КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 393532 томов
Объем библиотеки - 510 Гб.
Всего авторов - 165512
Пользователей - 89470

Впечатления

plaxa70 про Чиж: Мертв только дважды (Исторический детектив)

Хорошая книга. И сюжет и слог на отлично. Если перейдет в серию, обязательно прочту продолжение. Вообщем рекомендую.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
serge111 про Ливанцов: Капитан Дон-Ат (Киберпанк)

Вполне читаемо, очень в рамках жанра, но вполне не плохо! Не без роялей конечно (чтоб мне так в Дьяблу везло когда то! :-) )Наткнусь на продолжение, буду читать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Смит: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 2 (Ужасы)

Добавлено еще семь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
MaRa_174 про Хаан: Любовница своего бывшего мужа (СИ) (Любовная фантастика)

Добрая сказка! Читать обязательно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
namusor про Воронцов: Прийти в себя. Книга вторая. Мальчик-убийца (Альтернативная история)

Пусть автор историю почитает.Молодая гвардия как раз и была бандеровской организацией.А здали ее фашистам НКВДшники за то что те отказались теракты проводить, поскольку тогда бы пострадали заложники.Проводя паралели с Чечней получается, что когда в Рассеи республики отделится хотят то ето бандиты, а когда в Украине то герои.Читай законы Автар, силовые методы решения проблем имеет право только подразделения армии полиции и СБУ, остальные преступники.

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
Stribog73 про Лавкрафт: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 1 (Ужасы)

Добавлено еще восемь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
ZYRA про Юм: ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (Боевая фантастика)

Понравилось. Живой язык, осязаемый ГГ. Переплетение "чертовщины" и ВОВ, да ещё и во время блокады Ленинграда, в общем, книгу я прочел не отрываясь. Отлично.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).

Эрбат. Пленники дорог (fb2)

- Эрбат. Пленники дорог 3.99 Мб, 1261с. (скачать fb2) - Веда Корнилова

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Веда Корнилова (Людмила Корнилова и Наталья Корнилова) Эрбат. Пленники дорог

Прах зимы укрывает крыши,

К горизонту дорогу стелет.

Чем мечты и надежды выше,

Тем сложнее в их ложь поверить.

Если было когда-то плохо —

Обопрись о плечо родное,

Если жизнь обошлась жестоко —

Не теряй головы от горя.


Позади — чернота обиды,

Где-то там, за морями — лето,

Чьи рассветы давно забыты

И чья песня еще не спета.


Время пусть унесет на волю

Дел оконченных серый пепел,

Чтоб уйти, не вернуться боле,

Чтобы волосы гладил ветер.


Пусть душа отзовется, плача —

В этом доме теперь ты лишний;

В сумке только одна удача,

А в садах расцветают вишни…


Глава 1

Теплый летний день стал приближаться к закату, когда, наконец-то, я стала успокаиваться. Где-то высоко в зеленой кроне дерева настолько радостно и беззаботно щебетала какая-то птица, что мои льющиеся без остановки слезы понемногу стали сохнуть, и я постепенно стала приходить в себя. Даже оказалась в состоянии оглядеться по сторонам. Как выяснилось, я сижу на маленькой полянке в небольшом лесном березняке. Кажется, даже знаю это место… Светлое пятно берез среди темных елей… Вокруг голоса птиц, шелест листвы, добрый солнечный свет… И с белого ствола дерева на меня смотрит большеглазая ящерка. Хорошо здесь, спокойно… Только вот сейчас где-то там, в одном из домов нашего поселка, вовсю готовятся к веселью… Или, скорее всего, веселье уже начинается…

Я провела рукой по мягкой траве…

Здесь хотя бы тихо и нет любопытных глаз. Ох, Пресветлые Небеса, да за что же мне это?!.. Что я сделала не так, в чём моя вина?!…

Ушедшие было слёзы, вновь стали наполнять глаза, снова появилось желание упасть лицом в траву и позабыть обо всём. Уснуть бы, а, проснувшись, узнать, что всё мне только приснилось. Что это был просто кошмарный сон из тех, которые проходят, стоит только открыть глаза. Бывают же у меня ночные кошмары, которые уходят с пробуждением… Правда, после них несколько дней в себя приходишь…Резко встряхнула головой, отгоняя пустые мысли. Ну, всё, хватит! Так распускаться я себе не позволяла уже многие годы. Всегда была сильной, а сейчас отчего-то сорвалась. Вытерла слезы, глубоко вздохнула несколько раз… Так, надо собраться, отогнать прочь минутную слабость. И хватит понапрасну терять время! Пока не поздно, надо что-то делать, и чем быстрее, тем лучше…

Опираясь на берёзку, поднялась с примятой травы. Ну вот, довела себя слезами до того, что ноги не держат. Где-то здесь должна быть та узкая дорожка, с которой я сбежала в глубь леса, не помня себя. По пути попался крохотный лесной родничок. Холодная вода остудила разгоряченное лицо и придала сил. Ничего-ничего, все еще наладится, все будет хорошо! Только надо поторапливаться — я и так, со слезами, впустую много времени потеряла. Сейчас быстрее туда, куда ведет лесная тропинка. Помочь мне сможет лишь один человек — наша ведунья Марида. И почему я к ней сразу не побежала? Ведь все одно больше пойти не к кому… На нее вся надежда: не зря же та не раз повторяла, что у нее передо мной долг. Впрочем, она поможет и так, безо всяких просьб и напоминаний…

Шла, и повторяла про себя, как заклинание: "Только б ведунья была на месте. Только б никуда не ушла! И пусть все живущие окрест сегодня будут здоровы и счастливы, пусть никому, кроме меня, твоя помощь, Марида, не понадобится…"

Уже идя по хорошо знакомой мне петляющей лесной дорожке, я вновь и вновь перебирала события своей жизни, пытаясь понять, где же совершила ошибку.

Наш поселок Большой Двор стоит на проезжей дороге в столицу — Стольград. До нее от нас четыре- пять дней пути. Обычный поселок при большой дороге — больше двух сотен домов и несколько постоялых дворов для проезжающих. Идущие в столицу обозы часто останавливаются в наших местах: проезжие купцы отдыхают на постоялых дворах, да и поселковые часто ездят в Стольград — продают там товары. Местность вокруг лесистая, да и болот хватает, пахотной земли мало, так что живут у нас в основном ремесленники: плотники, кузнецы, ткачи, а также те, кто обслуживает проезжающих, которых, спасибо Великим Небесам, на дорогах нашей страны в избытке. Стоит поблагодарить Высокое Небо — не бедствует поселок.

В нашей семье из поколения в поколение занимаются вышивкой и плетением кружев. Мне пяльцы в руки впервые дали, когда отроду и трех лет не было. Не скажу, что мне это уж так понравилось, да делать нечего — всюду родители детей к своему ремеслу сызмальства приучают. Матушка и бабушка были первыми мастерицами в округе и без криков, по-доброму, учили всему, что знали сами. Со временем и мне полюбилась эта кропотливая работа. Жила так, как все дети живут: и родителям помогала, и с подружками время находилась побегать, и в снежки зимой поиграть, и летом в лес по грибы-ягоды походить. И все бы хорошо, да только детство у меня в девять лет кончилось.

Ездили зимой родители в соседний поселок на ярмарку, да и родных проведать (батюшка был из тех мест), а возвращались домой по замерзшей реке. Зимы у нас обычно лютые, мороз водоемы сковывает крепко, и оттого-то через замерзшие реки безбоязненно ездят, что на санях, что верхом чуть ли не до поздней весны — ледовый путь хорошо держится. А та зима была гнилая, с постоянными оттепелями да зимними дождями…

Я в тот день застудилась, приболела, и осталась дома, с бабушкой, и о том, что случилось, знаю лишь с чужих слов… В общем, возвращались родные домой, да не одни, а вместе с нашим поселковым обозом (многие в тот день на ярмарке были, народу в обозе хватало с избытком). Ехали по замерзшей реке уже вечером, и вдруг трещины по льду пошли. Может, с ярмарки тяжело гружены были — кто знает? — но ухнули в образовавшуюся полынью четверо саней. Кого вытащили, а кто и на дно пошел… Одни из этих саней были наши. Ну, что сказать: батюшка матушку с сестренкой спас, но сам так застудился, что за три дня сгорел. Долго он их в воде искал, говорят, да пока их вытащили из полыньи, пока его… Батюшка в ледяной воде дольше всех был, вот и промерз чуть ли не насквозь. А вот матушка с сестрицей… Лошади в воде бились — кому ж тонуть хочется? Да темно уж было, не видно ничего. Вот тогда матушке копытами спину повредили, да и сестрице досталось (ей тогда всего два года от роду было — отец возил родным показать).

Даже сейчас не хочется вспоминать дни, как принесли их домой! Все в жару мечутся, бабушка от горя как не в себе стала — лишь плачет, в матушку вцепилась, и никого к ней не подпускает, кричит, что сама дочь выходит… А время-то уходит, спасать матушку надо, тем более что от бабушки помощи не было. Как раз наоборот — мешала только. Сидит, раскачивается, за дочь свою обеими руками ухватилась, плачет, и всех от нее отгоняет, кто подходил, помочь предлагал. Беда…

Вот тут-то впервые и пришлось мне брать дело в свои руки. Моя-то болезнь к тому времени чуть отступила. Оделась потеплее, да и пошла в лес к ведунье Мариде за помощью. И вот что странно: до того дня не была у нее ни разу (лишь по разговорам кумушек-соседок слышала, как до нее добраться, да с подружками пугали друг друга, что-де в темном лесу страшная ведунья живет), а нашла ее сразу. Та, увидев меня и приложив ладонь к моему лбу лишь головой покачала. Батюшке она помочь уже не смогла, а вот бабушку быстро привела в чувство. Матушку и сестрицу от смерти спасла, да вот только ходить матушка отныне так и не смогла — оказалось, что у нее в нескольких местах сломан позвоночник. И у сестрицы от холода что-то с ножками случилось — так болели, что и приступить на них не выходило. К тому же ослабела она сильно. Думали или совсем не выживет, или калекой на всю жизнь останется.

Ну, спасибо Пресветлым Небесам, сестрицу через несколько лет мы вылечили: заговорами, отварами, мазями да растираниями. Матушке тоже полегче стало. Все немалое хозяйство легло на наши с бабушкой плечи: и у печи управиться, и со скотиной, и с огородом, и с хозяйством, и за матушкой с сестрицей ухаживать… Да еще и работать надо было с кружевами и вышивкой: жить-то на что-то надо, а от больной матушки какая помощь может быть? Там заботы одни… Еще и бабушка под старость видеть плохо стала — эта болезнь у многих вышивальщиц приходит вместе с возрастом, так что работник из нее тоже был не ахти какой. А денег в том доме, где больные имеются, требуется ой как немало!

