, агреже, его, сверхчеловека.

Пюс не возражает. Она идет еще дальше:

- Он даже изобрел систему, чтобы оградить себя от неприятных сюрпризов. Я прямо слышу его слова: "Если жена изменит мне, такому человеку, выдающемуся знатоку Акрополя, - или там двигателей внутреннего сгорания, - мне останется только ее презирать".

Признаться, я потрясен. Вспоминаю вдруг, что почти то же самое, исключая Акрополь и двигатели внутреннего сгорания, сказал и я однажды Пюс.

Возвращаюсь к письменному столу, хватаю ручку и склоняюсь над моим листком. Пишу: "Он думал, что испытает лишь презрение к жене, если она ему изменит. Однако, когда это случилось, с изумлением обнаружил, что терпит адские муки".

Меня вдруг словно жаром обдало. Я хорошо знаю это ощущение - будто пьешь медленными глотками крепчайшее вино. При этом у меня делается какой-то странный взгляд. Пюс отлично известно, что это означает. Лед тронулся. Мое перо, как породистый скакун, только и ждет, чтоб галопировать по бумаге. Я еще не нашел решения, не придумал гениальную месть, но я почувствовал, как забилось сердце моего персонажа. Он ожил. Он не стоит более, застыв на набережной в тумане, словно ему нездоровится. Он продолжает путь, он идет прямо туда, куда должен идти.

- Я оставлю тебя одного, - говорит Пюс. - Мне кажется, дело пошло на лад. И потом виски подействовало - глаза просто слипаются.

Она подходит к окну, раздвигает шторы.

- Здесь можно задохнуться, - говорит она, приоткрывая окно.

Пюс взяла привычку поступать, не спрашивая моего мнения. И это неплохо, потому что сам я никогда не знаю, холодно мне или, наоборот, жарко.

Вдалеке слышится сирена входящего в порт судна. Будто жалобный зов моего детства. До последнего своего вздоха не перестану любить эти сирены. Пронзая насквозь, они поднимают меня ввысь и на крыльях неизвестности уносят далеко от себя самого.

- Совсем как в твоем романе, - замечает Пюс, слегка наклонившись через окно - Ужасный туман. Даже набережную не видно. Не забудь прикрыть окно, когда пойдешь спать.

Она уже знает, что сегодня я буду работать допоздна. Проходя мимо стола, она останавливается и смотрит на меня так долго и пристально, что глаза ее начинают чуть косить.

- Знаешь, - говорит она наконец, - я совершенно уверена, что ты найдешь эту свою месть. У тебя есть одно большое достоинство - ты упорен. Уж если ты за что-нибудь берешься, то доводишь дело до конца.

Затем она идет к лестнице. Слежу за ней взглядом, охваченный внезапной растерянностью, готовый сказать что угодно, лишь бы задержать ее еще хоть ненадолго.

- Когда у тебя поезд?

Уже ступив на первую ступеньку, она останавливается и смотрит на меня с каким-то странным волнением.

- В восемь утра.

И добавляет с натянутой усмешкой:

- Хоть раз в жизни поднимусь, как все порядочные женщины.

Не очень в это веря, предлагаю проводить ее на вокзал.

- Когда ты встаешь в такую рань, ты потом весь день чувствуешь себя разбитым, - справедливо замечает Пюс. - А потом, знаешь, вокзальные перроны мне противопоказаны - плакать от них хочется. То есть, если меня провожают с платочком…

Она опять смеется деланным смехом, который причиняет мне почти физическую боль. Все это виски, поглощаемое ею, отнюдь не укрепляет нервы.

- Ты ничего не хочешь передать моему брату? - неожиданно спрашивает Пюс.

А вот этого не надо было говорить. Я ненавижу Андре, я всегда его ненавидел и никогда не мог понять, почему. Не потому ли, что Пюс каждый раз, когда едет в Париж, останавливается у него. Я чувствую, что их связывает некое сообщничество, которое было между ними всегда. И мне кажется, будто он ее у меня похищает.

К тому же, Андре Дюверже - полная противоположность мне: крупный предприниматель, низенький, ростом с метр шестьдесят, весом в девяносто кило мужчина. Он - владелец фармацевтической лаборатории, и все, что его интересует в жизни, - это "делать деньги". На эти деньги он покупает большие, бросающиеся в глаза вещи: американские автомобили, моторные лодки, холодильники, куда можно засунуть целого быка.

Это невозмутимое, всем довольное существо, от которого не ждешь сюрпризов, которое ни из-за чего не переживает, тогда как я переживаю из-за всего. Мне отвратительна его манера одеваться и то, как он питается. Я в ужасе от его квартиры. Андре наводит на меня скуку. Смертельную скуку.

В очередной раз я говорю об этом Пюс. Говорю со злостью, в которой прекрасно отдаю себе отчет.

- И все из-за того, что один раз в году я провожу у него две недели! - спокойно замечает Пюс, поднимаясь по лестнице.

- Два раза в год! Три раза в год! По-моему, ты вообще живешь в Париже!

Ах, злонамеренность! Я мог бы написать о ней целый роман. Сознательное, заранее обдуманное зло.

Сейчас она поднимется по лестнице и скроется наверху, и я окликаю ее сдавленным от подступившего отчаяния голосом:

- Дорогая!

Она в изумлении останавливается на последней ступеньке и наклоняется через перила:

- Да. В чем дело?

- У тебя большой багаж?

Меня вдруг страшно интересует этот вопрос.

- Большой желтый чемодан и черный баульчик.

- Как обычно.

- Да, как обычно, - повторяет Пюс.

Кто мог бы обнаружить яд в этих совсем простых словах, которые обжигают меня и должны причинять ей боль?

Теперь она исчезает. По-настоящему. Ее нет в моем мире. Словно никогда и не было. Однако она по-прежнему здесь. Присутствует, как "духи" в старых английских сказках. Как присутствуют те, что умерли совсем недавно.

Я не могу оторвать взгляд от опустевшей лестницы, где наверху еще витает, наверное, ее аромат. Как же долго не исчезает след, оставленный женщиной, которую любишь.


II

Я медленно возвращаюсь к письменному столу. Сажусь, беру ручку. То радостное вдохновение, которое посетило меня несколько минут назад, прошло. Все же я заставляю себя писать.

"Он двигался навстречу розоватому свету, сиявшему, подобно маяку в открытом море. Он представлял себе все это застывшее равнодушие вокруг него там, за занавесками. Необъятный сон. Покинутый город".

Откладываю ручку. Не идет. Меня не волнует мой герой. О себе я думаю, о своей судьбе, которая ускользает из-под моего контроля и которой я поклялся когда-то управлять.

Я встаю. Мне хочется взглянуть на собственную физиономию, и я останавливаюсь перед зеркалом в красивой, искусно сделанной раме, - восемнадцатый век, - век, - который Пюс притащила в последний раз, вернувшись после очередной эскапады.

Сомнений нет: у меня лицо человека, испытывающего чувство страха. Сначала видны только мои глаза. Они сверкают мрачным огнем, и в этом причина моего былого успеха у женщин - глаза обманывают, верится, будто огонь в них зажжен страстью, а страсть привлекает, она лестна. Но я, я-то знаю, что этот диковатый блеск придавал моим глазам всегда только страх.

Страх перед чем? Перед всем. Страх перед жизнью и ее противоположностью - смертью. Страх перед поступками и принятием решений. Страх сдвинуться с места. Страх перед Парижем. Страх перед людьми.

Особенно страх перед людьми. Чем дальше, тем больше меня пугают мои ближние. Мне действительно кажется, что они задумали меня погубить. У меня впечатление, будто наше человеческое общество ни что иное, как общество насекомых, занятых пожиранием друг друга. Почему Сотворенное может выжить, лишь питаясь себе подобным трупом? Вот в чем величайшая загадка. Собака, пожирающая кошку, которая, в свою очередь, пожирает птичку, а та - мошку. Человек, пожирающий человека.

Несомненно, решиться на эту ссылку меня заставил мой страх. Я нашел тысячу причин, чтобы схорониться в Дьеппе и заодно похоронить здесь Пюс. Пюс, которая создана для жизненной круговерти. Как только мне исполнилось тридцать восемь лет, я заявил, что лишь в уединении смогу создать свои самые значительные произведения, замыслы которых зреют во мне. Надо было удалиться от света, его пустой суеты.

А возвращение к истокам! И это тоже провозгласил я для себя! Каждый день стану бродить у моря. Лягу лицом в песок. Соленый запах водорослей. Струящийся свет солнца. Порывистый ветер. Поэма! Оратория! Родник, божественный родник! Ох, я и нагулялся! В первый же день прошел десять километров, возвратился совершенно разбитый и больше уже не ходил. Нет, если быть точным, каждое утро я иду пешком за газетой в табачную лавку, что находится в трехстах метрах от дома.

Я практически совсем не вылезаю из своей норы. Укрывшись в глубине моего душистого логова, слежу за биением собственного пульса, щупая запястье, и жду наступления ночи, жду, чтобы что-нибудь произошло.

Я могу сидеть часами, ничего не делая, скрючившись в кресле, как паук, неподвижно застывший в центре своей паутины. Я чувствую, как превращаюсь в паука и поджидаю свою муху.

Подумать только - было время, когда мне не сиделось на месте! Я был худой как палка, постоянно в движении. Мог не есть, не спать, объезжал дюжину разных мест, чтобы взглянуть, где будет происходить действие моего будущего романа, замысел которого я вынашивал.

И дойти до такого! До этого кресла, в котором я, съежившись, провожу свою жизнь. Ему только колесиков не хватает. Человек, созданный для движения и добровольно приговоривший себя к такой неподвижности, ставит над собой опыт, подвергаясь необычной пытке. И в этих муках есть какое-то наслаждение. Маркиз де Сад несомненно понял бы, что я хочу сказать. Представьте себе животное, которое приготовилось к прыжку, и вдруг просто падает, разбиваясь, в траву.

Бездействие овладело мной постепенно, исподтишка. Под тем предлогом, будто не желаю отвлекаться от работы, я стал избегать всего, что требовало определенной активности, этих необходимых каждодневных мелких дел, которые создают жизненный ритм. Я этот ритм утратил.

Понемногу я перестал отвечать на письма, еще связывавшие меня с далекими друзьями. Объявил, что новые песни, этот шум-гам для молодежи, безвкусны, и отключил радио. Уволил нашу последнюю горничную и попросил Пюс ограничиться приходящей прислугой. Прислуга, живущая в доме, - несносный свидетель вашей интимной жизни… если только не порывается без конца рассказать вам о собственных несчастьях. Потом не мешает, чтобы супруга занималась кое-какой работой по дому: это ее и развлекает, и привязывает.

Не хлопают больше и двери дома. А завтра уже не будет Пюс, и воцарится полная тишина. Лишь изредка крик пароходной сирены прорежет голубое отверстие в окружающем меня небытие, словно кусочек лазури проглянет в пасмурном небе. Тогда на несколько мгновений отправлюсь в путь и я. Унесусь за серые моря, далеко-далеко от Дьеппа.

Наконец- то я ясно представляю себе монашеское существование, о котором всегда мечтал. Целиком и полностью посвятить себя творчеству. Не видеть больше "людей", не слышать их. Сколько времени пришлось бы потратить на их жалкие истории, похожие одна на другую, вроде тех, что рассказывает прислуга.

Только не думайте, что я перестал бриться и целый день сижу в халате. Я всегда терпеть не мог неопрятность, неряшливость в одежде. Думаю, что именно это заставило меня очень быстро покинуть Сен-Жермен-де-Пре.

По правде говоря, что касается внешности, я продолжаю соблюдать приличия. Хоть я слегка и пополнел, в свои сорок два года выгляжу очень даже неплохо. Не полысел, сохранил все зубы и по-прежнему легко взбегаю по лестнице.

Разумеется, это из-за Пюс я продолжаю заботиться о своем внешнем виде и не отказался от хорошего портного. Я имел глупость думать, что, пока стараюсь выглядеть в ее глазах привлекательно, бояться нечего.

Я отхожу от зеркала, поворачиваюсь к нему спиной и лениво возвращаюсь к письменному столу. Матерь божья! Продвинется ли сегодня моя работа? Это безмолвие в безмолвии больше не может продолжаться.

Перечитываю последнюю фразу: "Он двигался навстречу розоватому свету, сиявшему подобно маяку в открытом море…"

Вдруг отрываюсь от чтения и приподнимаю голову. Мне послышался стук. Как будто постучали в дверь. Но я наверняка ошибся, это тишина, неотступно преследуя меня, играет со мной свои шутки.

Впрочем, если даже допустить, что в этот поздний час кто-то пришел в мой дом, в дверь не станут стучать, а позвонят. У входа есть звонок. Но кто может прийти? Я никого не жду. Уже несколько месяцев ко мне никто не приходил.

Только я склонился над страницей, как все повторилось. Но на этот раз я уверен, что мне не снится: несколько глухих ударов в массивные дубовые двери.

Встаю из-за стола, охваченный странным чувством. Не могу сказать, что испытываю страх. Мои страхи другого порядка. Но мне не по себе. С того момента, как раздался стук в дверь, тишина вокруг меня еще более сгустилась. Я угадываю за стеной необычайный мрак. За дверью кто-то есть, кто-то, кого безуспешно пытаюсь себе вообразить, какой-то неизвестный прохожий, по непонятной причине остановившийся у моего порога. И я чувствую, как во мне растет, возвращаясь из глубин детства, животный страх перед ночным мраком.

Бесшумно приближаюсь к двери и вдруг кричу:

- Кто там?

Никакого ответа.

Однако я уверен, что в дверь дважды стучали. Вынимаю ключ из замка и через замочную скважину стараюсь что-нибудь разглядеть, но, кроме плотного как вата тумана, не вижу ничего. Наклоняюсь снова и на этот раз прикладываю к замочной скважине ухо. Внезапно внутри у меня все сжимается: я совершенно уверен, что слышу чье-то дыхание

Закрываю глаза, выпрямляюсь Необходимо взять себя в руки. Придется назвать вещи своими именами: я испытываю страх Абсурдный, как и всякий другой страх. Я боюсь дыхания этого существа, которое угадываю за дверью, как невысказанную угрозу.