Оттого-то как минутка свободная выпадала от домашних работ, так меня бабушка за вышивку и сажала. Я пыталась было пару раз со двора уйти — погулять, с подружками поболтать, так меня бабушка с улицы за ухо домой притаскивала, да еще и хворостиной, а то и чем потяжелей от души охаживала, приговаривая, что, мол, мать и сестра больные лежат, а мне, бессовестной, лишь бы по улице хвостом мести! Подружки вначале пробовали заглядывать, да не до них было, а бабушка им прямо сказала, что отныне гулять с ними мне больше некогда и чтоб дорогу к нам в дом позабыли, да и выставила подруженек за порог. И мне было строго-настрого заказано выходить за ворота без крайней нужды, или без разрешения родных. Нечего, мол, теперь на улице бездельничать да лодырничать, когда дома работы невпроворот, да о больных заботится надо. Первое время я плакала потихоньку, чтоб никто не видел, а потом смирилась. Так с той поры и жила в четырех стенах, нечасто выходя за ворота, и то в основном или за водой на колодец, или белье в речке постирать, причем даже на то каждый раз требовалось у бабушки разрешения спрашивать.

Бабушка твердо сказала: сама она не вечна, так что в будущем у матушки и сестрицы на меня одна надежда. Такая, твердила она, отныне у тебя должна быть судьба — ухаживать за родными, а о себе следует забыть. Сейчас-то я понимаю, что в целом она была права, но, Пресветлые Небеса, как же мне было тяжело тогда!..

Если говорить откровенно, то я не помню, когда после девяти лет я высыпалась. Нагружала бабушка меня всей домашней работой, без продыха и малейшего сочувствия. А как она гоняла меня, рассматривая сплетенное кружево или затейливую вышивку, если ей там что-то в них не нравилось! Тут стежок лег неаккуратно, там петелька кривовата… Без всякой жалости она распарывала или разрывала готовую работу, отвешивая при этом мне очередную оплеуху, а то и не одну, и жестко внушая при этом: не трать понапрасну время и силы на плохую работу: за нее никто платить не будет, а если заплатят — то гроши. А семья на что жить будет? Ведь сейчас на тебя вся надежда… Так что лучше не поспи лишний час, а в работе приложи еще чуть больше старания… И еще чуть-чуть… И еще немного…. И еще…

Ох, и доставалось же мне от нее! Крутовата со мной была, ох и крутовата, особенно в последние годы. Раньше бабушка была веселая, играла со мной, сказки рассказывала, а после того, как несчастье с родными произошло, как подменили. Словно чужая я ей стала, силой навязанная за какие-то грехи. Ласкового слова от нее не дождешься — больше того, она вела себя так, будто виновата чем-то я была перед ней. Самое ласковое слово, что я от нее слышала, было "дрянь". Глаз при ней от пола или от работы поднять было нельзя — сразу палкой или вожжами по спине — не бездельничай! Не таращи впустую глаза по сторонам — работай! И чтоб лица кислого не строила, чтоб недовольства не высказывала — не до твоих капризов! Про себя, мол, можешь думать, что пожелаешь, но если бабушка на лице хоть что-то недовольное увидит — трепка мне была обеспечена! Пощечинами награждала щедро и от души. И пожаловаться некому ни на обиду, ни на труд бесконечный — не к матушке же больной пойдешь слезы лить! А то, что иногда отчаяние охватывает от безысходности — так матушке и сестрице еще тяжелее приходится!

По худому, или по-хорошему, но своего бабушка добилась — к моим тринадцати годам она уже не находила в моих работах возможности придраться хоть к чему-то. К пятнадцати годам не было такого рисунка, такого кружева, чтоб я с ним не справилась. Бабушка, хоть под конец жизни тоже тяжело заболела, почти не вставала, но дотянула до того, как мне исполнилось шестнадцать лет. А перед смертью взяла с меня клятву, что не брошу мать и сестрицу. Матушка к тому времени совсем плоха стала, руки у нее ничего не держали. Кормить приходилось с ложки, ухаживать как за малым ребенком — она даже пошевелиться не могла. И характер у нее стал тяжеловат… Ну что ж делать — больной человек, грех обижаться!

Сестрица, спасибо Пресветлым Небесам, поправилась. Жалели мы ее, работать особо не заставляли. Забаловали… Бабушка с матушкой оберегали ее, как могли. Ни ведро с водой принести не давали, ни в огороде покопаться, ни за скотиной ухаживать — это были мои обязанности. Ни кружева плести, ни над вышивкой сидеть ее не научили — успеем, дескать, посадим за пяльцы в свое время. Я, правда, пыталась было начать обучение, да бабушка с матушкой чуть ли не дыбом встали — ишь, чего удумала! Постыдилась бы, дескать, ребенка работой загружать! Ты же старше, неужто не понятно, что надо пожалеть маленькую!.. Вон, дескать, какая лошадь вымахала, а только о том и думаешь, как бы с себя работу на кого другого переложить, бесстыжая! Совесть, мол, должна же у тебя быть — а вдруг Дая снова заболеет?! Пусть окрепнет ребенок после такой-то болезни! Рассуждали так: успеет, мол, в жизни еще наработаться, спину согнуть над шитьем, пусть хоть в юности порезвится, здоровья наберется, жизни порадуется! А с тобой ничего не случиться, если лишний часок поработаешь!..

Так и выросла сестрица, не обученная ни мастерству, ни домашнему хозяйству. Умела сделать кое-что по мелочи, и не более того. К сожалению, она даже оторванную пуговицу пришить не могла… Да и не хотела, если говорить честно. Но зато такая красавица росла — ребята на улицах оборачивались, да и взрослые мужики глаз от нее оторвать не могли! Прощали ей все, вот она и выросла своенравной. Если что задумает — все равно своего добьется, что бы ей это не стоило. А как стала она постарше, так совсем с ней сладу не стало! С сильным характером была, не в пример мне. За работу с шитьем и раньше приниматься не хотела, а потом ее вовсе не посадить стало! Не хотела ничему учиться. Да и моя вина в этом есть, и немалая: думала — успеет еще, наработается за жизнь, пусть хоть сейчас вволю побегает, отдохнет, ведь столько настрадалась в детстве.

Когда ко мне свататься стали, я сказала: ни матушку, ни сестрицу не брошу, мы — одна семья. Берете меня — берите и их! Желающих сразу сильно поубавилось. Да и требования у меня большие были к женихам: хотелось, чтоб они и мне по душе пришлись, и чтоб матушка их приняла, да и сестрица чтоб не противилась. Таких, увы, не находилось.

К двадцати годам, не хвалясь, скажу, не только в округе, но и во всем крае я стала считаться лучшей мастерицей. От заказчиц отбоя не было, из других поселков и городов мастера заезжали, любую работу покупали сразу, хоть вышивка или изделие из кружев — удовольствие не из дешевых, да и просила я за свою работу немало. Однако заказов от этого меньше не становилось. Зарабатывала я неплохо, и жили мы без нужды. Вот только матушке с годами все хуже становилось, а мне все больше хлопот прибавлялось. Я даже женщин в помощь пыталась нанимать, чтоб за ней помогали ухаживать, и в хозяйстве управляться, да ни одна у нас больше седмицы не задержалась. Не выносила матушка ни чужих людей, ни чужих рук, лишь меня требовала. Так и жили. Не скажу, что уж очень хорошо, но тихо, спокойно и привычно, без особых бед и потрясений.

Ну, а потом в моей жизни появился он… Мне тогда исполнилось уже почти двадцать пять лет. По всем нашим деревенским меркам, когда замуж выходят с шестнадцати лет, в моем возрасте о женихах уже думать поздно. Не мечтала о них уже. Хотя, положа руку на сердце, следует признать, что и я девчонкой-малолеткой грезила, как однажды приедет за мной самый лучший, добрый и красивый добрый молодец, заберет меня из беспрерывного, изматывающего домашнего труда, уедем мы вместе далеко- далеко, в чудесную страну, и жизнь будет у нас как в сказке! Ну, кто же из нас не мечтал хоть раз в жизни о прекрасном будущем? Да вот только жизнь, увы, расставляет все по своим местам…

Так вот, однажды пришел ко мне с заказом молодой мужчина. Рубашка праздничная ему была нужна, и заказчик особо просил, чтоб она готова была поскорей. Парень как парень, внешне ничего особенного. Таких ребят сотни: среднего роста, русые волосы, глаза зеленоватые. Улыбка, правда, была на редкость располагающей. Сказал, что его зовут Вольгастр. Имя, кстати, очень необычное для наших мест — так дворян знатных называют, у жителей окрестных поселков имена куда проще.

Вышивать готовую одежду я не люблю: в целом рисунка не видно, да и не так удобно работать на пяльцах. Предпочитаю, чтоб мне ткань приносили. Я ее раскрою, чтоб на заказчике сидела хорошо, рисунком покрою, если где сочту нужным — кружево пущу, а уж сшить — это для меня и вовсе не является сложной задачей. Даже мерки с заказчика не снимаю: когда столько лет работаешь с шитьем, то достаточно просто посмотреть на человека — и можно смело кроить. Мне вообще больше нравится готовую одежду на заказ делать — творю, что душе угодно, но и людям по сердцу приходится.

Так вот, и стал этот парень заходить к нам каждый день, будто бы выполнением заказа интересоваться. Ну, я тянуть не стала: изготовила — и до свидания! Так он каждый день заглядывать начал — то за одним, то за другим, все какую-то причину находил. Вначале раздражал меня: ходит и ходит, только от дела отвлекает! А потом за собой замечать стала, что жду, когда заглянет. Всегда веселый, внимательный, добрый. Я мужским вниманием избалована не была (все, кто пытался за мной ухаживать, как-то очень быстро исчезали, узнав про больную матушку и малую сестрицу). Да и не до женихов мне было — все время семье посвящала. Но ведь каждой — что бы она ни говорила — каждой девушке в глубине души хочется, чтоб ее любили. Да и сердце не камень… Сама не заметила, как стал он для меня отдушиной в жизни, светом в окне. Это был первый человек, который ничего не просил у меня, а давал сам: тепло, заботу, любовь. Он даже матушке сумел понравиться. Сестрица, правда, Вольгастра недолюбливала… Да только я надеялась, что постепенно, со временем, сестрица сменит гнев на милость. Семья его у нас в поселке жила, торговлей занимались, и Вольгастру приходилось часто уезжать по делам. Ждала я его из каждой поездки как никого и никогда не ждала. Знаю, что и сама нравилась ему, да ни как-нибудь, а по-настоящему.