Терпеть не могу пугливых людей. Я никогда не был трусом. Итак, собираюсь с духом. Я должен знать. Смотрю на свою правую руку, которая держит ключ. Она не дрожит. Бесшумно вставляю ключ в замок и осторожно, очень осторожно открываю дверь

Я не ошибся, за дверью кто-то стоит. Какой-то странный тип, довольно высокий, чуть сгорбленный, с бледным лицом Я хорошо вижу его в свете фонаря, и он начинает внушать мне опасение, потому что, не произнося ни слова, пристально глядит на меня. У него глубоко посаженные черные глаза, лихорадочно блестящие глаза больного, с множеством маленьких, расходящихся лучиками морщинок вокруг, из-за этих морщинок его лицо выглядит помятым. Однако ему явно не больше сорока Он с непокрытой головой, длинные, темные, плохо подстриженные волосы закрывают шею.

Но вот что самое поразительное - мне кажется, будто я уже где-то видел это лицо. Вдруг замечаю его измятый плащ и мне в голову приходит безумная мысль: этот не произносящий ни слова человек и есть персонаж моей книги. Да, это мой учитель, блуждающий по ночному Дьеппу, именно такой, каким я его себе воображаю уже в течение многих дней

Видно, с ним произошел несчастный случай. Похоже, он не знает, где находится. А бледен настолько, что кажется, вот-вот упадет

Мне надоело его молчание, и я попросту спрашиваю:

- В чем дело, мосье?

Он не отрывает от меня пристального взгляда и вдруг мягким голосом невнятно произносит:

- Прошу прощения за беспокойство, но я увидел свет…

Разумеется, мне тут же приходит на память этот "розоватый свет" из последней написанной фразы моего романа. На мгновенье я поворачиваюсь к окну, которое Пюс оставила приоткрытым, откуда виднеется свет моей настольной лампы. Все совпадает. Чувствую, как колотится мое сердце, будто я только что пробежал стометровку.

- Я позволил себе… - бормочет незнакомец.

- Вы не заметили кнопку звонка?

- Ах, есть звонок?

Он не собирается проверять. Он все так же смотрит на меня и очень напоминает боксера, пропустившего сильный удар в челюсть. Тот же затуманенный, невидящий взгляд.

- Уже поздно, мосье, - говорю я суховатым тоном. - Вы хотели видеть лично меня?

- Нет, нет, - его голос звучит прерывисто. - Просто…

Он в нерешительности. В какой-то момент мне кажется, сейчас он уйдет.

- Я должен вам объяснить, - бормочет незнакомец. - Я неважно себя чувствую. Кажется, мне дурно.

Я в этом ни минуты не сомневаюсь. Но я не врач. Что и сообщаю ему без лишних церемоний. Он смотрит на меня с ошалелым видом.

- Да, - говорит он, - я думаю, мне следовало бы обратиться к доктору. Просто я нездешний, не знаю города, и в этот час… Мне б только на минутку присесть.

Я молчу. Меня смущает его настойчивость. И в то же время он внушает мне жалость. Все же я не могу захлопнуть дверь перед носом этого типа, который едва стоит на ногах.

- Прошу ваг, мосье! Я, правда, больше не в состоянии…

От этого умоляющего голоса все во мне переворачивается. И кровь в моих жилах словно делается горячей. Может быть, так физически ощущаешь собственную доброту. Я вдруг чувствую себя "добрым".

- Ну, хорошо, входите!

Итак, незнакомец входит в мой дом. В тот же момент меня молнией пронзает мысль: совершена ужасная ошибка. Словно я сам распахнул свою дверь перед опасностью… и пока я эту дверь закрываю, незнакомец проходит в глубь комнаты, то и дело оборачиваясь ко мне, и всем своим видом напоминает ослепленную светом сову.

Приглашаю его сесть. Он буквально падает в кресло, закрывает глаза и больше не двигается. Похоже, с ним случился обморок. Он бледен, а на щеках уже пробивается темная щетина. Поистине, мерзкая физиономия, и я принимаюсь вовсю ругать себя, что впустил его в дом. В то же самое время он меня чем-то притягивает. Мне кажется, эту физиономию я где-то видел.

- Хотите что-нибудь выпить?

Он открывает глаза, изумленно оглядывается вокруг, словно пробудился после долгого сна.

Я повторяю:

- Хотите выпить? У меня есть виски. Вам не повредило бы.

- Пожалуй, - тихо говорит он. - Но мне не хотелось бы вас беспокоить.

Как это ни парадоксально, и впрямь видно, что ему не хочется меня беспокоить. В нем чувствуется какая-то униженность, он стесняется самого себя. Он принадлежит к породе людей, которых жизнь сломила, уничтожила, и они будто просят прощения за то, что еще продолжают существовать.

- Я выпью с вами, - говорю ему и, наполняя стаканы, наблюдаю за незнакомцем. Он откинулся на спинку кресла и смотрит теперь в пространство. Мой взгляд останавливается на его стоптанных башмаках, на запачканных брюках, виднеющихся из-под плаща.

- Это невероятно! - вдруг произносит он задумчиво. - На набережной не было другого света. Горело только у вас. Тогда, инстинктивно… Понимаете, я начал задыхаться от этого тумана.

Нет, не понимаю. Я спрашиваю его, не думает ли он в самом деле, что ему стало плохо из-за тумана.

В первый раз вижу, как он улыбается. Слабая улыбка, проложившая морщины на его мертвенно бледном лице.

- Нет, - говорит он, - туман добавил. Уже сходя с парохода, я чувствовал себя неважно.

"Уже сходя с парохода…" Я ставлю стакан, который собирался ему протянуть, и на секунду прикрываю глаза, чтобы овладеть собой. Мое сердце бьется изо всех сил.

- Значит, вы только что с парохода? - спрашиваю я вполголоса.

- Да. Прошло четверть часа, минут двадцать, не знаю. Может, немного больше, потому что я заходил в кафе.

- Кафе?

- Одно какое-то еще было открыто на набережной.

- Почему же вы не передохнули там, в этом кафе?

- Да, конечно, я мог бы. Но я почти сразу вышел снова на улицу.

- Почему?

- Там было слишком много людей, много дыма. У меня закружилась голова. Было полно моряков. Некоторые из них пьяные… Думаю, я испугался.

- Испугались?

Неожиданно он встает, охваченный волнением.

- Нет, в самом деле, не то, - говорит он. - Это трудно объяснить. У меня…

Скажет он, наконец, черт возьми?! Он обхватывает голову руками, похоже, ему действительно очень худо. В конце концов, с трудом выдавливая из себя слова, отрывисто произносит:

- У меня было чувство, что не туда я должен идти. Когда же увидел ваш свет, наоборот…

- Не понимаю… - бормочу я, в свою очередь, запинаясь.

- Разумеется, - он снова садится в кресло, явно отказавшись от мысли что-либо объяснить. - Вы не можете понять

Мне придется хлебнуть как следует. Эта история совсем не в моем духе! В мистику я никогда не ударялся. Для этого я слишком француз! И никогда не был восприимчив к сигналам медиума.

Только вот этот тип, который высаживается с корабля в тумане и идет на "мой огонь"… Я невольно делаю сопоставление с моим героем, лицейским учителем, застрявшим здесь, на моем письменном столе.

Решившись, я все же протягиваю ему стакан, снова внимательно его разглядывая

- Держите, пейте. Я добавил немножечко воды. Если честно, то он слишком похож на преподавателя из лицея. Хотя… они выглядят так же, как обыкновенные люди. А люди бывают всякие. Высокие худые и маленькие толстые, лысые и бородатые.

У незнакомца длинный тонкий нос, впалые щеки, рот - словно рана. Особенно мое внимание привлекают его руки - громадные, длинные, с пальцами музыканта или, скорее, фокусника. Не знаю, почему, но его руки мне не слишком нравятся.

- А что вы, собственно, чувствуете? - спрашиваю я его.

- У меня болит голова, - отвечает он. - Болит ужасно. Думаю, меня ударили.

- Ударили?

- Да. На пароходе.

- Вы подрались?

- Нет, не думаю.

Он мне кажется все более странным. Если он дрался, он должен все же это знать. Помнить своего противника, помнить, как все происходило. Он качает головой, избегая на меня смотреть.

Глядя на него, я спрашиваю себя, не смеется ли он надо мной. Удивление и раздражение, видимо, читаются на моем лице, потому что он внезапно наклоняется ко мне, с блестящими глазами, готовый во всем признаться.

- Вы мне не верите, не так ли? Однако это правда! Я все забыл!

- Вы хотите сказать, что удар, который вам нанесли, повлек за собой своего рода амнезию?

Он вздрагивает, как от удара, хватает меня за руку и с жаром произносит:

- Именно так, мосье! Теперь, поскольку вы сами произнесли слово, я должен вам сказать: я совершенно утратил память с того момента, как сошел на берег. По-настоящему помню лишь одно - смысл слов. Это важно, заметьте. Но я думаю, что у всех утративших память есть эта особенность.

Я едва слушаю, изо всех сил стараясь скрыть охватившее меня возбуждение

- Но должны же вы по крайней мере знать, кто вы?

- Нет, мосье, я не знаю, кто я, - с волнением произносит он сдавленным голосом. - Даже этого не знаю! Страшно, не правда ли? Словно я сошел с ума.

В его глазах тоска. Неописуемая тоска.

- Вы ничего не знаете о себе?

- Абсолютно ничего. Не знаю, откуда я. И совсем не представляю, зачем приехал в этот город.

Теперь сомнений нет, это "он". Он, мой персонаж! Я чувствую, что со мной происходит что-то необычайное. Я весь внутренне дрожу. Надо успокоиться во что бы то ни стало

Это не бред. Я прекрасно знаю, что передо мной человек из плоти и крови. Тем не менее все происходит так, будто я в действительности имею дело с вымышленным персонажем. Им можно как угодно распоряжаться, и, словно в минуту высшего озарения, я вижу, какую выгоду можно из этого извлечь.

Прежде всего надо как следует разобраться с этой марионеткой. Я должен убедиться, все ли его связи с внешним миром обрублены. Для начала спрашиваю, есть ли у него документы. Было бы естественно иметь их при себе.

Он опускает голову, не отвечая. Я настаиваю, меня это безумно интересует.

- В конце концов, вы должны были проверить! Есть у вас с собой документы?

Тогда он стыдливо произносит:

- Нет, мосье. Разумеется, я посмотрел в карманах, когда почувствовал…

- И что?

- Они были пусты.

- Пусты! И бумажника не было?

- Нет. Ничего. Поэтому, кстати, я и подумал, что на пароходе на меня напали. Возможно, хотели обокрасть. Это разумное объяснение, не правда ли?

- Очень разумное. И я предполагаю, что у вас, в довершение всего, нет денег?

- Ни гроша, - признается он удрученно. - Ну как же мне выйти из положения?…

Все это чудесно. Ужасно и чудесно. Я начинаю ходить вокруг его кресла так же, как кружу, преследуя кого-нибудь из своих персонажей. Но обычно в кресле никого нет.

Внезапно мне приходит в голову мысль о багаже. Если он плыл на пароходе в качестве пассажира, у него, скорее всего, был хоть один чемодан.

Я делюсь с ним своими соображениями.

- Насчет этого так же, как и насчет остального. Я не знаю, был ли у меня чемодан! - говорит он мне с отчаянием в голосе. - Все, что я могу сказать, - это то, что, придя в сознание… в общем… когда я снова осознал реальность, вернулся в реальную жизнь, я был среди пассажиров у выхода из морского вокзала. И в этот момент, - тут уж я твердо уверен, - у меня не было никакого багажа. Но, заметьте, это ничего не значит. Я вполне мог иметь чемодан и оставить его на пароходе.

- Совершенно верно. Но я думаю о том, что вы сейчас сказали. Когда вы сошли на берег, вы были не в себе?

- Я знаю лишь одно, мосье, что стал снова воспринимать внешний мир, находясь среди пассажиров, на морском вокзале. Вдруг я стал видеть, слышать.

- А до этого момента?

- До этого - ночь, мосье, непроглядный мрак, смерть, если хотите.

Мне хочется броситься к столу, схватить ручку, склониться над бумагой.

- И вы покинули морской вокзал и бродили в тумане?

- Именно так, мосье.

- Невероятно! Абсолютно невероятно!

Эти слова вырвались у меня на сей раз помимо воли. И в голосе моем прозвучало нечто вроде радости, и я в этом уверен. Глупо и неосторожно! Вот уже незнакомец смотрит на меня чудным взглядом.

- Что случилось, мосье? У вас взволнованный вид. Надеюсь, мои несчастья тут ни при чем?

Моментально беру себя в руки, быстро подхожу к столику и, выпив глоток виски, бросаю равнодушным тоном:

- Нет, просто я кое-что вспомнил, так… одно совпадение…

И снова набрасываюсь на него с вопросами о его прошлом, об этом прошлом, которого определенно не существует. Он даже не знает, как его зовут. Ни документов, ничего. Невероятная удача! Я едва сдерживаю смех.

А этот несчастный вдруг начинает скандалить. Кажется, сейчас он на грани истерики. В уголках его губ пузырится пена, и на это не слишком приятно смотреть.

- Эта пелена должна исчезнуть! - вопит он. - Потому что так продолжаться не может! Это ужасное ощущение, мосье, вы совершенно себе не представляете!

- Напротив, прекрасно представляю!

Он в волнении подходит к окну, возвращается назад. Теперь он спокоен. Даже заставляет себя улыбнуться.

- Извините меня, мосье. Полагаю, мы уже достаточно говорили обо мне. Больные всегда эгоисты. Я вижу, что ничего не знаю о вас, человеке, у которого есть его прошлое. О вас, кто был так добр ко мне.

Я возражаю, сознавая собственное лицемерие:

- Ну что вы!

- Да, да! Вы посреди ночи открыли мне двери своего дома.

- Вам было плохо. Это элементарный долг каждого.

Он спрашивает, чем я занимаюсь.

- Видите ли, я заинтересован в том, чтобы у других вес было ясно. Это вносит свет и в мою жизнь… Как ваш свет, мосье, только что.

Неожиданно он растрогал меня, вот тварь!

- Знаете, - говорю я, у меня занятная профессия. Если это профессия. Я писатель, мосье. Пишу книги, романы. И, что совсем удивительно, продаю их!

Незнакомец таращит глаза, будто я сообщил ему, что я космонавт.

- Книги! - произносит он с волнением. - Писатель! Вы придумываете драмы, героев! Вы создаете судьбы!

Лучше он и сказать не мог. Вижу, он прямо готов склониться передо мной в поклоне.

- Это замечательная профессия, мосье!

- Прежде всего странная. Случается встречаться с привидениями.

Он схватывает на лету:

- С привидениями?… Вроде меня, не так ли?

Внезапно у меня возникает желание говорить начистоту. Я бросаю на него сочувственный взгляд.

- В определенной мере так. С персонажами, которые похожи на вас. Ибо они тоже возникают из тумана. Они тоже без предупреждения появляются в моем доме, с бледными лицами, с пустыми карманами. И я должен сочинить им жизнь, прошлое, страсти, любовь… Ах, это удивительно!

Вот я и увлекся. Но это сильней меня. Необычность ситуации меня вдохновляет. Уже давно не пылал в моей душе этот огонь.

- Что удивительно, мосье?

- Ваше появление именно в данный момент, - говорю я.

- Я вам, наверное, помешал? Вы, вероятно, писали?

- Я начал. Только начал…


III

Мы надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Он допил виски. Я предложил еще, но он отказался.

Спрашиваю, как он себя чувствует.

- Гораздо лучше. Но голова болит по-прежнему.

- Я дам вам аспирин.

Он возражает, говорит, "что и так уж меня замучил".

- Мне это не составляет никакого труда, - говорю я. - Может, снимете плащ? Вам будет удобней.

Вдруг у меня замирает сердце: он направляется к двери.

- Вы хотите уйти?

- Да, я покину вас, мосье, не хочу злоупотреблять вашим терпением. Думаю, я в состоянии передвигаться. От виски мне стало лучше.

Я кидаюсь к нему, хватаю за руку.

- Куда же вы пойдете? Без денег, без документов?

Он смотрит на меня собачьим, обезоруживающим взглядом. От этого взгляда у меня наворачиваются слезы. Я встряхиваюсь. Надо следить за собой, нельзя размягчаться.

- Снимайте-ка плащ! - говорю я тоном, не терпящим возражений. - Похоже, о вас давно некому позаботиться. Расслабьтесь, сядьте в кресло. Подумаем, как быть дальше.

Чувствую, как он податлив, словно воск. Лепи, что хочешь!

Неловкими движениями он стягивает с себя плащ. Я помогаю ему, бросаю плащ на одно из кресел. Пока незнакомец усаживается, достаю из ящика письменного стола аспирин.

Рядом с коробочкой аспирина стоит пузырек гарденала. Обычно я употребляю его в большом количестве. Незаметно вынимаю из пузырька две таблетки и зажимаю мизинцем в ладони: добавив их к аспирину, могу быть уверенным, что мой гость прекрасно проведет ночь. Желательно, чтоб он спал покрепче и не просыпался на каждый шорох.

- Не знаю, как вас благодарить, - он сидит, обхватив голову руками, с совершенно беспомощным видом, мне кажется даже, он расплакался.

- Я привык к встречам с незнакомыми людьми, - тихо произношу я, приблизившись к его креслу. - Они являются частью моего ремесла.

- Вы имеете в виду встречи в ваших романах? - он приподнимает голову.

Я объясняю, что для писателя персонажи его книги вначале всегда незнакомцы, которых следует опасаться. Постепенно мы их приручаем, и в итоге они становятся нам ближе лучших друзей.

- Напрасно они пытаются от нас ускользнуть. Мы срываем с них маски, изучаем, исследуем, пока не проникнем в малейшие их секреты.

- Ну, что ж, - говорит незнакомец, - мне лишь остается пожелать быть одним из них! Может, вы и с меня сорвете маску. Раз у вас есть опыт…

Именно об этом я и думаю. Объявляю моему гостю, что, в самом деле, вероятно, смогу ему помочь. Лучше, чем кто бы то ни было, лучше, чем врач, лучше, чем полиция. Ибо, разумеется, я сразу же подумал о враче и о полиции. Только знаю я их!

- Для них вы будете еще одним случаем, занесенным в картотеку среди сотен других. Вас попросят зайти еще и еще. Вы будете ждать месяцами. Или же застрянете в какой-нибудь клинике.

Я говорю это не в порядке упрека: что эскулапы, что полицейские перегружены работой. Служа всем, они забывают о каждом в отдельности.

И потом надо безумно любить свое дело. Свет прозрения вспыхивает лишь в умах, вдохновленных страстью.

Я продолжаю развивать свою мысль. Кружу вокруг моего гостя как оса. Воодушевляюсь все больше.

- Мне кажется, я буду защищать ваше дело самопожертвованно. Это святое дело: правда о человеке. Я проявлю настойчивость, и, право же, не стоит мне ставить это в заслугу, ибо ваша история меня потрясла. Поймите меня: я как будто начинаю писать новую книгу! Вы - персонаж! Мой персонаж!

И сам уж не знаю, что говорю. Не слишком хорошо, по крайней мере. А это опасно. Но незнакомец ничего не замечает. Как ему заметить? Наоборот, вижу, он прямо исполнен благодарности, растроган.

- В самом деле, - шепчет он, - вы согласны мне помочь?

В его глазах светится надежда.

- Да, мы попытаемся пройти вашу жизнь, словно поплывем вверх по реке, возвращаясь к истокам, - заявляю я с апломбом психоаналитика.

Мне нравится это: "словно поплывем вверх по реке…" Надо бы запомнить, чтобы записать.

Тем временем мой утративший память гость млеет от радости.

- Ах, мосье! Я вдруг почувствовал себя не таким уж потерянным, не таким беззащитным! Этот свет, который неудержимо притягивал меня… ваш свет… я не обманулся!… Мне кажется, утративших память, как и слепых, направляет какое-то шестое чувство.

Это тоже надо не забыть. Вообще, начиная с определенного момента, надо бы все записывать. Черт побери! Я чувствую себя в отличной форме! Скоро уложу его спать и сяду за работу. Мне знакомо это состояние, знаю, теперь буду трудиться до зари.

Растворяю аспирин и гарденал в воде, добавляю немного сахара и протягиваю стакан гостю.

- Выпейте! Это успокоит боль и поможет уснуть.

Он, морщась, пьет.

- Спать! - говорит он. - Я только и делаю, что сплю! То есть, у меня чувство, будто я сплю, будто все это кошмарный сон.

Он допивает лекарство, и я забираю у него стакан.

- Поспать, конечно, было бы неплохо, но где? - спрашивает он.

- Да здесь. Зачем усложнять?

Ну все, готово! Я нажал кнопку. Ту, что приводит в действие пружины Приключения. Я поставил на карту судьбу этого человека и, быть может, свою судьбу. И последствия моего поступка необратимы. Мы не можем вернуться назад, ни он, ни я.

Я мог не произносить эту фразу, не пригласить его, и все было бы по-другому. Ощущение, будто я воплощаю замысел своего романа в жизнь, достигает высшей точки. Ибо так же, как в литературном произведении, я волен решать, как поступит мой персонаж. Но, когда решение принято, вся книга, включая слово "конец", подчинена ему.

Я медленно подхожу к двери, ведущей в комнату для гостей, и приоткрываю ее.

- Тут есть кровать, есть туалетная комната, - говорю я. - Вам будет удобно.

Незнакомец послушен. Я с самого начала знаю - его надо лишь слегка подтолкнуть. Он в таком жалком состоянии, что не может оказать серьезного сопротивления чьей-то твердой воле.

- Я бы должен был отказаться, - говорит он, - но у меня не хватает духу. Я так устал. И потом, скажу вам, от одной только мысли снова очутиться на улице в этой темноте, в этом тумане… Мне кажется, я не дожил бы до утра…

- Вот видите, я прав! Отдохнете как следует ночь и завтра, быть может, во всем разберетесь. Взгляните на вашу комнату.

Моя рука по-прежнему на ручке двери; вижу, он послушно встает. Я упиваюсь властью, которую приобрел над его действиями.

Когда он уже в метре от меня, в голову приходит одна мысль.

- Погодите! - говорю. - Думаю, мы можем сейчас же узнать, откуда вы прибыли.

Он удивлен.

- Ведь не мог ваш пароход прийти ниоткуда?

- Вы полагаете? - он скрипуче хихикает. - Мне кажется, я сошел на берег с корабля-призрака.

- Ну, в привидения я не верю!

Устремляюсь к письменному столу.

Снимаю трубку, набираю номер. Как это я раньше не подумал. Слышу гудок, характерный щелчок, чей-то голос.

- Алло? Управление порта?

- Да, мосье, - отвечают мне сердито.

- Я хотел бы получить у вас справку. Примерно полчаса назад в порт пришел пароход, что это за судно и откуда?

- "Корнуэй" из Ньюхавена, мосье.

Я благодарю и вешаю трубку.

- Вы прибыли из Ньюхавена! - торжествующе сообщаю я незнакомцу.

- Ньюхавен? А где это?

Черт возьми! Его в самом деле надо всему учить. Говорю, что Ньюхавен - английский порт в Сассексе, на берегу Ла-Манша, и что существует регулярная линия Ньюхавен - Дьепп.

- Итак, мосье, вы приехали из Англии. Это начало - завеса над вашим прошлым чуть-чуть приподнялась.

Похоже, ж озадачен.

- Из Англии? Но не думаете же вы, что я англичанин?

- Нет, - смеюсь я. - У вас нет ни малейшего акцента. И рыжих усов. К тому же у вас не слишком цветущий вид. Англичане всегда производят впечатление людей, спустившихся с высоты двух тысяч метров над уровнем моря. Неизменная трубка, которую они курят с победоносным видом, и цвет лица, как у вождя краснокожих!… Нет, все говорит за то, что вы франц. И еще…

Улыбаясь, подхожу к нему и провожу рукой по лацкану пиджака.

- Эта пустая петлица…

- А французы носят что-нибудь в петлице? - простодушно интересуется он.

- О! Массу вещей! Орденские ленты, знаки отличия, гвоздики…

Тут я опускаю взгляд и замечаю у него на пальце обручальное кольцо. Оно сверкает, внезапно бросаясь в глаза.

- Да вы женаты! Вот и еще одна указующая нить!

Правой рукой он хватается за левую, на которой кольцо, и рассматривает его сияющими глазами.

- Ну да, в самом деле! Я женат! Но это очень заметная деталь!

Он приходит в страшное возбуждение.

- Раз я женат, жену встревожит мое исчезновение. Она будет меня разыскивать! Меня найдут!

Придется все-таки остудить его пыл.

- Это справедливо в том случае, если у вас все еще есть жена.

Он тут же мрачнеет. Потрясающе - могу вылить на него ушат холодной воды. Когда мне заблагорассудится!

- Да, действительно, - говорит он, - ведь я могу быть и вдовцом.

- Или просто не живете с женой. Или разведен. Знаете, вариантов того, как могут сложиться отношения между мужчиной и женщиной, великое множество…

По правде говоря, это обручальное кольцо мне не нравится. Я вовсе не хочу, чтобы в затеянную мной увлекательнейшую игру вмешалось третье лицо. Только я один должен держать в руках все нити. Однако, что бы я ни говорил, кольцо означает какую-то связь. Парень прав: возможно, где-нибудь в этот час мечется какая-то женщина в поисках своего исчезнувшего спутника жизни. Досадно! Очень досадно! Однако у меня здесь не проходной двор. Хватит и этого дикаря. Кстати, ему давно пора устраиваться на новом месте.

Беру его за руку и подталкиваю к комнате. Чтобы в нее попасть, надо миновать маленькую прихожую; так что в те редкие моменты, когда в доме бывает людно, комната изолирована от постороннего шума. Обращаю внимание гостя на это преимущество.

- Когда мне необходим настоящий отдых, я сплю здесь.

Это неправда. Такого никогда не бывало. Я лгу ради собственного удовольствия. И еще потому, что мне кажется, будто, услышав от меня эту деталь, он проникнется большим доверием.

- Вот увидите, здесь вы очень быстро восстановите силы, я уверен.

У него вырывает восторженный возглас, когда он видит туалетную комнату и оборудованный там душ. В его глазах я читаю детскую радость. Откуда же он свалился, чтобы восторгаться таким образом?

- Сейчас же помою руки, - говорит он в возбуждении, - они у меня жутко грязные.

- На полочке умывальника вы найдете одеколон.

Я покидаю его. Не мешает, чтобы он побыл немного один, почувствовал необходимость моего присутствия, подобно собаке, которая, едва удалившись от хозяина, ищет знакомый запах.

Как только я возвращаюсь в гостиную, мой взгляд останавливается на его плаще. Смотрю на дверь - я нарочно оставил ее приоткрытой, чтобы слышать, если он войдет.

Снова гляжу на плащ. Он меня завораживает. Этот порок появился у меня недавно - меня интересуют чужие вещи. Мне кажется, они что-то скрывают. А мне необходимо знать. Это превратилось в болезнь: я должен произвести обыск и достиг в этом деле ловкости карманника.

Быстро запускаю руки в карманы плаща и вздрагиваю. Я чувствую под рукой холодный тяжелый предмет. Мне кажется, я угадал, какой. Вынимаю его. Да, моя догадка верна. Это револьвер. Оружие, которым, по-моему, пользуются полицейские, калибр 7,65, примерно так.

Внезапно у меня в голове возникает ассоциация, я бросаюсь к письменному столу. Кладу револьвер на бювар рядом с фотографией Пюс. На столе справа лежит кипа газет. Нужную мне газету нахожу сразу же под "Фигаро литерер" - вечерний выпуск местной ежедневной газеты. Надо поторопиться: кидаю взгляд на первую страницу газеты. Нет, я не ошибся.

У меня всего несколько секунд, чтобы разрядить револьвер. Я разбираюсь в оружии - изучал в те времена, когда создавал образ полицейского инспектора. Быстро проделываю операцию и кладу обойму в карман брюк. Наконец, в один прыжок снова оказываюсь у плаща и возвращаю револьвер на место.

- Чудесно! - говорит он, принюхиваясь к запаху одеколона, исходящему от его вымытых рук. - Я уже чувствую себя другим человеком. Теперь можно ложиться, не буду вам мешать. Я только хотел еще раз поблагодарить.

Он начинает мне действовать на нервы со своей чрезмерной вежливостью.

Его лицо спокойно, он расслабился. Чего нельзя сказать обо мне - все мои мускулы напряжены, я делаю усилие, чтобы улыбнуться.

- Знаете, я всегда ложусь очень поздно, - говорю ему, солгав в очередной раз. - Но, думаю, что вам сон необходим. Отдыхайте. И завтра спите допоздна.

- Вы позволите пожать вам руку? - говорит он.

Я смотрю на него с внезапно возникшим непреодолимым отвращением. Но какую же доверчивость выражает его взгляд!