Через несколько месяцев после знакомства он привел меня к себе в дом на какой-то семейный праздник и в присутствии всех родных сказал, что нашел себе невесту. Просил принять меня и полюбить. И его отец, и замужние сестры, и дедушка старый, вся остальная родня Вольгастра, собравшаяся в тот день в их доме — все они хорошо меня приняли. Больше того: искренне радовались, и, как мне показалось, были очень довольны, не знали, куда меня посадить, чем угостить, но вот его мать…

Она всем в семье заправляла, в торговых делах полностью счета вела, а уж голос… Ей бы роту стражи в подчинение — дисциплина там была бы всем на зависть! Так вот, увидев меня, она при всех первым делом зашумела на сына: "Ты кого в дом привел?! Годил, годил, да и отхватил неизвестно чего! Старую девку себе приглядел! Что, хуже не мог найти!? Смерти моей хочешь? Да в ее возрасте уже своих детей сватать надо! Такую ли тебе невесту надо!? За тебя, сокола моего, любая пойдет! Захочешь — и высокородную себе сосватаешь, да с королевским приданым! Этакий-то молодец, всем на загляденье — да чтоб этой никому не нужной девке достался?! Не бывать такому! Никогда не бывать! Ведь у Лийки этой, без меры в девках засидевшейся, камнями на шее семья висит, и эта старая дура, которую ты невестой хочешь назвать, отказываться от них не собирается! Кому этакое счастье надобно?! Довесок к ее приданому — две бабы ненужные! Да они ж с нее обе век не свалятся: что мамаша парализованная, что сестра-бездельница! Нечего сказать, порадовал сынок мать на старости лет! Глаза б мои ее не видели! От меня согласия на свадьбу не дождетесь!". Отвернулась, да так и просидела ко мне спиной все то время, пока я у них была. Вольгастр при всех мне на шею жемчужное ожерелье надел. По нашим законам, белое ожерелье невестам дарят при помолвке, и другого украшения на шее до свадьбы она носить не должна. Когда уходила от них, мать его мне в спину словами запустила, как камнем: "У-у, товар залежалый!".

Так с тех пор и пошло: где бы мы с ней не встречались, с кем бы она ни говорила — кроме как "залежалый товар" ни в глаза, ни за глаза не называла. А уж как она напускалась на меня, если встречались где на улице, а Вольгастра рядом не было! И такая-то я, и этакая, захомутала ее сына, зубами в него вцепилась, жизнь ему ломаю, а он может найти себе невесту куда лучше, куда красивей, куда моложе!.. Шумела на весь поселок, жаловалась на меня каждому встречному. Такого, бывает, наслушаешься, или такое добрые люди с ее слов передают, что потом несколько дней кошки на душе скребут.

Особо тяжело мне приходилось по праздникам, в храме, когда после службы было положено просить об исполнении заветного желания Пресветлые Небеса. В это время, по обычаю, все молятся, и просят не оставить как их, так и всех близких и родных своей милостью. Обращаются к Пресветлым Небесам не вслух, а про себя; ведь в этом деле главное, чтоб просьба была искренней и шла от сердца. Но каждый раз в храме, при стечении окрестных жителей, раздавался громкий голос матери Вольгастра. И всегда она твердила, что мечтает лишь об одном: пусть ее сын найдет, наконец, себе в жены молоденькую красивую девушку, достойную его, осчастливит мать внуками, а надоедливая Лийка, товар залежалый, пусть навсегда уберется из поселка и никогда в нем больше не показывается. И новая девушка Вольгастра пусть ничем не будет похожа на этот залежалый товар, который сдуру и по недоразумению приглядел ее сын! Не нужна, мол, такая старая невестка, как проклятущая Лийка! Я, конечно, обижалась, но старалась вида не показывать. Да и в глубине души чувствовала себя виноватой: в чем-то она была права, все же не шестнадцать мне. Старалась ни в чем не перечить, во всем угождать, хотя, как мне кажется, мое безропотное молчание злило ее еще больше.

Вольгастр меня успокаивал, просил не расстраиваться. У матери, мол, характер такой, всегда у нее так: вначале шумит, но потом смягчается. Да и он был постарше меня, уже тридцать исполнилось, а бобылем ходил до сих пор. Для наших мест, где ребята женятся лет в семнадцать-двадцать, тридцатилетний холостяк — это необычно. На мои вопросы о причине он отвечал полушутя — искал, мол, до этого времени свою единственную.

Мать его, правда, при встречах не раз намекала, что, дескать, такие красавицы встречаются и в тех местах, куда сын ездит по торговым делам, что мне до них ой как далеко! Да и сын ее не промах — зря, что ли, ему в тех местах от девок прохода нет!.. Когда я такое впервые услышала аж сердце замерло. Но Вольгастр со мной поговорил, как показалось, очень откровенно: верно, были у него раньше девушки, не святой он. Да только после нашей встречи понял, что не нужен ему никто, кроме меня. Просил ему верить и выкинуть из головы все глупые мысли. Мало ли что его мать говорит!.. Я, конечно, переживала, но решила так: какие могут быть обиды за его прошлую жизнь, если в то время мы были незнакомы? И если уж на то пошло, то нет ничего необычного в том, что молодой мужчина ухаживает за девушками — гораздо удивительнее было бы как раз то, если б он на них внимания не обращал. Дело прошлое, зачем его ворошить? Но вот если сейчас что-то произойдет — вот тогда уже я судить буду.

Года полтора Вольгастр мать уговаривал, но в конце концов и у него терпение лопнуло: прошлым летом он объявил всем в храме, что еще через год свадьба у нас будет в любом случае, и ему уже не важно, согласится его мать или нет. Даже дату назначил — ближе к зиме. И то верно: сколько еще тянуть можно? Меня очень просил быть с матерью поласковей. Я не возражала, хотя нет-нет, да и проскользнет где-то в глубине души дерзкая мысль: "Куда уж ласковей!? За все эти годы слова поперек ей не сказала, на бесконечные попреки отмалчивалась, старалась всю ее брань к шутке сводить. Любую просьбу хоть Вольгастра, хоть кого из его семьи, старалась выполнить безотлагательно. И обшивала то я всю их семью, и без подарков никто из его многочисленной родни не оставался каждый праздник, да и деньги от меня на их торговлю шли немалые (особенно в последнее время: что-то не ладилось в делах; а зачем считаться, ведь мы же одна семья, правда?), а так по-прежнему и оставалась для матери жениха "залежалым товаром". Хорошо, что хоть кипятком с крыльца не шпарила, как пообещала мне однажды под горячую руку.

Этой зимой матушке совсем плохо стало. Долго она мучалась, но к концу зимы умерла. Не один месяц с тех пор прошел, а меня мысли не оставляют — легкими ли были ее последние дни, не обидела ли я ее чем?… Ведь ничего-то хорошего у нее в жизни последние годы не было — лишь стены комнаты, да боль и слезы! Почти восемнадцать лет быть прикованной к постели — не приведи, Всеблагой, такой судьбы даже злейшему врагу! За что ей такая судьба выпала, за какие грехи?.. За два месяца перед смертью она в забытье впала, только стонала. Матушка, хоть и без памяти была, а чувствовала, когда меня с ней рядом нет — сразу начинала метаться, Лию звать… Мне в эти дни от ее постели было сложно отойти хоть ненадолго. С Вольгастром в это время почти не виделась — он все это время куда-то уезжал, если и заходил ко мне, то совсем ненадолго, а после смерти матушки и вовсе безвылазно в поездках пропадать стал.

Как же мне было тогда тяжело!..: Матушку, несмотря ни на что, я очень любила, и после ее смерти в душе образовалась какая-то пустота. Сестрица к тому времени уже вышла замуж, причем, на мой взгляд, крайне неудачно, и обстановка в нашем доме стала, скажем так, несколько напряженной…

Я только одной надеждой жила — на скорое возвращение Вольгастра. Так хотелось, чтоб он рядом был — все бы, кажется, отдала за это! Всегда хочется иметь подле себя близкого человека, который в тяжелую минуту может разделить с тобой горечь утраты, или облегчить душевную боль.

Но мой жених неделями стал пропадать по своим торговым делам. Виделись с тех пор лишь несколько раз, и то мельком, да и эти короткие встречи были не в радость. Расстроенный он был все время, хоть и старался этого не показывать, вечно торопился куда-то, минутки свободной у него для меня не находилось. От расспросов лишь отмахивался, просил не брать в голову всякую ерунду, советовал мне заниматься своими делами, а к нему в душу не лезть.

Я считала, что это моя вина — совсем мало ему внимания уделяла последнее время из-за болезни матушки. Может, не любила так, как он того хотел… Последний раз мы встретились в конце весны. У него тогда опять нужда в деньгах возникла, за ними и пришел, и что-то уж очень много золота ему тогда понадобилось. Да не жалко мне, сколько Вольгастр попросил, столько ему и дала!

Но все равно: плохо наша встреча прошла, без радости. Я к нему со всех ног кинулась, на шею бросилась, а он отстранился. Больше того — постарался не задерживаться, даже проходить в комнату не стал. Меня вроде слушал, головой кивал, а мыслями где-то далеко был, думал о своем, отвечал редко и невпопад. Решила, что неприятности у него в торговле пошли, иначе бы он не был таким хмурым. Я-то, (вот еще ума хватило!), о свадьбе заговорила с ним в это время… Тут он впервые на меня голос повысил: что, мол, вам всем, бабам, кроме как о свадьбе и думать больше не о чем?! Зачем под руку лезу, когда ему не до меня?! Неужели не вижу, что не до бабских разговоров ему сейчас? Совсем, что ли, ослепла над своими нитками? У него и без меня хлопот немеряно, голова от забот кругом идет, а тут еще я со своими глупостями! Что, сказать мне ему больше нечего? Если так, то лучше будет мне помолчать — все толку больше! Надоело, сказал, нытье беспрерывное до зубовного скрежета! Слушать тошно! Да и некогда ему со мной без дела рассиживаться, на кислую физиономию смотреть. Когда вернется назад из поездки, вот тогда и поговорим да и обсудим все.

С тех пор я его и не видела. Хотя слышала, что приезжал домой несколько раз, но ко мне не зашел. Как узнавала, что он приехал, бежала к ним, да каждый раз его уже не заставала. Мне до слез обидно было, что мы с ним никак встретиться не могли. Его мать, когда я заглянула к ним в последний раз, заявила, что, дескать, радость великая у них в доме — услышали Великие Небеса ее мольбы. Больше не нужна я Вольгастру, что, мол, у него гораздо лучше девушка появилась, и что видеть меня в своем доме она больше не желает. А сыну ее залежалый товар отныне и вовсе без надобности. Зачем, дескать, холостому парню старая рухлядь сдалась?

Но ее крики и ядовитые слова я всерьез не восприняла — то ли еще мне от нее слышать приходилось! Хотя, честно сказать, появилась в душе маленькая заноза, но они всегда возникали после разговоров с матерью Вольгастра.