Определенно я должен научиться владеть собой. Покончить со своими колебаниями, которые внимательному глазу могут многое открыть.

Мои движения излишне резки, когда я, выполняя его просьбу, протягиваю ему руку.

- Спокойной ночи, мосье, - мило произносит он. Он уже почти у дверей, когда я окликаю его:

- Вы забыли плащ.

- Я забываю решительно все, - произносит он с жалкой улыбкой.

Беру плащ с кресла и протягиваю ему.

- Спасибо, - благодарит он.

И в этот момент я приступаю к атаке. Видимо, мой взгляд не слишком любезен, ибо он приходит в смущение еще до того, как я произношу первое слово.

- Я тут кое о чем подумал, - говорю я ему. - Как вам удалось пройти таможню?

- Пройти таможню? - повторяет он удивленно.

- Ну да, таможню в Дьеппе. Вы прибыли из Англии. В этом случае вам нужен паспорт или хотя бы удостоверение личности, чтоб пройти таможню. Вы сказали мне, что у вас с собой нет никаких документов.

Внезапно он начинает с потерянным видом озираться по сторонам. Я жесток - и вот он снова беззащитен.

- Да, да, вы правы, - лепечет он.

- Я знаю, что прав, - говорю сухо. - Итак, как вы обошлись без документов?

- Я же сказал вам, что ничего не помню, - в его голосе звучит испуг.

- Да, правильно. Но что касается таможенников, они-то не утратили память! Они, разумеется, потребовали от вас удостоверение личности. А вы наверняка им его предъявили, раз уж находитесь здесь!

- В самом деле, наверняка, - повторяет он растерянно.

Смотрю ему прямо в глаза и не отступаю:

- Итак, где же оно, это удостоверение личности?

- У меня его нет! - он почти кричит. - Я же сказал вам, что мои карманы пусты.

- В самом деле, пусты?

- Если б у меня был с собой паспорт или удостоверение личности, я бы их все-таки обнаружил!

Он принимается судорожно шарить по карманам.

- У меня нет… у меня нет документов?

- А в плаще вы посмотрели?

Я пожираю его взглядом, подстерегая малейшее движение. Но он не дрогнул. Он выдерживает мой взгляд. Хотя не может не знать, что в кармане его плаща лежит револьвер.

- Да, посмотрел, - следует ответ. - Ничего.

Или он совершенно утратил память, или дьявольски хитер. Лучше не обострять ситуацию, замять разговор.

- Есть только одно объяснение, - говорю я. - Вы потеряли документы по пути сюда.

Он хватается за эту возможность, явно испытывая огромное облегчение.

- Наверняка так. Мне было ужасно плохо. Вы видели, когда я пришел…

Я дружески хлопаю его по плечу, советую больше не мучиться. Если паспорт был и если этот паспорт выпал из кармана, его найдут. И это было бы очень неплохо. Ведь в паспорте многое указано. Имя, возраст, адрес, профессия, национальность и даже дети. Все наше прошлое в нескольких словах. "Улисс" выслушивает мой краткий комментарий с непонятным выражением в глазах.

- Да, все будет очень просто, когда его найдут, - шепчет он.

Вдруг мне приходит в голову мысль дать ему имя Улисса. Ведь надо, в конце концов, как-то его окрестить. Не стану же я называть его "Господин X". Ему не на выборах выставляться.

Почему Улисс? Так, в порыве вдохновения. Может, потому, что кажется, будто он возвратился из "долгого путешествия" [Улисс - греческий герой, легендарный царь Итаки, супруг Пенелопы, долго блуждавший по свету и лишь спустя десять лет достигший родных берегов].

Ну, я теперь знаю, что делать, и больше не отвлекаюсь. Отправляю Улисса в его комнату. Пока он мне не нужен. У меня слишком много дел.

Оставшись один, вынимаю из кармана револьверную обойму и долго ее изучаю. На самом деле меня интересует не обойма. Я играю с ней, как играл бы со взрывчаткой. Еще никогда мой ум не работал так, уж не знаю, есть ли у меня талант, но начинаю верить в свою гениальность.

В голове у меня зреет величественный и чудовищный замысел. Вот и готов мой роман - есть начало, середина и развязка. Абсолютно неожиданная развязка.

Я сажусь за стол. Теперь мне действительно надо многое записать. В сложном механизме, изобретенном мной, играет роль малейшая деталь. Идут в счет даже запятые.

В этот глубокий ночной час я - словно на гребне тьмы на полдороги от уходящего к рождающемуся дню; не царское ли место для разума, стремящегося к безраздельной власти?

Вокруг меня все в точности так, как я описываю в романе: "Необъятный сон. Покинутый город".

Бодрствую лишь я один, повелитель Дьеппа. В тишине безжизненного города складывается, наконец, моя сокровенная песнь, она - словно органная музыка, звуки которой заставляют трепетать мое сердце.

Ощущение счастья пронизывает всего меня, вплоть до кончиков ногтей. Пюс была права, сказав, что я найду "свою месть". Она сверкает в моем сознании, как большой черный бриллиант.

Я берусь за перо, и теперь оно легко и неутомимо скользит по бумаге.

"Один человек, однако, бодрствовал здесь. Человек, с которым у него было свидание, хоть тот его и не слышал голос, будто приглушенный страхом: "Кто там?" Наконец, дверь открыли, и перед неизвестным появился тот, к кому он шел - дьеппский буржуа…"

Вдруг я инстинктивно приподнимаю голову и в трех метрах от себя вижу Улисса. Он появился бесшумно, и мне эта его манера совершенно не нравится. А что бы произошло, не подними я головы?

Но Улисс улыбается своей невинной улыбкой. Он уже успел снять пиджак и остался в рубашке.

- Прошу прощения, - говорит он, делая шаг вперед.

- Да, слушаю вас.

- Знаете, я упустил из виду элементарнейшую вещь. Таковы люди, страдающие амнезией: они забывают обо всем, даже о хорошем воспитании. Видите, я не поинтересовался даже, женаты ли вы…

Я чувствую себя, как человек, которому нанесли удар прямой в челюсть.

- Ничего страшного, - произношу равнодушным тоном.

Я стараюсь выиграть время. Я должен был предвидеть, что, в конце концов, он задаст мне этот вопрос.

- Нет, дорогой друг, - говорю неожиданно, - я не женат.

- Ну и хорошо! Знаете, меня это устраивает, - радуется он. - Мне было бы очень неловко беспокоить хозяйку дома. А так, между мужчинами, никаких церемоний, гораздо проще.

Вдруг я с ужасом вспоминаю про фотографию Пюс на письменном столе. Видел ли он ее? И может ли увидеть с того места, где стоит?

Незаметно бросаю взгляд на портрет и вижу, что он на три четверти повернут ко мне. Облегченно вздыхаю - портрет ему не виден.

- Ну, больше я вам не мешаю, - говорит Улисс. - Спокойной ночи.

Он исчезает. Кажется, обошлось. Немедленно хватаю фотографию и прячу ее в один из ящиков стола, откуда она нескоро появится вновь. Ящик запираю, а ключ кладу в карман.

Теперь мне предстоят чудесные минуты. Я - словно паук, висящий в пространстве на кончике паутинки. Паутина еще не сплетена, но нити готовы.


IV

В общей сложности я спал, наверное, не больше трех часов, но совершенно не испытываю усталости. Ничего, кроме внутреннего возбуждения. Оно сомнительного свойства и напоминает мне тот нервный подъем, который я ощущал в молодости, проведя двое суток без сна.

Сегодня утром я дышу всей грудью. По правде говоря, давно уже я не чувствовал такого вкуса к жизни. Энергия кипит во мне, и, спеша домой с большим чемоданом из черной кожи, я поражаюсь этим ощущениям, которые уж не думал испытать.

Надо сказать, что в этой радости само небо благословляет меня. Кажется, в одну ночь пришла весна. Морской ветер несет с собой острый запах водорослей и смолы. Легкие облачка бегут в небесной синеве, чуть подернутой дымкой, сквозь которую порой прочерчивают белые линии летящие чайки. И меня, словно чайку, парящую над морем, пьянит небесный и морской простор.

Невзирая на ощущения собственной легкости, я чувствую вес чемодана, оттягивающего мне руку. Но мне приятна эта тяжесть. Таков вес жизни, чьей-то жизни. Целая жизнь, заключенная в одном чемодане.

Я так потрясен этой мыслью, что начинаю размышлять, не назвать ли мне свой роман "Чемодан". Да, это хорошее название, современное, в нем кроется подлинная тайна: что в чемодане? Не считая поэтического оттенка, содержащегося в самом слове. "Чемодан" - слово, пахнущее кожей, но еще - свободой, кочевой жизнью, возможностью располагать собой… разными возможностями…

Уходя в город, я заглянул в комнату Улисса и убедился, что тот спит глубоким сном. Гарденал сделал свое дело. Улисс тихо дышал, укрывающая его простыня при каждом вздохе едва-едва приподнималась. Он напоминал сраженного усталостью солдата.

Я совершенно уверен, что он не заметил отъезда Пюс, равно как и Пюс не догадалась, что этой ночью я приютил кого-то в нашем доме. Знаю это совершенно точно, поскольку спал на диване в гостиной, как и всякий раз, когда работаю по ночам.

У меня очень чуткий сон, и если кто-то проходит через комнату, в которой я сплю, я сию же минуту открываю глаза. Итак, не подавая виду, я следил за тем, как уходила Пюс. Она ступала на цыпочках, как воришка, унося свой "большой желтый чемодан и черный баульчик". И у меня снова заныло сердце.

Но прежде чем исчезнуть, Пюс что-то искала. Она дважды проходила рядом с комнатой для гостей, и я замирал, затаив дыхание. Ведь разыскивая свою вещицу, она могла войти в комнату, и тогда все было бы кончено.

Когда она закрыла за собой входную дверь и я был вполне уверен, что она ушла, меня вдруг охватил ужас. Жребий брошен. Пути назад нет, я знал, что теперь доведу свою безумную книгу до конца.

Я дождался девяти часов утра, оделся и рискнул выйти из дома. В любом случае, я был вынужден выйти. Иначе невозможно продолжать начатое.

Теперь, когда я всего в нескольких метрах от дома, мое сердце бьется сильнее. А что, если Улисс воспользовался моим отсутствием и сбежал?

Нет, Силы Преисподней, вы не допустите этого! Вы не отнимете у меня дарованную жертву! Мухам не выбраться из паутины, они застревают в ней навсегда.

Вдруг, проходя мимо окна гостиной, я вижу за стеклом физиономию Улисса. И моя тревога мгновенно исчезает. По одному только выражению его лица я понимаю, насколько мои опасения были беспочвенны. Ну, конечно же, нет, она вовсе не собирается улетать, эта птичка! Она поджидает меня за стеклом, словно прикованная одиночеством к окну возлюбленная.

Однако страх, растворившись, оставляет во мне свой след. Я говорю себе, что не следует больше бросать его одного. Только в случае крайней необходимости. И еще - не стоит ему появляться у окна. Его могут увидеть с улицы, как увидел я.

В это мгновение я отчетливо представляю себе, каким будет с этих пор существование Улисса в моих стенах. Я не боюсь слов, и слово "заточение" приходит мне на ум. "Дьеппский узник". Вот и другое название. Немного в духе Понсона дю Терайя [Понсон дю Терай - французский писатель (1829-1871), автор "Похождений Рокамболя"]. Нет, предпочитаю все же "Чемодан".

Открываю дверь, и Улисс устремляется мне навстречу, всем своим видом напоминая виляющего хвостом спаниеля. Он явно выспался и кажется моложе, чем вчера. У него отдохнувший вид, нет под глазами кругов, которые делали его похожим на актера немого кино. В брюках и рубашке без галстука, мягко ступая, он выглядит почти привлекательно.

- Вы в полном порядке, - говорю я, закрывая за собой дверь.

- Правду сказать, я чувствую себя гораздо лучше, - он по-настоящему улыбается. - Вы были правы: в вашей комнате замечательно тихо, не слышно ни малейшего звука. А какой матрац!

Теперь он даже смеется и потирает руки.

- Я позволил себе принять душ.

- И очень правильно поступили, - одобряю я. Подойдя к письменному столу, ставлю позади него чемодан. Обратил ли Улисс внимание на то, что я принес? Кажется, нет.

- Я видел в окно, как вы идете! - радостно сообщает он.

Несколько секунд молчит и добавляет с каким-то виноватым видом:

- Когда я увидел, что вас нет дома, я почувствовал себя немного потерянным.

А вот это превосходно! Предвижу момент, когда он вообще не сможет обойтись без меня, как не может обойтись без поводыря слепой.

- В мое отсутствие никто не приходил? - спрашиваю я небрежным тоном.

- Никто.

Решительно все устраивается к лучшему. Ибо это еще один момент, который внушал мне беспокойство: вдруг кто-нибудь явится в дом и застанет Улисса. Посетители у меня бывают редко, но все же вдруг зайдет какой-нибудь разносчик товаров, служащий газовой компании… В самые критические моменты нашей жизни всегда находится некий вообще-то незначительный свидетель, который очень даже может, возникнув в неподходящий момент, испортить все дело.

- Который час? - спрашивает Улисс.

- У вас нет часов?

- Нет.

У него нет абсолютно ничего. Ничего, кроме обручального кольца. Но, признаться, теперь я у него ничего и не требую, кроме этого маленького колечка, которое, вызвав вначале у меня беспокойство, неожиданно стало помощником в осуществлении моего великого Замысла.

Сообщаю ему, что уже одиннадцать, и у него вырывается удивленный возглас: он не думал, что проспал так долго!

- Вам это несомненно пошло на пользу, - говорю я. - А как голова? Все еще болит?

- Нет. Во всяком случае, не болит постоянно. Но, любопытно, знаете, до одного места мне больно дотронуться… Вот здесь, взгляните…

Он непременно хочет, чтобы я пощупал. Ощупываю ему голову, и он неожиданно охает.

- Точно, здесь. Должно быть, сюда меня ударили.

- Если только на корабле с вами не произошел несчастный случай. Вы могли упасть или на вас свалился какой-нибудь тяжелый предмет. В плавании все может случиться. Ибо, в конце концов, нет никаких доказательств, что вы стали жертвой нападения.

- А исчезновение документов и денег? Хоть я ничего о себе и не знаю, но, как ни странно, в роли бродяги себя не представляю. В самом деле, мне верится с трудом, чтобы я отправился в путешествие с пустыми карманами.

- Вы могли потерять бумажник. Потеряли же вы паспорт.

При этом слове он вздрагивает.

- Кстати, его не нашли… мой паспорт?

Проходит несколько секунд, пока я прикуриваю сигарету, потом небрежно бросаю;

- Нет. Я заходил в полицейский комиссариат порта и в таможню. Ничего.

Он просто убит. К тому же, вчера я ему сулил журавля в небе: "В паспорте указано многое: имя, возраст, адрес, профессия, национальность и даже дети". Он уже видел себя отцом многочисленного семейства. И вот он опять ни с чем.

Это его обескураживает. Ну, что ж, неплохо, в той мере, в какой подготавливает к моменту, когда надо будет открыть чемодан.

Выхожу в кухню за чашками и сахарницей и, вернувшись, застаю Улисса в кресле. Он сидит, совершенно подавленный, обхватив голову руками. Его реакция оказалась болезненней, чем я думал.

Я не нарушаю его раздумий. Подхожу к столику, наливаю кофе из термоса, который у меня всегда под рукой, - я выпиваю по нескольку чашек в день. Кофе - проверенный наркотик для писателя.

Неожиданно Улисс за моей спиной разражается тирадой:

- Ну, вот, мы на том же месте, что и вчера! А может, даже сделали шаг назад, поскольку теперь неясно, подвергся ли я вообще нападению. Не знаю, почему, но мне это было важно: есть нападение - есть нападающие. Все-таки вероятность какого-то следа. Теперь же…

Он тяжело вздыхает, в волнении поднимается с кресла,

- И еще я подумал, я не могу оставаться здесь.

Я резко оборачиваюсь.

- Да что с вами?

Говорил я себе, что с него нельзя спускать глаз! Он из тех людей, чью реакцию, чьи порывы невозможно предвидеть. Я начинаю подумывать о том, чтобы запереть на ключ входную дверь. Для него я придумаю объяснение.

- Не вижу причин оставаться у вас, - снова говорит он. - Я и так злоупотребил вашим гостеприимством.

- Ох, хватит на эту тему, старина!

Слава богу, он вновь принимается сетовать на то, что у него нет денег. Он бы уже давно ушел, если бы не деньги. В какой-то момент я спрашиваю себя, не собирается ли он просить у меня взаймы. Но нет, просто он абсолютно растерян.

- Люди привыкли иметь деньги, - рассуждает он. - Они совершенно не отдают себе отчета, что значит оказаться, как говорится, без гроша. Я начинаю понимать нищих. Протягивает руку, и вдруг рука моя уже не пуста. На ладони лежит монетка. Монетка, которая принадлежит тебе. А на монетку можно купить еды.

Он умолкает. Видно, воображает себя стоящим на углу с протянутой рукой.

- Я слушаю вас, - говорю, подавая ему чашку, - но не отвечал, поскольку наливал вам кофе. А кофе - это очень важно. Как вы можете сами убедиться, у меня нет прислуги…

Не могу же я ему сказать, что зашел сейчас к нашей приходящей служанке и предупредил, что не нуждаюсь в ней ни сегодня, ни в последующие дни, гак как уезжаю в Париж вместе с "мадам". Когда вернусь, не известно. Разумеется, по возвращении мы дадим ей знать.

Этот мой поступок может показаться опрометчивым, ведь я рискую завтра или послезавтра столкнуться с ней на улицах Дьеппа. Но этого не случится по той простой причине, что я решил не выходить больше из дома.

Я посмотрел в кухне: припасов довольно, чтобы выдержать настоящую осаду. Пюс всегда отличалась предусмотрительностью. Она накопила массу разных консервов, окороков и кучу сухариков, которые позволят нам обойтись без хлеба. Я продолжаю о своей неприязни к слугам, которая вдохновляет меня на тираду.

- Они вам вечно надоедают, со знанием дела за вами шпионят! Мне всегда кажется, будто они из полиции. Допустим, вы хотите совершить преступление, которое останется нераскрытым. Это невозможно, если у вас есть горничная! Она подметит какую-нибудь маленькую деталь, и ваше преступление будет раскрыто, а вы скажетесь перед судом присяжных.

Меня забавляет игра с огнем. На самом деле опасности вовсе нет. Мое упоминание о суде оставило Улисса абсолютно равнодушным. Он со всей серьезностью, тоном заботливой тетушки интересуется, как же я поддерживаю в доме порядок.

- О, я отлично справляюсь! - говорю я. - У меня есть свои маленькие привычки. Знаете, старые холостяки…

И спрашиваю, взяв щипчиками сахар:

- Сколько вам кусочков?

Он удивленно смотрит на меня, качает головой и тоскливо вздыхает:

- Понятия не имею. Да, я не знаю даже, сколько кладу сахара в кофе. То есть, сколько клал раньше…

- Я кладу вам один, - я бросаю кусочек сахара в его чашку. - Вы скажете, достаточно ли.

Ставлю сахарницу на место и добавляю притворно отеческим тоном:

- Напрасно вы так поддаётесь унынию.

- Вы полагаете, для этого нет причин? - с горечью произносит он.

- Нет, потому что, хоть я и не разыскал ваш паспорт, зато принес кое-что очень, очень интересное.

Он оставляет свою чашку и смотрит на меня сияющими глазами.

- Ох, правда? Вы что-нибудь нашли?

Я вытаскиваю из-за стола чемодан и, потрясая им, торжествующе произношу:

- Да, вот это!

Радость, звучащая в моем голосе, заставляет его встать. Он медленно, осторожно приближается ко мне, не отрывая от чемодана зачарованного и в то же время подозрительного взгляда.

- Этот вот чемодан… вы нашли его… - бормочет он. - И думаете, что…

Он, будто испугавшись, не заканчивает фразу, и она повисает в воздухе.

- …что он вам принадлежит? - говорю я. - Да! А чемодан - это всегда жутко интересно, это значит - масса вещей, вещей личных… Понимаете?

У него во взгляде все та же подозрительность.

- Да, разумеется. Только почему вы думаете, что это мои чемодан?

- Послушайте, за это говорит многое. Сегодня утром я отправился в Управление порта. Я отлично знаю начальника, Бушара. Я рассказал ему, что вчера вечером на "Корнуэйе" прибыл один мой друг и что он забыл на пароходе чемодан. Мне подумалось, что у вас наверняка был с собой чемодан, о котором вы после происшествия забыли. Бушар тут же навел справки, и, в самом деле, выяснилось, что на палубе "Корнуэйя" найден чемодан. Мне его показали, и я сразу сказал, что эго ваш, что он соответствует описанию, которое вы мне дали. Поскольку мы с Бушаром друзья, никаких проблем не было, и чемодан отдали мне.

Улисс смотрит на меня строгим взглядом. Он явно не одобряет мой обман. Должно быть, с тех пор, как он страдает амнезией, он забыл и о том, что цель оправдывает средства.

- Все-таки у нас нет никакой уверенности, что это мой чемодан, - ворчит он.

- Конечно, нет, но сейчас мы это выясним. И знаете, как? Чемодан не заперт. Я успел в него заглянуть. Среди прочего есть один костюм. Вы его примерите, и если он вам подойдет…

Он продолжает смотреть на меня осуждающе. Мне ясно, что он не в восторге от методов, которые я использую в нашем расследовании. Но еще я знаю: мне нужно лишь чуточку его подтолкнуть, чтобы подвести к желаемому результату. Улисс - что называется, "жалкий человек". Жалкого человека узнаешь по полному отсутствию характера, он нерешителен, трусоват. Однако, если себя не закалять, ослабеешь.

- Ну что, посмотрим? - мой голос звучит резко. Я ставлю чемодан на ковер, не дожидаясь ответа, раскрываю его и достаю костюм. Совершенно новый костюм из шерстяной ткани в клетку. Похоже, его ни разу не надевали. Разворачиваю пиджак и показываю Улиссу словно трофей. Он смотрит, разинув рот.

- Вот костюм! Что скажете? Не дурен, а?

Улисс, как зачарованный, разглядывает пиджак, и я уверен, его больше не волнует, к каким методам я прибегнул.

- Вы в самом деле думаете, что это может быть мой пиджак? - лепечет он.

- Примерьте, увидим.

Он решается, протягивает руку. Помогаю ему надеть пиджак, подталкиваю к зеркалу рядом с диваном.

- Смотрите!

Пиджак сидит безукоризненно, и Улисс с детским восхищением разглядывает свое отражение.

- Да, конечно, он мне как раз! Как раз! Как раз! Он повторяет… "Как раз!", все громче и громче, не в состоянии произнести ничего больше, и мне начинает казаться, что он никогда не замолчит.

- Вы в нем настоящий лорд, мой дорогой! - говорю я, продолжая внимательно его разглядывать. - И пиджак этот принадлежит вам!

- Правда, вы так думаете? - спрашивает он возбужденно.

Я щупаю ткань и обращаю его внимание на качество. Английская шерсть, это несомненно.

- Вот видите, я не был каким-нибудь там бродягой!

- Подождите-ка! - Мне приходит в голову одна мысль - Нагните голову!

Как я и думал, к изнанке пиджака пришита этикетка с именем портного: Вальпазьян, улица Сент-Оноре, 30, Париж.

- Ну что ж, вы не английский лорд. Вы одеваетесь у портного в одном из шикарных районов Парижа, что ничуть не хуже. Видите, мы потихоньку продвигаемся.

Тем временем Улисс, не отрываясь от зеркала, не устает любоваться собой.

- Поразительное ощущение - моя собственная одежда. Когда знаешь, откуда она, где куплена. Никогда бы не подумал, что испытываешь такое удовольствие. На грани сладострастия. Словно кусочек собственной кожи…

Я соглашаюсь с ним и замечаю:

- В этом несчастье нормальных людей. Они ко всему привыкают. Они, как правило, щедро одарены, а заявляют, что несчастны. Вот, возьмите! Иметь глаза! Разве господь дал человеку что-либо более удивительное, чем способность видеть? Весь день перед тобой - широкоэкранное кино, в цвете и объеме! И что же? У всех у нас есть по два глаза, а мы не находим в этом ничего необыкновенного. Лишь слепые мечтают о счастье иметь глаза.

Но Улисс меня не слушает. Он вернулся к чемодану и больше не сомневается, что этот большой черный чемодан принадлежит ему.

- Взглянем на остальное? - спрашивает он с азартом во взоре.

- Действуйте, мой друг, это же ваше!

И вот мы оба, стоя на коленях, опустошаем чемодан, называя вслух каждый предмет, который вынимаем.

- Пуловер… Будильник… Пара носков… Белая рубашка… Туалетный прибор…

Список вещей, позволяющий составить представление о человеке. Говорят, личные вещи делают личность, и это действительно так.

Улисс более чувствителен, чем я, к этой персонификации найденных предметов. Он осторожно притрагивается к ним, словно ласкает.

- Интересно, - говорит он вдруг, - у меня такое впечатление, будто я стал… как бы это сказать, значительней, что ли. Да, именно, значительней!

Он встает, выпрямляясь, а я советую ему посмотреть, нет ли чего интересного в карманах пиджака. Он запускает руки во все карманы по очереди, они пусты.

Я возвращаюсь к чемодану и обнаруживаю там книгу. "Воспитание чувств". Восхищенно присвистываю.

- Скажите-ка, это отлично! Вы любили хорошую литературу!

Но его, похоже, "Воспитание чувств" не слишком впечатляет.

- Ах, так! Это интересно? - спрашивает он простодушно.

- Поинтересней, чем "Недотепы" [Детский комикс].

- "Недо…" Как вы сказали?

Я вижу, тут нам не разобраться. Вздыхаю и, продолжая листать книгу, натыкаюсь на вырезку из газеты, вложенную между страницами. Текст из английской газеты, обведенный красным карандашом.

- Странно, - говорю я. - Послушайте-ка.

Разумеется, он ни слова не понимает, и я перевожу:

- "У подножья скалы обнаружено тело неизвестной женщины…,". Ньюхавен, 17-ое марта… Сегодня у нас 20-ое. Значит, три дня назад.

- Три дня назад, в Ньюхавене! - взволнованно повторяет Улисс. - Но ведь я оттуда приехал. Из Ньюхавена!

- Там вы сели на пароход. Погодите…

Я читаю заметку и вкратце ему перевожу: у подножья скалы в Ньюхавене было обнаружено тело светловолосой женщины, лет тридцати, одетой в шерстяное бежевое платье. Следствие предполагает, что она упала с двадцатипятиметровой скалы. Личность женщины еще не установлена. Полиция склоняется к версии, что это самоубийство.

- Вы думаете, я знал эту женщину? - спрашивает Улисс с ноткой беспокойства в голосе.

- Если чемодан действительно ваш… и если вы потрудились обвести заметку красным карандашом…

- Самоубийство, - произносит он задумчиво. - Это лишь версия, - говорю я с улыбкой.

- Но кто эта женщина? Какие у меня могли быть с ней отношения?

- Если мы узнаем это, не трудно будет установить, кто вы такой.

Улисса неодолимо притягивает чемодан, он снова к нему возвращается. Ему бы, наверное, хотелось, чтобы чемодан был бездонным, но внутри остался лишь пакет, перетянутый резинкой. Похоже, пачка писем.

Улисс разворачивает пакет, и выясняется, что в нем лишь одно письмо, между листками которого лежит несколько фотографий. Он вынимает их, и, нахмурив брови, принимается разглядывать.

- Покажите-ка, - говорю я через некоторое время и протягиваю руку.

Не отрывая взгляда от фотографий, он передает мне один снимок, который, видимо, уже изучил.

- Но, послушайте, у нее светлые волосы, у этой дамы, - замечаю я, бросив взгляд на фотографию. - И потом она выглядит, точно, лет на тридцать!

Улисс поднимает на меня глаза, в них - растерянность.

- Вы думаете, это та женщина, которая покончила с собой?

- Откуда мне знать. Но какие-то детали совпадают… Покажите остальные снимки.

Он протягивает мне одну за другой остальные фотографии, описывая их, как если бы я страдал близорукостью:

- Опять она, на берегу моря… Здесь - крупным планом… А это - на улице… Вот здесь ее видно очень хорошо Красивая, правда? Какие чудесные глаза!

Он идет к свету, чтобы получше разглядеть последнюю фотографию. Но мне совсем не нравится, что он так близко подошел к окну. Я окликаю его:

- Эй! А эту фотографию вы хотите спрятать?

Он возвращается ко мне со смущенным видом.