Не знаю, о чем бы любой другой на моем месте подумал, а мне пришло в голову, что обидела я чем-то его. Я ведь на что грешила? С глазами у меня в последнее время стало плоховато — работы набрала много, да все такой кропотливой…. Ночи напролет над ней просиживала, вот и досиделась до дела… Чувствую, что-то неладное у меня с глазами творится! Многие мне на это пеняли: что, мол, не здороваешься со знакомыми да соседями, идешь мимо как чужая! Особенно плохо видела, когда темнота на улицу опускалась, или в доме сумерки сгущались. Тыкалась, как слепая… Может, Вольгастр приезжал, приметил меня где, подойти хотел, а я его не заметила — сослепу да по недогляду… Наверное, мимо прошла. Вот на это Вольгастр вполне мог рассердиться. Решила, что раз моя вина, то мне и извиняться. Подарок ему решила сделать к приезду…

Тропинка оборвалась на лесной полянке, заросшей, как это ни удивительно, яркими полевыми цветами. Именно сюда-то, на эту поляну, я и торопилась. Посреди высокой травы стоял небольшой домик — здесь жила ведунья. Хоть и не до окрестных красивостей мне было в ту минуту, и видела всю эту красоту уже много раз, а какой-то частью души поневоле залюбовалась. Даже чуть-чуть полегче стало. Первое время меня удивляло: как это полевые цветы и травы растут в лесу, да еще умудряются вымахать чуть ли не в человеческий рост? Потом Марида мне рассказала, что сама сеет у своего дома семена любимых растений, ну и без волшбы над ними тоже не обходится.

Ведунья сидела на лавочке перед домом. Глаза у нее были закрыты: похоже, разморило бедную на теплом вечернем солнышке, и она задремала. Палочка, на которую ведунья опиралась при ходьбе, лежала рядом. Высокая, уже старая женщина. Чувствуется, что когда-то в молодости была очень красива. Даже сейчас в ней нет-нет, да и промелькнет нечто такое, не позволяющее в этом сомневаться. Мне нравилась эта женщина, хотя многие ее побаивались. Да и она ко мне хорошо относилась. Иногда, наблюдая за ней, за ее словами, движениями, мне казалось, что Марида знатного происхождения. Во всяком случае, многое из ее речей, поведения, того, как и чему она учила меня все эти годы, давало кое-какие основания считать ведунью не простой сельской бабой. Не знаю, что такого особенного было в этой старой женщине, но к ней с уважением и робостью относились даже самые грубые люди, и занятия ведовством тут были не при чем. Но что делать высокородной в нашей глуши? Да и не слыхала я, чтобы знатные люди ведовством занимались — это удел простолюдинов, часто даже изгнанников. Дело ведь как обстоит: с одной стороны к ведунам за помощью идут, а с другой, если что не так, им же в полной мере от людей и достается. Всяко бывает в жизни… В последнее время без палочки ходить нашей ведунье становилось сложно, быстро уставала — годы уже брали свое. Вот и сейчас, находилась, видимо, за день, приморилась, бедная, а тут я со своим горем…

Но будить ее не пришлось. Стоило подойти к крыльцу, как Марида, не открывая глаз, спросила с едва заметной усмешкой:

— Что-то ты долго добиралась до меня. Давненько жду, даже поспать успела. Заблудилась или заглянула куда по дороге?

Я потерянно стояла перед ней, не зная, с чего начать. Слезы снова, помимо воли, стали накапливаться в глазах. Все заготовленные по дороге слова вылетели из головы. Марида тем временем открыла глаза, внимательно оглядела меня и усмехнулась, уже не скрывая.

— Вижу, где пропадала. Под березкой слезы лила или под елочкой? Надо же, а я, грешным делом, считала, что ты плакать не умеешь! — не дожидаясь от меня ответа, она кивнула на место подле себя. — Садись, в ногах правды нет.

Когда я присела на лавочку, а Марида своими длинными пальцами сняла с моих волос прилипшую травинку

— Так, вижу, в березнячке прохлаждалась. Ну что ж, место хорошее, светлое. Для душевных переживаний лучше не найти. Нервных девок успокаивает лучше всякой настойки с валерьянкой. Надеюсь, хорошо время провела, целебным воздухом подышала? А от меня тебе что надо?

Я собралась с силами и прошептала:

— Верни мне Вольгастра. Ты можешь, я знаю…

— Извини, дорогая, — хмыкнула ведунья, — насчет этого не ко мне. Молод он для меня, да и не в моем вкусе.

— Марида, пусть он ко мне вернется… Ну что тебе стоит!

— Что, заплутал где, бедняга? Неужто пропал, сердешный? Ай, вот беда-то! Так ты лучше к соседям сходи, собачку у них возьми, пусть она поищет. Подсказать, какая из них лучше с пропажами управляется? Вот, я слышала, Трезор у…

— Пусть Вольгастр останется со мной… Сделай так…

— Так и с этим, хвала Пресветлым Небесам, все в порядке! Он с нами, не помер, не болен. Насколько мне известно, он жив, здоров и весьма доволен этим! Не беспокойся: кто-кто, а уж Вольгастр не покинет нас еще многие-многие годы!

Я почувствовала, что начинаю злиться. Даже слезы пропали. Ясно, что ведунье известно обо всем. Для чего же она играет со мной, как кошка с мышкой?

— Марида, ты знаешь, о чем я прошу! Сделай, что тебе стоит? Поворожи, поколдуй…

— Ишь, чего удумала: поворожи ей, да поколдуй!.. Может, ты о чем таком запретном толкуешь, о котором и подумать страшно? Да и откуда же мне, старой, больной, одинокой женщине знать, о чем ты просишь? Все и обо всех знают лишь Великие Небеса! Мне же из лесной глухомани не видно, что у вас в Большом Дворе происходит. Спасибо, если принесет кто весточку — с того и узнаю, что на свете творится! Сижу одна — одинешенька в своей избушке, или вот на крылечке, птиц слушаю, травки собираю, уставшие косточки на солнышке грею…

— Марида!..

— Что, Марида? Ты ко мне прибежала, не можешь связать двух слов, не здороваешься, не интересуешься, жива я, или уже померла, не объясняя, в чем дело, что случилось — и сразу начинаешь что-то просить! Только вот что тебе надо, мне, старой, не ясно.

Я растерянно молчала. О чем говорить, если ведунья явно издевается надо мной!? Она всегда и обо всем знала, что происходит не только у нас, но и во всей округе. Если сейчас она так ведет себя, то это явно неспроста.

Какое-то время мы обе молчали, лишь у меня в глазах потихоньку вновь стали копиться слезы. Затем ведунья, искоса посмотрев на меня, безжалостно спросила:

— Что, бросил?

От такого прямого, беспощадного вопроса, у меня перехватило горло, и я лишь слабо кивнула в ответ.

— Вот с этого и надо было начинать, а то пришла, и давай причитать — верни, пропало, потеряла… Ну прямо добро в мешках исчезло неизвестно куда! Рассказывай.

Вздохнув и вытерев вновь набежавшие слезы, я начала с того, как заглянула к нам вчера вечером соседка. Терпеть ее, сплетницу, не могу, да и она меня не очень жалует, но раз заглянула — не гнать же! А еще соседка приходится матери Вольгастра троюродной сестрой, так что мне поневоле приходится быть внимательной. Высказав последние поселковые новости, она спросила, не собираюсь ли завтра идти встречать Вольгастра. А я и не знала, что он приезжает! Собралась было сразу бежать к его родителям, да соседка остановила. Мол, знает, когда Вольгастр прибудет, тоже идет встречать — на семейный праздник приглашена — так что и меня захватит по дороге. При ней, мол, его мать очень шуметь не будет. Улыбка ее ехидная мне не понравилась, физиономия довольная, да и фраза, оброненная соседкой на прощание, внесла в душу беспокойство. "Ты ему подарок приготовила, так и он домой с подарочком для тебя заявится! Не знаю, правда, довольнешенька ли будешь, ну да от любимого все стерпишь" (а о подарке, что я суженому купила, весь поселок судачил).

Соседка ушла, а мне отчего-то не по себе стало. Иногда появляется у людей предчувствие, что вот-вот должно произойти что-то плохое. Вроде все в порядке, и оснований для тревог никаких нет, а ты мечешься, маешься, места себе не находишь! Так вот и у меня весь вечер все из рук валилось, вспоминались намеки вокруг, шепотки за спиной, сочувственные взгляды. Раньше я на все это никакого внимания не обращала, а тут как заразила меня гостья тяжелыми думами. С чего бы это? И вообще: зачем она ко мне заходила, и о каком празднике говорила? До ближайшего праздника еще ой как далеко, да и кто же летом, в страду, праздники справляет? Меня раньше соседушка не баловала своим вниманием, а тут — сама любезность! Ее прямо распирало от желания увидеть своими глазами, не пропустить что-то крайне любопытное.

Сегодня, только соседка за мной зашла (да не одна заявилась, паразитка, а с двумя своими закадычными приятельницами — такими же сплетницами), я как на крыльях полетела, еле за мной поспевали, да все же чуть опоздали. Торговый обоз Вольгастра уже пришел, только вот украшен был отчего-то как свадебный поезд. И крыльцо у дома родителей Вольгастра было в цветах и лентах — так обычно молодых после свадьбы встречают. Я сначала не поняла в чем дело, да непонятно почему сердце как в пропасть ухнуло, и будто столбняк на меня напал.

Потом происходящее помню урывками: нарядные родители Вольгастра стоят на крыльце с хлебом-солью, он сам с какой-то девушкой перед ними… Да и народу у дома многовато для буднего дня — что они здесь делают? И почему толпятся у крыльца — сейчас же все работать должны… Это вечер для отдыха, а день предназначен для работы…

Незнакомые люди около Вольгарста — вокруг говорят, что это родственники молодой жены знакомиться приехали… Чьей жены?! Какая свадьба?! О чем они?! Кто ж летом свадьбу справляет?! Свадьбы с осени гуляют, а уж никак не летом!.. И почему все столпись у дома Вольгастра?.. У него что, какой-то друг женится? Как не вовремя… А почему свадьбу гуляют в доме Вольгастра?.. У приятеля что, своего дома нет?.. Хотя Вольгастр добрый, мог пустить друга к себе на житье, или позволить справить чужую свадьбу в своем доме…

Шумные поздравления молодым… Соседка возбужденно пыхтит в ухо: "Молодые-то — твой Вольгастр и девица эта, Вали звать! Женился он в поездке еще. Любит, говорят, ее без памяти! Прямо с ума по ней сходит! Ни жить, ни дышать, говорят, без нее не может! А ты что, разве не знала? Как, правда не знала?! Ну надо же!..".

Красивая пара… Оба счастливо улыбаются…

Родители Вольгастра приглашают гостей на вечерний праздник… Он хоть и женился на стороне, и отгулял там, как по обычаю положено, а свадьбу и дома у молодого мужа следует сыграть, устроить праздник и для своей родни, представить друг другу новых родственников. Вольгастр, помолодевший и счастливый, сияющими глазами оглядывает толпу у крыльца. Видит меня и его взгляд виляет в сторону. Смотрит куда угодно, но только не на меня… Поворачивается к толпе спиной, обнимает девушку и проходит с ней в дом. Родственники Вольгастра и приезжие толпой направляются вслед за ними…

Веселье, смех, шум, гомон… Кажется, что взгляды всех оставшихся устремляются на меня…

На ватных ногах я иду прочь от людей… Кто-то окликает по имени, что-то говорит, но я ничего не слышу… Вначале ноги еле слушались, потом я пошла быстрее, а затем побежала, не знаю куда… Бежала долго, пока не поняла, что сейчас рухну без сил… Вот тогда-то и сбежала с тропинки в тихий березняк….