- Это очень… интимная фотография. Печально, если это действительно та женщина, что погибла в Ньюхавене. Такое прекрасное тело…

Похоже, он не собирается расставаться со снимком. И я снова протягиваю руку.

- Покажите же и мне, эгоист! Держу пари, что на этой фотографии она голая, а?

Он кивает и, словно нехотя, расстается со снимком.

- Восхитительно? - говорю я. - Живая роденовская модель

- Была живая, - грустно замечает Улисс.

- Подождите ее хоронить! В конце концов, нет доказательств, что это та женщина, о которой говорится в газете… Может, посмотрим, что в письме?

- Возьмите, прочитайте, - Улисс отдает мне сложенный вчетверо листок. - У меня не хватает храбрости. Не знаю, почему, но все это внушает мне тревогу, даже причиняет боль.

Я смотрю на него с удивлением.

- Только что вы говорили, что хотите знать, что завеса должна приподняться. Возможно, сейчас она приподнимется.

- Это-то меня и пугает. Будто я прихожу в себя после глубокого обморока. Неожиданный страх - боюсь шума, света, жизни. Боюсь того, что могу узнать.

Меня охватывает беспокойство, подхожу к нему ближе, вглядываюсь в лицо. Слава богу, все те же пустые, затуманенные глаза человека, утратившего память.

- Может быть, к вам возвращается память?

- Нет, - говорит он, сжимая лоб своими длинными пальцами. - Но во мне происходит что-то непонятное… Какое-то шевеление… Мрак стал иным. Он утратил свою неподвижность. Словно я заперт в темной комнате и слышу, как снаружи дует ветер.

Однако не эти ощущения немощного слепца помогут нам продвинуться вперед. Ну же, тормошу я его, все-таки надо узнать!

Сажусь за стол и склоняюсь над письмом. Неровный почерк, как если бы писал человек в состоянии сильного нервного возбуждения. Написано по-французски, и, разумеется, начинается словами: "Любовь моя".

Услышав их, Улисс вздрагиваем

- Ах, это любовное письмо! Вероятно, его писала та женщина?

Я переворачиваю листок, чтобы взглянуть на подпись.

- Нет. Подписано "Поль".

- "Поль", - повторяет Улисс, его лицо судорожно морщится. - Вы думаете, письмо от меня?

Он подходит к столу.

- Может быть.

- Тогда, значит, меня зовут Поль.

Знаю, он был бы очень рад зваться Полем. Получить, наконец, имя. Но у нас нет никаких доказательств, замечаю я ему, что он является автором письма.

- Постойте! Возможно, есть способ это проверить, Как вы думаете, можете вы что-нибудь написать?

- То есть?

- Ну, я хочу сказать: сохранили ли вы умение писать, несмотря на амнезию?

- Полагаю, что сохранил, поскольку я не забыл речь.

- Тогда садитесь на мое место, - говорю я, вставая. - Вот вам блокнот, вот ручка.

Улисс усаживается за стол.

- Что писать? - спрашивает он, хватаясь за ручку и глядя на меня, как прилежный ученик.

- Все равно что. Или нет, пожалуй. Пишите: "Любовь моя". Сравним с письмом.

Судорожно слов пальцами ручку, он начинает писать и медленно бормочет:

- Любовь… моя…

Я забираю у него листок и сравниваю оба почерка.

Они не имеют ничего общего, и Улиссу, который смотрит со своего места, вытягивая шею, словно жираф, прекрасно это видно.

- Ладно! Значит, меня зовут не Поль, - со злостью произносит он. - И я никогда не писал этого письма!

Я немедленно возражаю:

- Напротив, напротив, вы очень даже могли его написать!

Он смотрит на меня, ничего не понимая. Разница в почерках не так уж важна, объясняю я ему. Его почерк мог измениться вследствие несчастного случая, который с ним произошел.

- Взгляните-ка на то, что вы написали сейчас. Не скажешь, что это нормальный почерк. Будто ребенок писал… Покажите-ка руки!

Он вытягивает перед собой свои красивые руки, словно впервые их видит.

- У вас очень тонкие пальцы, - говорю я. - Это не руки человека, занимающегося физическим трудом, нет! Раньше у вас наверняка был другой почерк.

- Но в таком случае, - замечает он, - если я автор письма, как же оно очутилось у меня? В моем чемодане? Оно должно было остаться у адресата?

Замечание по существу. Я в раздумье почесываю подбородок.

- Разумеется. Но, надо полагать, вы получили его назад. Согласитесь, тут нет ничего невозможного. Вы могли повидаться с этой женщиной и забрать у нее свое письмо.

Он снова погружается в задумчивость.

- С этой светловолосой женщиной, да? Но послушайте, ведь у меня обручальное кольцо. Значит, это, возможно, моя жена?

Он смотрит на меня застывшим взглядом. Кажется, эта мысль пришлась ему по душе.

- Или любовница… - говорю я и добавляю, снова вернувшись к письму: - Любопытно, оно написано в Лондоне, 3 марта.

- То есть, за несколько дней до самоубийства неизвестной женщины в Ньюхавене.

- По-моему, тут вовсю кипят страсти! - говорю я, бегло просматривая письмо.

- Тогда это, скорее, моя любовница…

Такое замечание из уст Улисса кажется мне чересчур тонким.

- Вот, послушайте… "Любовь моя, я не в силах дольше ждать. Ты придешь, и наши плечи соприкоснутся, наши руки, наши губы…"

Вижу, как у Улисса судорожно сжимаются кулаки.

- Разве можно любить до такой степени и не помнить об этом? - глухо произносит он.

Я продолжаю читать:

- "Я снял для нас комнату в маленькой, старинной, прелестной гостинице. Из ее окон видна Темза. Мне кажется, прошли месяцы с тех пор, как я покинул Париж…"

- Значит, я все-таки жил в Париже, - отмечает Улисс. - О чем говорит и костюм.

- Я со всей силой ощущаю, что в моей жизни наступил перелом. Меня не покидает чувство уверенности. Уверенности прежде всего в том, что с этих пор ничто не сможет нас разлучить. Милая, мы не должны никогда больше говорить друг другу "прощай". Каждый раз ты словно умираешь для меня, и я поистине предпочитаю твою смерть, чем знать, что ты в объятиях другого…"

- Другого, - вздрогнув, повторяет Улисс.

- "Я люблю тебя, мая страсть, моя плоть, моя нежность…" Подписано - Поль.

В комнате становится тихо, как в церкви. От этих страстных слов нас будто пронизало током.

- Что все это значит? - громко вопрошает вдруг Улисс. - Кто этот "другой"? Неужели эти безумные слова писал я?

- Если верить письму, вы в самом деле были очень влюблены.

- И она умерла, эта женщина, которую я любил?

- По правде говоря, я и сам не могу в это поверить.

- Она, значит, покончила с собой? Бросилась вниз со скалы? Но почему? Ведь я обещал сделать ее счастливой!

- Возможно, тот, другой…


- Другой? - кричит Улисс. - Муж?

Я воздел руки к небу.

- Муж! Муж ли? Нам ничего неизвестно. Мы вынуждены ограничиться гипотезами.

Неожиданно я воодушевляюсь и с убежденностью, изумляющей меня самого, говорю:

- В самом деле, странно, это напоминает мне мои романы! Вначале я иду наощупь, выбирая из нескольких возможных направлений. И потом вдруг все разрешается само собой… И с вами будет так же. Вот увидите!

Улисс качает головой.

- Будет ли? Уж и не знаю…

- Да, да, надо искать! Надо проявить упорство! Знаете, у меня есть опыт.

- Знаю, это ваша профессия, - с горечью замечает Улисс. - Можно подумать, вас это расследование забавляет.

- Не забавляет. Оно захватило меня целиком!

И тут в наших отношениях происходит поворот. На мой радостный возглас Улисс реагирует резко отрицательно. Впервые он восстает и оказывает сопротивление.

- Ну, а меня, - визжит он, - меня эта игра изматывает. Потому что, в конечном счете, игрушка - это я! Ваша игрушка!

Может, он понял? Нет, не думаю. Это звериный инстинкт каким-то образом наводит его на след. Исключено, чтоб он мог догадаться, что руководит мною в действительности.

- Кукла - вот что я такое! - продолжает он в ярости. - Петрушка, на которого примеряют пиджаки, костюмы! И заставляют играть роли! Толкают влево, вправо и смотрят, что из этого получится! А потом вы наконец решитесь! Выберете то, что покажется вам наилучшим для романа.

- Я? Я абсолютно ничего не решаю, - говорю я сухо. - Решает чемодан!

- Чемодан? - стонет он. - Мне почему-то хочется его закрыть, этот чемодан! Он заставляет меня думать о кровавом сундуке: открываешь его, а там внутри - мертвая женщина.

Я покачиваю головой с видом старого мудреца.

- Знаете ли, в прошлом каждого человека есть покойники и покойницы.

Вдруг он начинает кружиться по комнате, размахивая руками.

- Да, вот только эта… эта покойница, не знаю почему, внушает мне страх.

Он смотрит по очереди на все двери, которые есть в комнате, словно попал в ловушку. Я пугаюсь: он в таком состоянии, что может ускользнуть от меня. Но нет, он устремляется прямо к той яме, которая и была для него вырыта.

- Знаете, что Петрушка сделает теперь? - скрипуче произносит он. - Примерит брюки!

Я готов его расцеловать! Бедняга, он мнит себя хитрецом! Взяв брюки от костюма, которые я перекинул через спинку кресла, он бросает мне с плутоватым видом:

- Потому что, в конце концов, этот чемодан… Пиджак, ладно, он мне подходит. Но с пиджаками всегда проще. А вот брюки, особенно, сшитые по мерке… Быть может, выясниться, что брюки вовсе не мои!

- Можно подумать, что вы надеетесь на это, - мягко замечаю я.

Неожиданно весь его гнев проходит.

- В какой-то степени это так, - признается он. - Мне не нравится это письмо.

С брюками в руках он направляется в свою комнату, а я бросаю взгляд на чемодан, который так и стоит раскрытый посреди гостиной.

- Э, да в чемодане еще что-то есть!

Он останавливается, вяло поворачивается ко мне.

- Что именно? - он спрашивает устало.

- По-моему, это магнитофонная пленка. - Я достаю со дна чемодана коричневую катушку. - Вам известно, что такое магнитофон? С его помощью записывают голоса. Значит, пленка может оказаться очень важной. Хотите прослушать? У меня есть магнитофон.

На этот раз лицо Улисса ничего не выражает, а голос звучит бесстрастно.

- Если вы настаиваете, - говорит он. И добавляет, поднимая глаза к небу: - Что еще меня ожидает?

- Быть может, истина.


V

Он ушел в свою комнату примерять брюки, а я пока вытащил магнитофон, чтобы прослушать пленку.

В течение нескольких мгновений катушка вращается беззвучно, потом слышатся звуки рояля. "Первая арабеска" Дебюсси. Отличная запись.

Поскольку Улисс оставил дверь своей комнаты приоткрытой, я кричу:

- Вы слышите?

- Да, это рояль.

Смотри-ка, он не забыл рояль. Впрочем, я заметил, что он не забыл множество вещей. Но, правду сказать, амнезия - явление очень странное. Память исчезает не полностью. Она словно вершит отбор, отбрасывая то, что ее мучает или раздражает.

- Ну, как брюки?

- Еще минутку.

Сажусь в кресло и продолжаю с наслаждением слушать запись. Я обожаю Дебюсси. Это изобретатель джаза, никто только об этом не догадывается. Как раз в "Первой арабеске" есть синкопированная фраза - чисто блюзовый пассаж.

Однако я тут же встаю, мне не терпится узнать результат примерки.

- Так что же с брюками?

Проходит несколько секунд, затем слышу голос Улисса, невеселый его голос, в котором я различаю даже легкий оттенок грусти.

- Они сидят на мне идеально… У меня был прекрасный портной.

Я ликую вслух, не сдерживая эмоций.

- Значит, чемодан действительно ваш! И светловолосая женщина-это женщина из вашей жизни. Быть может, она любила музыку. Да, несомненно, любила. Она любила Дебюсси. Я очень хорошо ее себе представляю, в Лондоне, в этой маленькой гостинице, на берегу Темзы. При условии, конечно, что она смогла соединиться с Полем. С этим Полем из письма. Вы слышите меня, эй, Улисс?

Впервые я обращаюсь к нему, называя Улиссом. Он, наверное, удивлен - что это я вдруг? Тем более, что он, должно быть, забыл, кто такой Улисс. В любом случае, это не имеет значения, и я продолжаю с тем же пылом:

- Тот, "другой", очень даже мог встать им поперек дороги. Все усложняется! Прекрасное маленькое уравнение с тремя неизвестными! Тут не "три персонажа в поисках автора", а автор в поисках трех персонажей! Справимся, справимся, и не то видали!

Но в чем дело? Почему Улисс не показывает мне свои брюки? Из его комнаты не доносится ни звука. Чем он там может заниматься?

Тихонько подхожу к двери.

- Эй, вы еще здесь?

Неожиданно он появляется с маленьким блокнотом в руке, явно чем-то взволнованный.

- Это было в кармане брюк, - глухо произносит он, указывая на блокнот.

Похоже, находка основательно его потрясла. Иду к магнитофону и выключаю звук.

- Вот, блокнот, мосье! - говорит Улисс, приблизившись ко мне. - Я сейчас в этом блокноте кое-что прочитал. Что-то ужасное!

Он очень бледен, с трудом составляет фразы.

- Что именно? - интересуюсь я.

- Эта женщина… эта - из английской газеты… она не покончила с собой. Кто-то столкнул ее со скалы!

- Что вы говорите?

- Тут так и написано. Записи велись изо дня в день. Это что-то вроде дневника.

- Но поскольку вы нашли его в собственном кармане, значит, это ваш дневник!

- Да, мой! И поверьте, я рад этому. Ибо в таком случае женщину со скалы столкнул не я!

Он показывает мне блокнот. Это небольшая записная книжка. Страница, на которой она раскрыта, заполнена мелким, убористым почерком. В письме, найденном в чемодане, почерк совсем другой. Не похож он и на те каракули, которые продемонстрировал мне Улисс. Но мой аргумент остается в силе: почерк Улисса мог измениться после несчастного случая. Так или иначе, Улисс, видно, ни минуты не сомневался, что он автор этих записок. И пребывает в ужасном волнении.

- Мои записи - это обвинение, - задыхается он. - Я обвиняю одного человека.

- Вы обвиняете его в убийстве этой женщины?

- Да. Ее звали Франсуаза. А человек, которого я обвиняю, был ее любовником. А я, я - муж!

Черт возьми! Надо бы, наверное, внести во все это некоторый порядок. И вначале сопоставить новые данные с данными из "письма Поля".

- Значит "другой" - это вы, - говорю я. - "Другой", о котором идет речь в письме. Покажите-ка мне записи

- Вы увидите, все это ясно и так ужасно. - Он протягивает мне блокнот. - Вот, взгляните, что я здесь написал: "Лондон, 11-ое марта".

Читаю:

- "Теперь я не боюсь, я знаю, что Франсуаза вернется ко мне. Она уже вернулась. Я вновь вижу ее там. Взгляд ее больших сиреневатых глаз полон замешательства и стыда. Ее глаза молили о прощении! Как я был прав, погнавшись за ними, приехав в Лондон и выследив их, сопровождая вплоть до этой мерзкой гостиницы. Я получил награду: это стыд, который отразился в твоих глазах, Франсуаза!"

Подняв голову, в задумчивости шепчу:

- 11-го марта в Лондоне. Это пишете вы, муж…

- Да, и 11-го марта Франсуаза еще жива! - кричит Улисс, и его голос дрожит от гнева.

- Итак, резюме, - говорю я. - Вы живете в Париже. Ваша жена оставила вас и уехала к своему любовнику в Лондон. Тогда вы решили отправиться за ними в погоню, приехали в Лондон, выследили их, нашли, и, в конце концов, вам удалось вернуть жену.

- Да. Наверняка так все и было.

Я отдаю ему блокнот и иду за письмом, которое оставил на письменном столе.

- Таким образом, письмо не от вас, а от Поля. От любовника.

- Несомненно, - говорит Улисс. - Поль, должно быть, поселился в Лондоне и с некоторых пор стал уговаривать мою жену приехать к нему.

- Именно так. Теперь с письмом все совершенно ясно!

Я перечитываю вслух: "Любовь моя, я не в силах больше ждать. Ты придешь, и наши плечи соприкоснутся…" И так далее… "Я снял для нас комнату в маленькой, старинной, прелестной гостинице…"

Повернувшись к Улиссу, не могу не отметить:

- О вкусах не спорят. Вы, муж, находите эту маленькую гостиницу мерзкой!

Он морщится.

- Само собой разумеется!

Продолжаю читать:

- "Милая, мы не должны никогда больше говорить друг другу "прощай"…

- А вот и нет! - вопит Улисс, потрясая блокнотом. - Нет! Франсуаза как раз и сказала ему "прощай". Причем окончательно. И именно это ее погубило, несчастную!

- В Лондоне она пообещала вам порвать с любовником?

- Так буквально здесь и написано! Послушайте дальше… "Лондон, 13 марта. Теперь Франсуаза поняла, каким заблуждением была эта авантюра, в которую вовлек ее Поль. Только что вместе со мной она смеялась над своим безумием. Она любит меня, она никогда не переставала меня любить. Она лишь хотела мне отомстить за то, что казалось ей охлаждением, безразличием с моей стороны. Понадобились ее бегство и мой гнев, чтобы ей открылась та страсть, которую она мне всегда внушала. И потому она бросает Поля, как отбрасывают ненужное оружие. Несчастный Поль! Я не сомневаюсь, что он безумно любит Франсуазу и, конечно, будет страдать. Но, в конце концов, наступил его черед, и в этом справедливость!"

- Только вот Поль чересчур страдал! - тихо произношу я.

- Да. Он не вынес разрыва и предпочел скорее убить Франсуазу, чем возвратить ее мне! Впрочем, разве его письмо уже не содержало угрозу?

Я нахожу в письме строки, на которые он намекает: "…И я поистине предпочитаю твою смерть, чем знать, что ты в объятиях другого".

- Итак, речь может идти даже о преднамеренности! - мрачно замечает Улисс.

Но я снова берусь за блокнот, в котором, по словам Улисса, содержится обвинение. Я спрашиваю, говорится ли в записях конкретно о разыгравшейся на скале драме.

- Погодите, - отвечает Улисс, - прежде всего, вы должны знать, что у Поля и Франсуазы состоялось последнее свидание.

- В Ньюхавене?

- Увы, да! И я снова следил за ними. Вот, послушайте: "Ньюхавен, 16 марта. Только бы все прошло благополучно! Только бы Франсуаза не проявила слабость! Только бы Поль смирился! Я сижу в этой мрачной комнате и слышу, как воет за окнами морской ветер. В эту непогоду они сейчас вдвоем там, на скале. Они терзают друг друга. А ветер жалобно стонет".

- Любопытно! - замечаю я. - Помните, только что, когда вы испугались, что завеса разорвется, у вас было ощущение, будто вы заперты в темной комнате…

- И я сказал, что слышу шум ветра. То было, вероятно, как смутное воспоминание о тех ужасных мгновениях.

- А дальше? Что там в блокноте дальше?

Задаю вопрос и настороженно жду ответа. Я знаю, что здесь мы приближаемся к узловому моменту этой необычной истории.

- Дальше? А просто такая вот запись, сделанная несомненно после смерти Франсуазы… "18 марта. Я убью его, убью, клянусь! Поль может бежать хоть на край света, я последую за ним, и там, где я его настигну, он погибнет. Он упадет, как упала ты, моя несчастная птица, устремившись навстречу своей ужасной смерти, я заставлю его заплатить сполна за причиненную боль."

На последних словах голос Улисса дрогнул. Что бы он там ни говорил, я знаю, у него не могло сохраниться ни малейшего воспоминания об этих событиях. Однако его больной рассудок делает большие успехи именно там, где я надеялся: вся эта история становится историей, которая произошла лично с ним. Подобно тому, как актер-трагик, обрядившись в пурпурную мантию, превращается в Цезаря с ног до головы, так и Улисс почувствовал себя жаждущим мести мужем, каким он предстает со страниц блокнота.

Подталкиваю его еще немного в этом направлении, хотя и не уверен, есть ли в том необходимость.

- И вы настигли его, Поля! На пароходе, который шел из Ньюхавена в Дьепп…

Он вздрагивает, бросая на меня взгляд исподлобья:

- Вы думаете, я убил его?

- Нет. Я думаю, что первым нанес удар Поль. По всей вероятности, вы отыскали его на этом судне. И можно предположить, что между вами произошло бурное объяснение.

- И он меня ударил?

- При этом отнюдь не тросточкой! Ибо, если вы потеряли память… Не забывайте, он знал, что вам известна правда о смерти Франсуазы. В этой ситуации вопрос стоял только так: вы или он.

Улисс покусывает большой палец. Видно, он всерьез раздумывает о себе, своих побуждениях.

- Вы полагаете, я действительно намеревался его убить?

Тут- то я его и ловлю. Я знаю, мы дошли до такого момента, когда он неизбежно должен задать этот вопрос, и нащупываю в кармане обойму револьвера, обнаруженного накануне в его плаще.

Внезапно вынимаю обойму из кармана и сую ему под нос.

- Да, я уверен, что вы намеревались его убить. Вот тому доказательство!

- Доказательство, - повторяет он, ошеломленно глядя на обойму.

- Обойма револьвера, который находится в кармане вашего плаща.

Вдруг он опускает глаза и поворачивается ко мне спиной. Приблизившись, трогаю его за плечо.

- Ведь в кармане вашего плаща лежит револьвер, вам это известно, не так ли?

- Да, известно, - произносит он тихо.

- Вчера вечером вы заявили мне, что ваши карманы пусты, но знали про револьвер?

- Да, знал, - шепчет он.

- Значит, вы мне солгали?

- Да.

- Почему?

Он оборачивается ко мне с залитым краской лицом и выдерживает мой взгляд.

- Поставьте себя на мое место! Я действительно обнаружил этот револьвер у себя в плаще, выходя с морского вокзала. Разумеется, я понятия не имел, откуда он взялся. Позднее, укрывшись у вас, посреди ночи, при известных вам обстоятельствах, мне трудно было признаться, что я вооружен.

- Вы думали, что я могу позвать полицию? - спрашиваю, пристально глядя на него.

- Вы могли это сделать. У вас есть телефон. Это первое, что я увидел, когда вошел: телефонный аппарат у вас на столе.

Он бросает взгляд на белый телефон, который и в самом деле просто нельзя не заметить. Белый телефон - это затея Пюс, она видела такие в декорациях бульварных пьесок, до которых столь падка.

Тем временем я не отрываю от Улисса испытывающего взгляда. Так мог бы, наверное, смотреть полицейский,

- А вам было бы неприятно, если б я вызвал полицию?

- Да, конечно. Знаете, без документов чувствуешь себя не очень-то спокойно.

Он сопротивляется, и мне это не нравится. Я предпочитаю, чтобы он в растерянности крутился вокруг меня, тогда мне легче набросить на него лассо.

- Возьмите, я возвращаю вам ее, - протягиваю Улиссу обойму и, выждав две-три секунды, бросаю ему в лицо: - Но имейте в виду, что одной пули не хватает.

Вижу, как он бледнеет.

- Не хватает одной пули?

- Можете проверить.

Он вертит обойму в руках, волнуясь, внимательно ее рассматривает.

- Этого я не знал, клянусь вам, - шепчет он. - Когда я нашел револьвер, я не стал разбирать его, тратить время. Но, скажите, если одной пули не хватает…

- Все можно предположить.

- Думаете, я выстрелил в Поля?

- Вполне может быть.

- Но тогда, если я в него выстрелил, как же получается, что он меня ударил?

- Вы могли попросту промахнуться.

- Да, действительно, - он качает головой.

- А если вы промахнулись, можно прекрасно себе представить, что уж он-то готов был вас прикончить!

- Да, разумеется.

Он снова поворачивается ко мне спиной и медленно идет к письменному столу, на котором мы разложили фотографии. Он берет их в руки и разглядывает одну за другой.

- Боже, как она была прекрасна! - вырывается у него стон. - И я жил с ней счастливо и спокойно! Но явился этот человек и все разрушил! Уничтожил! Он убил ее, а меня превратил в живой труп!

Стон переходит в рычание. Его гнев нарастает, как грохот копыт приближающегося галопом коня. Криком, рвущим горло, вырываются слова:

- Ах! Неудивительно, что одной пули не хватает! У меня возникает желание усесться в свое рабочее кресло, точно в кресло партера, и наслаждаться спектаклем, наблюдать за перевоплощением актера, вжившегося в свою роль. Но момент для этого еще не наступил. Терпение! Надо усугубить процесс превращения. Пусть произойдет полная идентификация, пусть волна ярости смоет последние барьеры в этом несчастном рассудке.

Бесшумно подхожу к магнитофону, нажимаю кнопку. И вновь несутся кристально чистые звуки рояля. Последние такты "Арабески". И тишина, наступившая вслед за этим, - это особая тишина, дрожащие звуки которой слышны только душе.

Почему, господи, мой мир не может свестись к этому немому волшебству? На мгновение я испытываю соблазн избавиться от монстров, затолкать их назад, в глубину зловонных лежбищ, откуда они были извлечены колдовскими чарами черного чемодана. Но нет, процесс должен неумолимо развиваться дальше. И в итоге я преодолеваю слабость, которая, быть может, свойственна всем искусным полководцам в минуту успешного завершения разработанной операции.

Магнитофонная катушка продолжает вращаться, не воспроизводя никаких звуков, кроме тихого шороха.

- Может, на этой пленке записана только музыка, - говорит Улисс откуда-то из глубины комнаты; он спрятался там, словно в укрытии.

Не успел он закончить фразу, как раздался женский голос, да так громко, что мне пришлось уменьшить звук:

"…Дай-ка, милый, я попробую! Рискну! Ой, как интересно! А микрофона я боюсь!"

Слышится смех, прелестный смех юной женщины. Затем она добавляет:

- "Погоди! Я прочту твое стихотворение об Отейле…"

Я выключаю звук, потому что Улисс кидается ко мне с вытаращенными глазами.

- Вы думаете, это она? - кричит он, задыхаясь. - Ее голос, а она мертва! Она здесь - веселая, живая. И в то же время она лежит где-то там, в земле… Моя жена… моя жена! О, как ужасно! Смогу ли я все это перенести!

Он тяжело дышит и внушает мне в этот момент жалость.

- Хотите, мы выключим магнитофон? - спрашиваю я мягко.

- Нет, я хочу слышать! - запальчиво произносит он. - Возможно, она обращается ко мне, ко мне, мосье!… Продолжим, прошу вас!

Я перематываю пленку, чтобы вновь услышать начало записи, затем включаю звук.

- "…как интересно! А микрофона я боюсь!… Погоди! Я прочту твое стихотворение об Отейле: "Твое тело, обжигающее, словно пламя…"

Она начинает декламировать, но тут же голос снова звучит нормально - она объясняет:

- "…Мое любимое стихотворение. Оно о стольком напоминает! Отейль… это было в самом начале, помнишь?… Ну, я начинаю!"

Звучит стихотворение:

"Твое тело, обжигающее, словно пламя,
Твое тело, влекущее, словно море,
Твое тело, костер и корабль,
Оно - вода и огонь,
Питающее мою боль.
А я - мореплаватель,
Засыпающий
На дне твоей нежности,
Когда, еще задыхаясь,
На исходе наших ночей
Припадаю к тебе
И пью твое золото и твою тайну,
Не слыша утреннюю птицу,
Околдовавшую Отейль."

- "Париж, 3 июня, 1960 года."

Пауза. И голос с лукавством произносит:

- "Видишь, я помню даже дату!"

Потом наступает тишина. Тишина, в которой таится нечто ужасное, ибо кажется, что голос умолк навсегда. Еще некоторое время катушка вращается беззвучно, но я окончательно останавливаю пленку в полной уверенности, что она выдала все свои секреты.

- 3 июня 1960 года! - говорит Улисс. - Вы слышали, 3 июня тысяча девятьсот шестидесятого!

- Ну и что?

- А то, что она, само собой разумеется, обращается ко мне! Тысяча девятьсот шестидесятый - это семь лет назад. Тот, другой, Поль, наверняка еще не появился в ее жизни. Значит, она разговаривает со мной. Со мной, своим мужем. Сколько теплоты, какое доверие между нами! И страсть! Ах, как это все жестоко!