Когда, путаясь в словах, я закончила свой сбивчивый рассказ, Марида помолчала, а затем спросила:

— Ты что, не догадывалась ни о чем? Трудно, знаешь ли, не заметить, когда твой жених начинает подумывать о свадьбе с другой.

— Нет, не догадывалась, — покачала я головой. — Можешь мне верить, или не верить, но я не замечала ничего… такого! С зимы, правда, мы совсем мало виделись, почти не говорили. Ты же знаешь, матушка у меня совсем больна была! Я в те дни просто разрывалась между ней, хозяйством и работой!

— Ладно, спрошу по-другому: не догадывалась, или не хотела догадываться? Это же разные вещи. Думается, что ты просто-напросто ничего не желала знать! Пропускала мимо ушей все разговоры…

— Ну, доходили до меня какие-то сплетни, намеки. Так о ком не говорят?

— А то, что он, приезжая домой, не стремился увидеться с тобой, даже избегал тебя — это не насторожило?

— Нет… Может, ему некогда было…

— Деньги у тебя брать у него время всегда находилось. Вспомни: где-то с зимы вы стали встречаться много реже, а потом ты его вообще видеть перестала. Объяснений или оправданий можно придумать великое множество, но самое простое лежит на поверхности — у твоего милого кто-то появился помимо тебя. Так?

— Может, ему не до меня было… Или работы у него было много… Или…. Да не знаю я!

— Да уж, изработается твой Вольгастр, как же!.. По-моему, что даже бродячие собаки у вас в Большом Дворе были в курсе происходящего, а ты все "не знаю, не догадывалась"! Кое-кто из поселковых и об заклад бился, поди: на которой же из вас Вольгастр женится?

— Не может быть! — ахнула я — Но я правда ничего не знала!

— Ох, беда с вами, старыми девками! Ничего не видите и не замечаете из того, что у вас под носом творится! Ты прикинь своей головой, если, конечно, еще в состоянии это сделать: о чем бы ты подумала, если бы услышала такие "разговорчики и намеки" насчет кого другого.? Явно пришла бы к другим выводам. К правильным. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что не ты одна такая бестолковая. Бывает, и опытные женщины не замечают того, что творится в их семье или в жизни! Не хочется нам видеть того, что может боль причинить. Дуры мы, бабы! Готовы поверить в любую сказку, да еще и трепку дадим тому, кто нам попробует ее разрушить, лишь бы спрятаться, как в раковину, от всех сомнений. Да что там говорить, и я сама по молодости лет допустила нечто подобное… Впрочем, не стоит мне себе льстить: не по такой уж и молодости… Но за ту глупость пришлось заплатить дорого… Очень дорого. Очень и очень дорого…

— Марида, — снова всхлипнула я, — Марида, верни мне Вольгастра…

— Ишь ты, чего удумала! Я могу вернуть назад в семью загулявшего мужа, или задурившую бабу, и то лишь для того, чтоб не осиротить детей. Но чтоб насильно привязывать человека к тому, кого он не любит, и при том разрушить другую семью!.. Нет! Ты и сама прекрасно знаешь, что подобного греха на свою душу не возьму! Да и зачем? Все знают, что Вольгастр женится по любви…

— Постой, постой — мне только сейчас пришло в голову. — Ты говоришь — все знали о том, что у Вольгастра появилась другая… И Дая, сестрица, тоже? Знала — и ничего мне не сказала?

— Конечно, Дая знала. Вспомни ваши с ней разговоры в последнее время, и поймешь, что она уже не раз пыталась тебе намекнуть о том, да все было бесполезно — настолько ты была уверена в любви своего жениха. Заглядывала она ко мне, спрашивала, как ей поступить — сказать тебе про то, что у Вольгастра появилась другая, или нет. Я сказала — не вздумай! И поселковым жителям тоже запретила говорить об этом. Предупредила всех: если кто проговорится, то с тем разберусь сама. Сказала: пусть родня жениха выпутывается, сами с тобой объясняются. Послушались меня люди, как вижу… Правда, родня твоего бывшего тоже рот не раскрыла, хотя это как раз была их обязанность — поговорить с тобой.

— Но почему? Почему не велела мне ничего рассказывать?

— Ну, прежде всего, думала — до тебя самой дойдет, что не все у вас в порядке: не может же человек быть слеп до такой степени! Но, в твоем случае, как оказалось, еще как может! И почему ты должна узнавать про измену жениха от других? Я надеялась, что у него хватит мужества поговорить с тобой самому, объясниться…. Или же об этом с тобой честно и откровенно должны были поговорить родственники Вольгастра, как это по закону положено. Нечего на других такую неприятную задачу переваливать. Представь: сказала тебе сестра, что у твоего суженого другая появилась. Разве ты бы ей поверила? Думаю, нет. А если бы и поверила, то далеко не полностью, но, без сомнения, тревога в твоей душе поселились бы. Зная тебя, представляю, как ходила бы, страдая от неопределенности. Жениха разлюбезного в поселке последнее время почти не бывало, узнать у него ничего нельзя, сомнения свои не разрешить… Знаешь, как лекари бинты присохшие с ран снимают? Одним рывком — в конечном счете это гуманнее, и не так больно. Вот именно таким же образом и с тобой следовало поступить: чем маяться бесконечно, сердце напрасно надрывать, лучше разом все решить. И еще причина у меня была, но о ней скажу чуть позже…

Солнце золотило верхушки деревьев, перекликались птицы, над цветами порхали яркие бабочки. Легкий шум деревьев, голоса птиц, стрекот кузнечиков… Стояло то чудесное время перед заходом солнца, когда хочется отдохнуть душой, не думать ни о чем плохом, поговорить с задушевной подругой о жизни, о судьбе. Это чувство, мне кажется, появилось и у старой ведуньи. Уже без явной насмешки она продолжала:

— Ответь мне на вопрос: почему ему за тридцать — и до встречи с тобой не был женат? Неумные байки Вольгастра про его долгие поиски суженой- ряженой можешь оставить при себе — не надо меня смешить! Не отвечаешь? А ведь ответ очевиден. Все просто: как он рассуждал — парень я молодой, собой недурен — почему бы и не погулять, успею еще жену себе выбрать, тем более что девок вокруг — навалом, а я жених хоть куда! Ну, а до женского пола твой бывший всегда был ходок великий! Ни одной юбки с юности не пропускал, оттого и мнение в поселке о нем, скажем так, не очень хорошее, тем более что и по хозяйству он не ахти какой работник. Да и прибылей в торговле у них особых нет. Так, серединка на половинку… Говоря по чести, торговля — не их занятие. Для того, чтоб там прибыль получать, надо голову умную на плечах иметь, да расторопным быть, как толковые люди поступают, а не по девкам вместо того таскаться, спуская на них все заработанное… В общем, для многих родителей такой жених далеко не подарок. Мать же ему с юности богатую невесту искала, причем выбирала не из последних, да в конечном счете ни одна ей не нравилась: эта некрасива, та плохая хозяйка, у той язык слишком бойкий, или приданое маловато… Ну, по ее характеру и требованиям и дочка Правителя бы не подошла: и там нашла бы, к чему придраться! Мало ли можно причин для недовольства найти, было бы только желание! Искала не сыну по душе, а себе по нраву. Вот и докопалась до того, что ее сыну за тридцать перевалило, а он все в женихах ходил, людям на смех. Вольгастр не очень переживал по поводу отсутствия невесты — подруги у него были везде, так что особой надобности в жене не было.

— Он мне сказал, что в это все в прошлом! Они, девушки другие, у него раньше были! До меня! — непонятно почему возмутилась я. — А потом…

— Ага, так он всех сразу и оставит! По-твоему, как куда не приедет, так сразу заявляет бывшей подруге: прости, дорогая, у меня появилась невеста, и теперь мы можем лишь вспоминать о прошлом, оставаясь друзьями? После чего бывшая подружка покорно соглашается с его решением и оба тихо — мирно расходятся, трогательно и верно оставаясь друзьями на всю жизнь? Так себе это представляешь? В твои годы пора бы уже повзрослеть. Пусть молодец невестой и обзавелся, но подружек бросать Вольгастр и не собирался. Дома жена, а зазнобушки на стороне — чем плохо? Как рассуждают многие мужчины: почему бы и не погулять, если находишься вдалеке от семьи? Особенно, если жена ни о чем не узнает. Вольгастр не исключение. Но голову не терял: с девушками незамужними никогда не связывался, в основном молодым вдовушкам внимание уделял. Там никаких претензий друг к другу, даже наоборот. Хотя и пытались несколько раз его захомутать, — ведунья вдруг коротко рассмеялась, вспоминая что-то, чего я не знала. — Но ловок, каналья, из всех ловушек вывертывался, умудрялся уходить холостым.

— А что такое с ним было?

— Да это, за прошествием времени, уже не важно… А вот насчет тебя, думаю, у него были самые серьезные намерения, тем более что в его возрасте давно пора было уже обзавестись семьей. Когда тебе перевалило за тридцать и ты не женат — в наших местах это повод для шуток, да и для торговли несолидно. Да вот только репутация у него, как у жениха… не очень. В торговле у Вольгастра особых прибытков нет, дома у них всеми делами мать верховодит. Тем отцам, у которых дочери на выданье с хорошим приданым идут, такой зять без особой надобности. Непутевый он какой-то, да и не хозяйственный… Деньги уходят, как вода сквозь пальцы. Не умеют у них в семье правильно вкладывать, а вот тратить — мастера! В общем, везде у состоятельных родителей Вольгастр отставку получал. Вот тогда он тебя и приглядел. Несмотря на то, что годами ты будешь постарше многих невест поселка, все же холостяки, даже из тех, кто годами куда моложе тебя, совсем не прочь предложить тебе руку и сердце. Разве мало их сваталось? Да уж куда больше, чем к какой другой во всей округе!

— Не надо об этом…

— Почему не надо? Послушай… Другое дело, что твои — что мать, что сестра — обе воротили нос от любого, кто бы тебя ни сватал. Ну, их можно понять: до дрожи боялись, как бы им одним, без тебя, без твоих забот не остаться. Что им тогда делать? Они же без тебя — как без рук! Знаешь, твоя мать и мамаша Вольгастра были чем-то схожи между собой в отношении своих детей. Обеим не хотелось детей отдавать хоть кому, при себе желали оставит. Твоя мать прекрасно понимала, что Дая у вас ни на что не годна. А бабка твоя вместе с теткой специально сделали так, что кроме тебя, матушке не на кого было надеяться. Оттого и держала при себе мертвой хваткой, неотлучно…

— Марида, не надо так!

— А как надо? Раз у нас пошел разговор начистоту, то слушай правду. Просто Вольгастр поумней, чем другие, оказался: потихоньку матушку твою приручил, тебе в сердце влез. Ну, с его опытом в любовных делах это несложно, а ты к ухаживаниям непривычна — вот и растаяла, как масло на горячей сковороде. Даю он, правда, провести не сумел, ну да это в конечном счете было не так и важно. Главное — чтоб твоя мать не возражала против вашего брака. Ты была лучшим выбором из всех женщин, с кем он только был знаком. Красивая, работящая, готовишь замечательно, хороший дом, приданое неплохое, зарабатываешь больше, чем вся его семья, характер золотой, любишь его без памяти и доверяешь безоглядно — что еще мужику надо? О такой жене мечтает каждый. Чего только стоит выносить дурной нрав его матери! Я бы, окажись по молодости лет на твоем месте, пришибла б ее, не раздумывая ни секунды, а ты терпела, да еще и улыбалась при этом. Родственники Вольгастра вне себя от счастья были, когда он тебя невестой назвал: как же, хоть здесь не сплоховал, считай, что лучшую невесту поселка отхватил! Да вот беда: мать у жениха задурила, невеста ей не глянулась. Уговаривали ее всей семьей, да все без толку! Уперлась: хочу, твердит, чтоб сын привел себе молоденькую жену, да еще богатую и знатную, да еще такую, чтоб много младше ее сына была, чтоб век из его воли не вышла и чтоб чуть ли не молилась на своего мужа… Интересно, где она такую невидаль искать собиралась? Я что-то о подобных сказочных созданиях и слыхом не слыхивала! Вольгастр, правда, решительно был настроен жениться на тебе, да все гульбу свою на стороне бросить не мог! Вот и догулялся, паршивец! Больше двух лет тебе голову дурил! Если б не он, давно бы уже могла найти себе кого другого, куда лучше, чем этот беспрерывно мотающий хвостом кобель, полюбила бы его, и жила своей семьей, забот не зная! Основную-то беду, если будет на то милость Светлых Богов, я бы от тебя отвела… А вместо этого сидишь сейчас передо мной, и слезы на кулак мотаешь!

— О какой беде речь?

— Чуть успокоишься — скажу.

— Марида, а кто эта девушка, на которой он женился?

— Да они еще по осени познакомились. Помнишь, как он стал в поездках пропадать? Тогда и правилу своему изменил — с незамужними девушками не связываться. Да уж очень долго вы свадьбу откладывали. Знаю, — подняла руку ведунья, — знаю, в этом нет твоей вины. Но так сложились обстоятельства: жених и сам со свадьбой не торопится, да еще его мать уговаривает сына дома без остановки — найди себе молодую, не нравится ей невеста сына, старовата, по ее мнению! А то, что вся родня в их семье совсем не против видеть тебя женой Вольгастра, и наперебой нахваливают тебя да уговаривают не противиться свадьбе — это ее просто выводило из себя! Вот и бранила она тебя целыми днями, как только Вольгастр домой показывался, все уговаривала сына другую невесту себе приглядеть, помоложе да получше… Рано или поздно, но такие слова в голове того, кому предназначены, откладываются. И вот встретилась Вольгастру девочка молоденькая, хорошенькая, едва семнадцать исполнилось. Болтушка, хохотушка, характер веселый. Считай, что она вдвое моложе его. Мужикам после тридцати лет такие милые девочки очень нравятся. Да и кто ж из нормальных парней устоит против юной очаровашки? Уверена — вначале он рассчитывал, что все пойдет по давно накатанной дорожке: недолго эта история продлится, всегда успеет прервать отношения. Да вот только не от каждой уйти можно, иногда и любовь приходит такая, что забываешь обо всем на свете. Всегда был осторожным, а тут сплоховал…К тому же и родители у девушки вмешались. Ты, наверное, просто не заметила…

— Не заметила чего?

— Да у нее уж пятый месяц.

— Что!? Как?! — Наверное, со стороны я была похожа на вытащенную из воды рыбу: глаза вытаращены, рот открыт… Ну надо же, а я думала, что сегодня меня уже ничем не удивить! — Так вот отчего они свадьбу летом играть стали! Это значит… — я лихорадочно стала считать.

— Это значит, детка, что когда у тебя умирала мать, и все последующее время, когда ты так нуждалась в его поддержке, он ездил к другой, нравится это тебе или нет. И думал лишь о ней. В последнее время не ты, не твои заботы его не волновали. Как раз наоборот: Вольгастр всеми силами старался не только избегать тебя, но даже не хотел показываться тебе на глаза. А такое отношение мужчины к женщине говорит о многом! Свой выбор, пусть и неосознанно, он сделал уже тогда. Ты и сама должна понимать — для того, чтоб гулять свадьбу летом, а не осенью, как по обычаю положено, должны быть серьезнее причины. Понимаешь, какие?

— Нет…

— Невеста в интересном положении — вот причина из тех, что, по деревенским меркам, серьезней некуда. Из вас двоих для себя он уже тогда, еще по зиме, выбрал ее. Со свадьбой, правда, тянул, все денег на нее пытался раздобыть, причем так, чтоб его родители про то не узнали. Потому у невесты и пропадал неделями, что боялся оставить — не увел бы зазнобушку кто другой, помоложе и побогаче, пока он деньги на свадьбу пытается найти! А тебя видеть не хотел, надеялся, что сама все поймешь, и от него отстанешь подобру-поздорову! Очень ему не хотелось с тобой ни встречаться, ни объясняться! Мужская логика… Вольгастра ты знаешь лучше меня, и пора бы тебе принять простую истину: каков бы он ни был, но без любви жениться не станет ни за что! Знаю, что это нелегко, но чем быстрее ты поймешь горькую правду, тем скорее сможешь все начать сначала.

Мне надо было время, чтоб в полной мере осознать эту новость. Вспыхнули уши, загорелись щеки… Марида и тут права. Теперь многое становится ясным. Трудно сказать, чего больше было у меня на душе — обиды, боли, стыда или разочарования… А я-то во всем винила себя! Между тем всего-то требовалось более внимательно посмотреть на нас обоих со стороны. Я же, вместо того, чтоб понять это, цеплялась за надуманные объяснения и не хотела видеть очевидного. Оказывается, он просто меня больше не любит — вот и все. Все просто и понятно. И ругать Вольгастра вроде не за что: жизнь у нас одна, и, естественно, прожить ее хочется с любимым человеком, а не по обязанности перед кем-то из тех, кто начинает раздражать тебя только одним своим видом… Любой из нас хочет быть счастливым… Только вот мне от такого расклада ничуть не легче! Душа не хочет понимать голоса рассудка, и просто болит. Разлюбил меня, полюбил другую… Но почему?! Я же все пыталась делать для тебя, Вольгастр, выполняла все твои желания…. Как бы отвечая на мой невысказанный вопрос, а может, что-то подтверждая себе самой, Марида негромко сказала:

— Грустно, но с древних времен и по сей день, не изменилась одна очень печальная истина: при всей своей красоте, при всем таланте, любви и преданности один человек может быть совсем не нужен другому человеку… Пусть даже тот человек готов за тебя свою жизнь положить без раздумий…

Жестоко, но старая ведунья права. Только вот как быть с разрушенными мечтами, обидой и болью в душе? С чувством уязвленной гордости и разбитой вдребезги жизнью? С насмешливыми взглядами односельчан?

— Ну почему, почему он со мной не поговорил раньше? — вырвалось у меня. — Неужели было так сложно рассказать мне обо всем? Отчего я должна узнавать обо всем так… как обухом по голове!

— Дорогая, только ты со своей бесконечной наивностью могла задать подобный вопрос! Кому из мужчин хочется объясняться с женщиной: так, мол, и так, разлюбил я тебя, не нужна ты мне больше — люблю другую! Свадьба и семья у меня будут с другой девушкой, а ты, прости, в мою дальнейшую жизнь не вписываешься никоим образом! Извини, но сердцу не прикажешь! А потом терпеть слезы с причитаниями!.. Лично я в своей жизни мужчин, любящих такие сцены, не встречала. Каждый надеется, что от кого — либо другого узнает бывшая невеста, что у них все в прошлом, и что он будет избавлен от неприятных объяснений! И потом Вольгастру очень не нравится положение, в котором он оказался: денег-то он у тебя взял ой как немало! Многим из вашего поселка этих денег до конца жизни хватило бы. Подумай сама: до торговли ли ему было, когда одна любовь на уме! Да и чтоб порадовать юную жену, свадьбу он закатил на весь свет. Четыре дня гуляли там, да и здесь размах будет немногим меньший. Отдавать тебе долги ему сейчас нечем — на свадьбу и подарки родне жены денег ушло столько, что и не сосчитать, а в торговле последнее время у них не все ладно. Он же твой должник, а кому из мужчин нравится быть должным бывшей невесте? Крайне неприятно, если тебя при расставании попрекнут деньгами, которых ему, кстати, сейчас взять абсолютно неоткуда!

— Хоть бы кто из его друзей мне намекнул… То-то в последнее время они стали обходить меня десятой дорогой!

— Кстати, насчет его друзей ты не совсем права. Насколько мне известно, почти все они отговаривали Вольгастра от этой женитьбы. Твердили ему в оба уха: таких, мол, невест, как Лия, бросать не стоит, сам же потом жалеть станешь, но поздно будет! Да только без толку были все разговоры! Твой бывший жених закусил удила, только и твердит, что, дескать, по-настоящему полюбил впервые в жизни, и только сейчас понял, что это такое! Мол, все то, что у него было раньше с другими — это обычная мужская блажь, и ничего больше! А насчет тебя… Не обижайся, но, по его словам, будь ты хоть золотая, да только ему без надобности… Свою же нынешнюю невесту любит без памяти, что жить без этой девушки не может, и если не она, то больше никакая другая ему не нужна! Но самое неприятное в другом: он тебя уже почти ненавидит, причем именно из-за того, что ты всегда была такой безотказной, любящей, осыпала его деньгами, бегала за ним, как послушная собачка. Упрекнуть ему тебя совершенно не в чем. Он это прекрасно понимает, и от того злится еще больше. Иногда такая наивно-безотказная любовь раздражает. Неужели сама не поняла, что все последнее время он от тебя просто-напросто прятался? Еще раз повторяю: мужская логика, с ней не поспоришь.

— А его родные? Отец, сестры — эти могли мне правду сказать!

— Кому хочется сообщать неприятные новости, которые могут задеть их самих! Решили — пусть Вольгастр сам расхлебывает, что заварил. Они же не знают, как ты себя поведешь, узнав, что свадьбы у вас не будет! А если учесть, что при расторжении помолвки виновнику положено возвращать полученные подарки и платить отступные за причиненную обиду — о, в этом случае всей их семье придется расплачиваться с тобой еще долгие-долгие годы! Желающих отвечать за чужие ошибки обычно не находится. Вспомни, сколько ты его семье дорогой одежды изготовила? Подарков сделала? Денег от тебя им сколько перепало? Вернуть все это? Да ни в жизнь! Нет, они к тебе и близко не подойдут!

— Да причем здесь деньги? Я же не о них говорю!