Он мечется по комнате с безумным видом. Мне кажется, еще немного, и с ним случится нервный припадок. Я прошу его успокоиться, но знаю, что все мои уговоры бесполезны. Он дошел до той степени возбуждения, когда остаешься глух к доводам разума. И меня восхищает процесс, совершившийся в его рассудке. Какая перемена произошла с тем потерянным существом, которое постучалось накануне в мою дверь!

Он все бродит по комнате, словно пьяный, и я уже с трудом разбираю его бормотание:

- Но кто же он, этот человек? Человек, который все разрушил? Надо непременно узнать! Я должен его найти!

Последние слова прозвучали громко и отчетливо.

- Почему вы хотите его найти? - интересуюсь я.

- Вы еще спрашиваете? Этого вора! Убийцу! Может, он и ускользнул от меня на пароходе, но в следующий раз…

Он не заканчивает фразу, его потемневший взгляд ясно говорит о том, на какие крайности он способен.

- Вы с ума сошли! - говорю я ему.

- А вы, вы бы его пощадили?

- Речь не обо мне. Вы несете вздор. Я понимаю ваш гнев, понимаю даже ваше желание отомстить. Но есть же другие способы. Законные.

Я очень нравлюсь себе в этой роли - сдерживаю, регулирую. Кажется, я слышу собственный голос. Будто он записан на пленке, наслаждаюсь его плавными модуляциями, которые прекрасно сочетаются с моим по-отечески строгим тоном.

- В конце концов, - говорю я еще, - он - убийца. Он должен предстать перед судом. Вы можете потребовать расследования.

- Его оправдают! - зло бросает Улисс.

- Не говорите глупостей!

- Это убийство на почве ревности. Он отделается несколькими годами тюрьмы. О, это слишком мягкое наказание!

- А вы что хотите?

Он обращает ко мне свой взгляд, взгляд раненного животного, и выкрикивает:

- Его жизнь! Его жизнь за жизнь Франсуазы!

Великолепная реплика.

Ну что ж, теперь мы не далеки от цели! Однако наступил подходящий момент заставить говорить в полный голос мудрость. Надо сделать вид, будто я хочу удержать эту руку, которая жаждет взяться за оружие, ибо мне ясно - чем больше я стану ее удерживать, тем воинственней она будет. И, наконец, Улисс ни на секунду не должен догадаться, что я на его стороне. Если он почувствует, что я его подстрекаю, это неминуемо пробудит в нем недоверие.

Я говорю ему, что если он не обуздает свою жажду мести, то станет убийцей, подсудимым, осужденным.

- Вы думаете, меня это волнует? - со злостью произносит Улисс. - Во что он меня превратил? В жалкую развалину! Совершенно одинокого калеку! Мне плевать на свою жизнь!

Ага! Вот он и созрел! И возражаю теперь для проформы.

- Я сделаю все, чтобы помешать вам. Да и как вы отыщете этого человека? У вас нет никакого следа, ни одной зацепки. Известно лишь его имя - Поль? Какой Поль? Чем он занимается? Где живет?

Он пожимает плечами. Я знаю, что с этих пор ничто его не остановит. Теперь в его планах мщения присутствует и элемент упрямства.

- Я буду искать, я найду его след! - вопит он. - Мне остается в жизни хоть эта цель!

И добавляет с каким-то вожделением во взгляде!

- А что, если мы снова послушаем запись. Пленка не кончилась. Может быть, мы узнаем еще что-нибудь?

Чтобы доставить ему удовольствие, включаю магнитофон, перемотав пленку до того места, где звучит конец стихотворения:

"…На исходе наших ночей,
И пью твое золото и твою тайну,
Не слыша утреннюю птицу,
Околдовавшую Отейль."

- "Париж, 3 июня 1960 года."

И снова женский голос с лукавством произносит последнюю фразу: "Видишь, я помню даже дату!"

И снова тишина, нескончаемая тишина. Склонившись над магнитофоном, Улисс впитывает каждый звук. С шорохом крутится кассета, и кажется, так звучит сама пустота.

- Видите, говорю я, - больше ничего нет.

На этот раз хватит, поиграли; я выключаю магнитофон. Закуриваю, протягиваю пачку Улиссу.

- Вы курите?

Он отрицательно качает головой, и я замечаю, что его взгляд обрел странную неподвижность.

Одна строчка стихотворения преследует меня, и я произношу ее вслух:

- "И я пью твое золото и твою тайну…" Неплохо. Подумать только, да вы были настоящим поэтом!

Улисс с силой сжимает кулаки так, что синеют костяшки пальцев.

- Поэт убит! - глухо произносит он. - Моя голова пуста! Я хочу лишь одного - крови!

Он разжимает кулаки, и его длинные пальцы медленно вытягиваются.

- Нет! - тихо поправляет он себя. - Скорее, я испытываю желание душить. Сжимать, сжимать…

Внезапно его руки словно обхватывают чью-то шею, а лицо искажает отвратительная гримаса.

Словно зачарованный, наблюдаю, как им овладевает ненависть, и чудится, будто из его полуоткрытого рта вот-вот вырвется язык пламени. У него сделался тяжелый свинцовый взгляд, и в зрачках появился свет, подобный тому, что отражается на застывшей поверхности пруда от еще не разразившейся грозы.

Я потрясен прелестью этого преображения и не могу не выразить свое чувство вслух:

- Как интересно! Вчера вы не знали, ни кто вы, ни откуда явились. А сегодня жаждете задушить любовника своей жены!

- Убийцу моей жены! - поправляет Улисс.

- Пусть так! Но в конце концов у вас об этой женщине, о вашей жене, не сохранилось никаких воспоминаний. Как же вы можете до такой степени страдать? Даже хотеть убить? Только чтобы отомстить за кого-то, чье лицо вам, собственно, и не знакомо.

Он не отвечает, смотрит на меня слегка сочувственно, с непонятной улыбкой, но это не мешает мне продолжать свою мысль.

- Есть фотографии, знаю. Есть и голос. Но все-таки, что было бы, сохранись у вас воспоминание о ее ласках, обо всем, что связывает мужчину и женщину, проживших вместе годы?

- Было бы то же самое, - тихо говорит Улисс. - Я очень хорошо представляю себе ее ласки. Когда я молчу, знайте, я думаю об этих ласках. А узы, связывающие нас, я чувствую в себе, они согревают мою кровь.

Улисс объясняет мне, что человек, утративший память, - Не мертвец, он слепой, у которого отнят дар видеть собственное прошлое. Но его прошлое существует так же, как существует мир, окружающий настоящих слепых, и слепец со всей силой чувствует этот мир, которого он не видит.

- О, да, в самом деле, я, точно, слепец. Я не вижу своего прошлого, но чувствую, как оно яростно шевелится во мне!

Вдруг мы оба подскакиваем на месте: кто-то позвонил в дверь. Закупорившись в четырех стенах со своей жертвой, я воспринимаю этот сигнал из внешнего мира, как нечто нереальное. И Улисс, кажется, тоже в растерянности.

Я первым прихожу в себя, ибо, по правде говоря, отлично знаю, кто звонит. Я жду с середины ночи, и его появление означает, что первый этап моего труда закончен. Теперь надо смело приступать к следующему, совсем иному.

На протяжении последних нескольких часов я действовал точно волшебник. Сейчас, не медля, я должен превратиться в холодного стратега. Пусть мое сердце превратится в кусок льда! Пусть погаснет огонь воображения! Стратегу противостоит лишь суровая реальность, и чтобы ее победить, он должен с невозмутимым видом прикидывать свои шансы, подобно игроку, раздумывающему над шахматной доской.

Истина, - ты, отвратительная, как пустоглазая смерть, - можешь явиться! Я готов. Я хорошо тебя знаю. Уже многие недели я подстерегаю тебя на грани собственного отчаяния. Мое оружие начищено до блеска, и мне жаль тебя, истина, при мысли об участи, которую я тебе уготовил.

Но прежде, чем начнется схватка, освободим место, подметем сцену.

- Ко мне пришли, - говорю я Улиссу. - Один важный человек, по делу. Нам надо поговорить. Я бы вас попросил пройти к себе в комнату.

Беру Улисса за плечи, подталкивая к его логову.

- Вы подумаете, успокоитесь. А потом мы снова все обсудим.

Он поворачивается ко мне и бросает с угрожающей ноткой в голосе:

- Не оставляйте меня надолго одного!

Я не отвечаю и прикрываю за ним дверь.

Вновь раздается звонок. Гость выражает нетерпение. Л может, думает, что я отлучился. О, нет! Мой гость, я здесь и сейчас распахну перед тобой двери настежь. Чтобы ты, очертя голову, устремился прямо зверю в пасть!

Машинально бросаю взгляд на часы. Без четверти два. Вспоминаю, что с утра у нас во рту ни крошки. Не знаю, требует ли пищи желудок Улисса. Мой, превратившись в клубок нервов, пожирает сам себя. Кроме глотка воды, мне бы сейчас ничего не полезло в горло.

Пока я, тяжело ступая, иду к двери, у меня в голове мелькают беспорядочные мысли об этой воде. Или, точнее, мне представляется стакан прохладной воды. Это чудесная, прозрачная, родниковая вода; я вижу, как за запотевшим стеклом стакана она слегка дрожит на поверхности.

Вдруг мне до смерти хочется пить. Подобной жажды я еще никогда не испытывал, кажется, она меня иссушила; такова, верно, жажда преступника.


VI

Это он, это Андре, брат Пюс. Несколько секунд он стоит, не двигаясь, на пороге, желая убедиться, я ли открыл ему дверь, подлинно ли все происходящее. В его взгляде, кроме беспокойства, сквозит недоверие, словно в глазах людей, только что переживших несчастный случай.

Он неприятен мне в этот момент, так же, впрочем, как был неприятен всегда. Я не сектант и не преисполнен постоянного чувства неприятия буржуазии. Но есть же границы всему! Когда у тебя напрочь отсутствует чувство юмора, когда ты полон сознания собственной значимости и непоколебимой веры в полдюжины принципов времен царя Гороха, трудно рассчитывать, что твой ближний проникнется к тебе симпатией.

У него наверняка не меньше двух зонтов [Зонт - это символ буржуа XIX века]; один у него в руке, затянутой в кожаную перчатку, второй же мне не виден, похоже, он проглотил его вместо аршина, такой у него во всяком случае вид.

А шляпа! Ну кто еще носит эти черные шляпы с загнутыми полями? С владельцем такой шляпы сразу все ясно - он из тех, кто непременно хочет дать понять, что не одолжит вам денег, хотя и может.

- Здравствуйте, Андре. Входите.

Он входит в комнату, не произнеся ни слова, а мне удается избежать рукопожатия. Учитывая все, что я собираюсь ему сказать, лучше обойтись без этого.

Однако я вежлив:

- Как доехали?

- Спасибо, прекрасно.

- Вы не голодны?

- Нет, я поел на вокзале в буфете.

В своем черном мешковатом реглане, с кислым выражением лица, он напоминает служащего похоронного бюро, явившегося за клиентом.

- Очень вам признателен, что вы приехали не медля, - говорю я ему, натянуто улыбаясь.

- Если я вас правильно понял, нельзя было терять ни минуты, - произносит он мрачным видом.

- Надеюсь, вы не сердитесь, что я позвонил вот так, среди ночи?

Я разбудил его в четыре утра. Нехорошее время, у него привкус несчастья. Я еще слышу сонный голос на другом конце провода: "Что случилось, Луи?" Я не стал вдаваться в подробности, ограничившись лишь просьбой срочно приехать в Дьепп, потому что происходит "нечто очень важное".

Следует все-таки предложить ему сесть. Лучше, если он будет сидеть, когда услышит то, что я выложу ему через несколько минут.

Он снимает пальто неловкими движениями, как человек, привыкший к услугам лакея.

Беру все его барахлишко - реглан, шляпу, перчатки, зонт - и уношу в большой нормандский шкаф, который служит нам гардеробной.

- Позвольте сразу один вопрос, Андре, - говорю я, возвращаясь к нему. - Когда точно вы уехали из Парижа?

- Поездом в 11.30.

- Нет, я хочу сказать, в котором часу вы вышли из дома?

Он задумывается, что-то прикидывает в уме, усаживаясь в предложенное ему кресло.

- Погодите… Я долго ловил такси. А потом я заехал к своему адвокату…

Вот, он весь в этом! Ему звонят в четыре утра, а он едет к адвокату. Сидит на своей кубышке, вечно настороже.

- Скажем, я вышел из дома около половины десятого.

- И Пюс еще не появлялась?

Его кроличьи глазки округляются.

- Она должна была приехать в Париж?

- Да, она "должна была", - повторяю за ним, криво улыбаясь.

- Хотите, я позвоню домой, - поспешно предлагает он. - Она, наверное, приехала поездом 10.15 и сейчас, конечно, уже на месте.

Тогда правда вылетает из моих уст, подобно жаркому дыханию огня. Она обжигает меня, сейчас она спалит лицо моего гостя.

- Нет, Андре! Франсуаза не в Париже. Она в Лондоне! В Лондоне, со своим любовником!

Нет, я не сошел с ума. И ничего не путаю. Я говорю "Франсуаза", потому что это и есть настоящее имя Пюс. И не случайно ее зовут Франсуаза так же, как светловолосую женщину, возникшую из чемодана. На то есть причина: обе Франсуазы - это одно и то же лицо!

Итак, я имею удовольствие наблюдать, как бледнеет Андре. Его руки, упав на подлокотники, сжимают их изо всех сил.

Совершенно очевидно, что президенту-генеральному директору лабораторий Дюверже Андре Дюверже не просто смириться с мыслью, что его младшая сестра Франсуаза, уроженная Дюверже, завела себе любовника. Эта роскошь совсем не вяжется с принципами, унаследованными со времен царя Гороха.

- Это невозможно, - шепчет он, - у Франсуазы нет любовника!

Так! Он отвергает саму мысль. Он явно пытался ее проглотить, - я видел, с его горлом что-то происходило, - но мысль не прошла, и его этой мыслью стошнило.

Ну, что ж, я ему затолкну ее в глотку силой!

- Андре, если я что-нибудь ненавижу, так это иллюзии. Вы получили от Франсуазы письмо, в котором она сообщала вам о своем приезде?

- Нет, - отвечает он удрученно.

- Прекрасно! Так вот, это самое письмо она писала в моем присутствии, практически вслух, чтобы вернее меня обмануть, дуреха! Только, разумеется, она вам его так и не послала. Выбросила, наверное, в сточную канаву. Там ему, впрочем, и место.<