— А я и не о них, между прочим! И дело не только в том, сколько ты зарабатываешь (больше многих мужиков в вашем Большом Дворе, простите меня Великие Небеса!), но и в том, чего это тебе стоит! Вот я ругаю твоего бывшего, а в том, что вы расстались, есть и твоя вина. В его возрасте необдуманно в брак обычно не вступают. Не таращи на меня глаза, лучше послушай! Ты и его молодая жена — вы слишком разные, и дело вовсе не в разнице в возрасте. Она веселая, улыбчивая, полна жизни, чувств, у нее всегда найдется время для любимого человека, ее надо добиваться, а, глядя на тебя, никто не знает, о чем ты думаешь. Внешне вечно невозмутима, излишне серьезна, шуток не понимаешь… Кажется, что тебя ничто не может вывести из себя, времени тебе вечно не хватает, вся в хлопотах, на уме постоянно работа, лишь смотришь на любимого преданным собачьим взглядом. Стоит ему поманить тебя пальцем, как бежишь к нему, не раздумывая ни секунды и не отказывая ему ни в чем!

— Марида, ну зачем ты так?

— Что такое? Не нравится? А вот послушай, тебе полезно! Та, другая, цену себе знает: за ней походить надо, чтоб милости добиться, ухаживать, подарками закидывать. Вольгастр сколько туда денег вбухал — на подарки, сладости, украшения, сколько за ней увивался, в любви клялся — это отдельная история! А ты сама готова мужика на руках носить, лишь бы любил. С такими, как ты, мужчинам надежно, но неинтересно. Любой считает, что такой и должна быть жена, а он имеет право поискать себе для души нечто необычное, что-то такое, что надо завоевывать, за что стоит побороться… И вообще, детка, пора бы тебе начать обращать на себя внимание. Думаешь, внешне она лучше тебя? Поверь — это не совсем так! Она взяла над тобой верх обаянием молодости, легким нравом, высоким мнением о себе, беспечностью, милыми капризами. Пройдет несколько лет и все изменится. Юная жена Вольгастра относится к тому типу женщин, что весьма хороши в молодости, но с возрастом, когда проходит обаяние юности, резко меняются и внешне, и по характеру, причем меняются в худшую сторону. Что касается тебя… Вспомни свою двоюродную сестру — Эри.

— При чем тут Эри?

— Сейчас объясню. Мало того, что вы — одногодки, так и в детстве внешне были очень схожи меж собой. Некоторые вас даже путали, по глазам только и различали. У нее — голубые, у тебя синие… Внешне вы с ней схожи и сейчас, да вот только она уже который год считается первой красавицей Стольграда, а ты превратилась в заезженную рабочую лошадь. Иметь дома безотказную работящую жену — дело хорошее, да вот только каждый из мужчин сердцем тянется к прекрасной принцессе, которая выше житейской суеты, совсем не похожа на других женщин, и о которой мечтают с детства. Ответь-ка мне: ты сколько часов в сутки спишь? По часу, два? Или по три, в лучшем случае? И сколько лет подряд? А работы сколько берешь? Когда в последний раз отдыхала? На руки свои посмотри! Они от постоянной работы с иглой, копания в огороде, возни с животиной да беспрерывных стирок-уборок разбухли до такой степени, что смотреть страшно! Не пальцы, а сардельки! Что у тебя с глазами происходит от бесконечных вышивок да плетения кружев? Слепнешь? А в зеркало на себя когда смотрела в последний раз? Знаешь, что у тебя на висках стала появляться первая седина? Хоть раз в жизни лично себе что-нибудь купила? Или сшила что-то для себя, а не на продажу? То, что сестра у тебя одета лучше всех в поселке — это одно, а вот то, что для себя одежду ты перешиваешь из старых вещей матери и бабки, это как назвать? По-твоему, это правильно?

— Дая молоденькая, ей нужней…

— Кроме этого белого ожерелья на шее, которое Вольгастр подарил тебе на помолвку, у тебя есть хоть одно украшение? От матери и бабки у вас должно остаться немало. Где они? Ты все отдала сестре! А сама почему не носишь?

— Они в работе мешают, да и не привыкла я носить побрякушки. А Дая…..

— Молоденькая, ей надо! А тебе — не надо!? Ты что — древняя старуха, которой уже ничего не требуется в жизни, кроме легкой смерти!? Я просто из себя выхожу, слушая тебя! Посмотри на меня: я куда старше, а не откажусь от новой красивой тряпки или побрякушки! А тебе — ничего не надо для себя, зато для других готова сделать все! Вольгастра забаловала до предела! Исполняла любую его прихоть! На себя же давно рукой махнула! Потому и Вольгастр перестал ценить. Да и зачем это ему надо, если ты и так сделаешь все, что он попросит. С твоими желаниями можно не считаться… Крепко вбили в твою голову, что место твое — с самого края! Так нельзя! Себя тоже надо любить, причем именно себя надо любить в первую очередь! Ты всю свою жизнь положила на свою семью. Нет, быть привязанной к семье и жить ее интересами — это хорошо, так и должно быть! Но когда жертвуют одним из членов этой семьи, прикрываясь благими интересами — это совершенно иное. Твоих родных, бабку и тетку, что придумали такой удачный для себя выход из создавшегося положения, — их убить мало, зараз!

— При чем здесь тетушка?

— Эта змея подколодная как раз при всем! Ну да сейчас речь не о ней, забери ее навек Темные Небеса! Ты прибежала ко мне с просьбой вернуть Вольгастра. Только вот почему бы тебе ни спросить его самого: хочется ли ему уходить от своей молодой жены? Он женился по любви, своей волей. Зачем ты пытаешься вмешиваться в его жизнь? Почему решила, что с тобой ему будет лучше, чем с ней? Он обдуманно, взвешенно сделал свой выбор. Все, что происходит с нами, и что будет происходить — все это уже написано в книге судеб, и не нам противится воле Небес. Допустим, я вмешаюсь в его жизнь, тебе верну бывшего жениха, а что будет с его ребенком? С брошенной женой? Ты об этом подумала? Он сам решил, какая именно ему нужна женщина, кого он хочет любить, что хочет иметь в жизни, с кем желает связать свою судьбу — и не нам с тобой менять его решение. Зачем лезть в жизнь человека, которому ты не нужна? Даже если он вернется к тебе, то в отношениях между вами навсегда останется трещинка, как бы вы оба не пытались ее сгладить. Да и окружающие о таких вещах позабыть не дадут. Напомнят, и не раз! Правда и то, что с тобой он поступил далеко не лучшим образом. Люди часто слишком жестоки друг с другом, сами не желая того.

— Марида, он же меня оставил ради другой! А я люблю его и мне больно оттого, что произошло! Думаешь, я бы пришла к тебе, если б знала, что мне делать дальше?

— Что произошло, то уже не изменишь. Мы не знаем, к добру или худу ведут перемены. Не пытайся вернуть ушедшее — лучше запомни все хорошее из него. Послушай моего совета: оставь все как оно есть, положись на волю Пресветлых Небес. Поверь мне, детка: в этом мире ничего не делается без их ведома. Обычно у меня нет привычки говорить то, что другим знать не положено, но тебе скажу: я сегодня утром посмотрела будущее Вольгастра. Знаешь, пройдет не так много времени, и он часто будет вспоминать тебя, причем вспоминать с потаенным чувством вины и в глубине души иногда будет сожалеть, что вы не вместе. Он целиком относится к числу тех, кто очень долго выбирает себе жену, а спустя какое-то время понимает, (хотя никогда не пожелает себе в том признаться!), что в итоге все же сделал не совсем правильный выбор. Конечно, если ты будешь настаивать… Но перед тем, как ты дашь мне окончательный ответ, я тебе советую хорошо подумать. Очень хорошо. А если хочешь знать мое мнение, то я твердо убеждена одном — тебе следует идти своей дорогой. Вольгастр — не твоя судьба. Он — просто подспудное женское желание не остаться одной, женская обида, боязнь перемен, сила привязанности — и ничего больше! Кроме обезоруживающей белозубой улыбки у него нет ничего, чем бы он мог привязать тебя к себе. Сейчас то, что я пытаюсь втолковать в твою зареванную голову, ты воспринимаешь с трудом, но со временем поймешь и признаешь мою правоту. Однако если ты настолько уверена в том, что без него тебе не жить — тогда сделаю то, о чем просишь, хотя это мне будет поперек горла! И, в конечном итоге, очень плохо для тебя. Но прежде чем ответить, в последний раз взвесь все очень тщательно. Надо ли тебе, чтоб он любил по принуждению, а не от души, не от сердца? Обратного хода уже не будет. И не вздумай потом мне жаловаться на тяжелую жизнь, злую свекровь или равнодушного мужа.

Еще час назад я на предложение ведуньи закричала бы: "Да, конечно, верни"! — не раздумывая. Только вот сейчас, когда отхлынула первая жгучая обида, по зрелому размышлению пришло понятие: не по душе мне это — заставлять себя любить. Неужели меня можно полюбить не по выбору сердца, а только при помощи волшбы? Да и семья уже появилась у Вольгастра, скоро родится ребенок… А ребенку нужен отец. Видимо, права Марида — не сумела я удержать суженого, лучше меня нашел. И на мне вина есть — не смогла стать для него такой, от которой не уходят. Но, Пресветлые небеса, как же мне не хочется оставаться одной! Без его зеленоватых глаз, без его чудной улыбки, без ласковых рук… Но ведь он не хочет быть рядом… То, что я ему не нужна — это сейчас понятно даже мне. Та молоденькая девочка ему куда больше по сердцу. Говорит, что полюбил впервые… Зачем разрушать такое чувство и причинять боль любимому человеку? Пусть по отношению ко мне он и повел себя далеко не лучшим образом (возможно, сам не желая того), но, тем не менее, воспоминание о нем — самое лучшее, что было в моей одинокой жизни. Какой сияющий он стоял недавно перед людьми, как бережно обнимал молодую жену! Со мной таким он никогда не был… Стоит ли разрушать это? Да и зачем? Но терять я его не хочу! Сердце болит так, что не вздохнуть… Только что это меняет?

"О, Пресветлые Небеса! — взмолилась я, — подскажите, как поступить!? Какое решение принять?!"

Я провела ладонью по шее. Под руку попала нитка ожерелья.

"Да, — невольно подумалось мне, — а почему я его, это ожерелье, все еще ношу? Невестой он назвал меня, женой выбрал другую. Что ж, Вольгастр, пусть будет так, как ты того хотел! Если ведунья права и все, что происходит с нами, предопределено, то и я не буду вмешиваться в течение наших судеб! Пусть все идет так, как уже предрешено на Небесах".

Секунду поколебавшись, я сняла ожерелье и сунула его в карман. С этим все. Отпускаю я тебя, милый, на свободу, хотя только Великие Небеса знают, как трудно мне так поступить! Марида понимающе улыбнулась — она поняла мое решение и согласилась с ним.

— Ничего, — ободряюще похлопала она меня по плечу, — ничего, в жизни надо пройти через подобное. Зато будет что в старости вспомнить! Ну, бросил и бросил! И что с того? Жизнь на этом не кончается! Одну тебя на всем свете, что — ли, оставили?! Ясно, что любой девушке покажется: все, счастья нет, жизни нет, белый свет не мил! Тут уж ничего не поделаешь, этот момент надо как-то пережить, перетерпеть! Пройдет время, вспомнишь ты свои сегодняшние страдания и подумаешь удивленно: ну и дурочка же я была, из-за кого убивалась!? А эта твоя, пока еще всепоглощающая любовь к Вольгастру — она пройдет. В памяти, правда, останется — такие вещи не забываются никогда. Хотя, знаешь, иногда нужна целая жизнь, чтоб забыть человека… Но это не твой случай. Впрочем, сейчас тебе о том я толкую понапрасну. Все потом поймешь сама… Просто сейчас в душе у тебя полный кавардак: жениха нет, сердце болит, а до будущей любви так далеко! Да, мол, будет ли она?! Все еще будет, ты, главное, в прошлом не останься, не цепляйся за ушедшее…

— Марида, прости за вопрос, но удержаться от него я никак не могу: ты мое будущее смотрела? Я знаю, что спрашивать у тебя об этом не принято, то обычно отмалчиваешься, если тебя об этом спрашивают. Но уж если у нас пошел такой откровенный разговор, то все же ответь, или хотя бы намекни: что меня ожидает?

Ведунья помолчала, взвешивая слова.

— Ну, уж раз ты спрашиваешь… Да, смотрела сегодня утром… Детка, там еще не было полной ясности. Такое случается лишь если человек находится на распутье, и ему следует сделать главный шаг. Через день-другой, а может уже и завтра мне все будет ясно, но утром ничего определенного я сказать не могла. Тут все зависит от тебя. Если вдруг снова упрешься на мысли, что кроме Вольгастра тебе никто не нужен — будущее у тебя будет одно, а если решишься на что-либо другое — вот тогда линии судьбы изменяться. Решать только тебе. Кстати, там, в меняющихся линиях судьбы уже и мужчина просматривается. Но вот Вольгастр это, или кто иной — я еще не поняла. Хотя почти с полной уверенностью могу сказать тебе, что Вольгастр тем человеком быть никак не может! Самое интересное, что встретить того человека ты должна вот-вот, буквально со дня на день… И еще: тот человек идет тебе по судьбе. Это и есть твой мужчина. Однако чем-то он, этот тип, совсем мне не глянулся, совсем как и Вольгастр твой… Парень тоже далеко не совершенство! Больше того скажу: он и меня каким-то боком задевает, и к моему прошлому имеет отношение, хотя этого быть никак не может! Полная ерунда и никакой ясности… В общем, там много чего намешано. Через пару дней мне надо будет выкроить время, сесть и тщательно разобраться в этом… И когда хоть тебе путевые мужики будут попадаться, а?! Что вы с сестрой за люди такие? Нет, чтоб на хороших парней внимание обратить, так куда там! Приглядите себе невесть кого, а потом за голову хватаетесь, да руками разводите, причем что одна, что другая! Все вас тянет на кого-то, не похожего на других!.. Ох, девки, девки, беда с вами, бестолковыми… Но ничего, не расстраивайся, все еще может измениться…

Ну, насчет мужчины в будущем — это ведунья мне для успокоения сказала, чтоб я слезы лить перестала. Ладно, сделаю вид, что поверю Что ж, один вопрос для себя я уже разрешила, но, как любой женщине, мне бы хотелось узнать еще кое-что.

— Марида, вот ты все и всегда знаешь… Кстати, откуда?

— Я же тебе сказала, — усмехнулась ведунья, — птичек слушаю. А они на своих хвостиках много чего приносят.

Ну, другого ответа от ведуньи не дождешься.

— Как ты считаешь, что сейчас он… ну, что думает обо мне?

— Хоть я Вольгастра и недолюбливаю, но, думаю, и ему сейчас непросто. Скорей всего, на счет тебя у него смешанные чувства: тут и облегчение оттого, что не стала шуметь и ушла, и подспудное чувство вины, и раздражение из-за того, что ты не можешь понять его чувства, и недовольство тем, какой денежный долг у него к тебе накопился. Разорвать столь длительные отношения, какие были у вас, нелегко, особенно если учесть, какой прекрасной невестой ты ему была. Плохо, что сделал он это, не сказав ни слова. Хоть Вольгастр и кобель порядочный, я все же рассчитывала, что свадьба у вас будет, думала, что на разрыв с тобой он не пойдет. М-да, жаль… Знала б ты, как мне нужна была эта свадьба!..

— Как — горько усмехнулась я, — неужели так на свадьбе хотелось поплясать?

— Нет, — покачала головой ведунья. — Мне вовсе не хотелось, чтоб ты вышла замуж за этого пока еще так и не нагулявшегося вволю мужика. Впрочем, его и в дальнейшем еще долго будет налево потягивать… Дело совершенно в другом. Причина, по которой я не возражала против вашей свадьбы не во мне, а в тебе. Расскажу, когда ты чуть успокоишься и сможешь спокойно выслушать меня.

— Марида, я все понимаю, но знаешь, как больно на душе!..

— Понимаю. Только ни к сердечной, ни к душевной ране подорожник не приложишь, чтоб побыстрей зажила… Тут лечит время. А возвращать ушедшую любовь, привораживать то, что кануло в прошлое — значит, идти против судьбы.

— Ты как думаешь — его жена знает обо мне?

— Трудно сказать. Хотя шила в мешке не утаишь… Почти наверняка знает. Скорей всего, девочке была рассказана милая и трогательная история о том, что хотя у Вольгастра уже имеется невеста, но на самом деле вы оба давным-давно не любите друг друга. А не расстались лишь по причине его благородства — он не мог оставить одинокую женщину, или недавно потерявшую мать, или по еще какой причине… Если надо, у мужчин всегда найдется нужное объяснение, при чем такое, которое далеко не каждой женщине придет в голову.

— А что, эта… его жена, она очень богата?

Ведунья расхохоталась, да так весело и задорно, как смеялась бы напроказившая девчонка, у которой получилось удачно пошутить.

— Думаю, детка, что всего приданого, полученного за ней, не хватит, чтобы купить у тебя вышитый поясок мужу на рубашку.

Лучше бы я этого не слышала! Если он женился на девушке без приданого — это лучше всех доказательств говорит о том, что он ее по настоящему любит, и бесполезны любые попытки вернуть его… А интересно, какой она ему поясок подарила? По нашим обычаям, на свадьбе молодая жена, чтоб показать мужу, какая она мастерица, дарит ему вышитый поясок на одежду, а он ей в ответ — ожерелье (разумеется, уже не белое). Ожерелье — это знак замужней женщины. Незамужние — они или ничего не носят на шее, или надевают на шею цепочки, ладанки, плетеные шнурки… Ну, а поясок, что дарит молодая жена своему мужу, должен быть очень красивым — у многих в семьях хранятся свадебные пояски еще прадедов, причем многие из них такие, от которых глаз не оторвать! Думаете, легко сделать действительно необычный поясок, такой, чтоб его можно было, хвастаясь мастерством молодой жены, показывать родне, и чтоб новоиспеченный муж мог с гордостью подпоясать им свою свадебную одежду?

Если вы думаете, что это пара пустяков, то попробуйте изладить что-либо по-настоящему особенное, а я на это дело посмотрю! Недаром многие, чтоб не мучаться понапрасну и боясь не справиться самим, заказывают свадебные пояски у мастериц — это допускается. Сколько я поясков невестам изготовила — и не упомнить! А какой чудо-поясок я прошедшей зимой для Вольгастра сплела! Думала поразить всех на нашей свадьбе… Ну, и куда мне его теперь деть прикажете?

— Погоди, погоди… И его родители не возражали против невесты без приданого? — у меня не укладывалось в голове. — Я видела мать Вольгастра, она выглядела очень довольной и вовсю нахваливала новую подругу сына.

— А говоришь — ничего не знала! В глубине души ты уже догадывалась, что дело неладно, да только правду принимать не захотела. Даже мысль о том гнала из головы. Что же касаемо родителей Вольгастра и приданого за невестой — так он родне пока еще правду не сказал. Знал, что может произойти, узнай они, что у невесты за душой ничего нет. И друзей-приятелей просил помалкивать. Ну, они из чувства мужской солидарности язык за зубами хорошо держали, хотя очевидное утаить невозможно. Идут по поселку глухие разговоры о том, что невеста бесприданница, да Вольгастру до того дела нет — очень уж он любит девушку. Твой бывший жених умно поступил, чтоб с родными неприятностей из-за подобного брака не было. Матери сказал, что наконец-то нашел себе такую невесту, о которой она долго молила небеса. А насчет приданого и всего прочего… Пока что твой бывший умело дурит родителям голову туманными обещаниями: что, дескать, о приданом невесты он им сообщит чуть позже, и она вовсе не бедна — есть у девушки кое-что получше богатства, и разочарованы они не будут. Об этом, мол, они узнают, когда она приедет, и увиденное доставит им немалую радость. И вообще, мол, на свадьбе их ждет немало приятных неожиданностей. Он-то имел в виду, что его жена совсем юная — по возрасту именно такую невестку и хотела его мать. Решил, что, увидев молоденькую красивую девочку, да еще и с будущим долгожданным внуком, мать растает сердцем, и в этот раз останется довольна его выбором. Боюсь, твою несостоявшуюся свекровь ждет большое разочарование.

"Ох, Вольгастр, — невольно промелькнула в моей голове шальная мысль, — Вольгастр, мне тебя заранее жаль! Даже я лишь слабо могу представить, какую собачью жизнь она устроит молодым, узнав правду! По мнению твоей матери, милый, кроме молодости и красоты, у невесты должно быть еще и очень неплохое приданое. Или, дорогой мой, и здесь думал обойтись молчанием — дескать, и в этом вопросе все само собой утрясется?! Ну что ж, готовься к объяснению с разъяренной матерью…"

— Откуда у нее богатство? — продолжала ведунья, — Ее отец — простой шорник, и в семье у них куча детей один меньше другого. Она — третья, после нее еще шестеро ребятишек. В семье, где девять детей, деньги уходят, как вода сквозь сито. Для этой семьи появление Вольгастра — дар Небес! В общем, допрыгалась эта старая коза — его мамаша: она день и ночь твердила и в храме, всей родне, и каждому встречному о нежелании видеть тебя женой своего сына, и о своем страстном желании получить в невестки молодую особу, ничем не похожую на тебя, — и Великие Небеса пошли ей навстречу. Что хотела — то и получила! Более несхожих людей, чем она и ты, найти сложно. Она это еще поймет. А что касается всего остального… Во всяком случае, такой подарок, что ты приготовила Вольгастру неизвестно за что, молодой жене и в голову не придет покупать любимому мужу, а если бы вдруг даже пришло — подобное она никогда не смогла бы себе позволить при всем желании.

Мой подарок Вольгастру — это главная тема для разговоров в нашем поселке. Во всяком случае — была еще недавно. Сейчас-то явно обсуждают другое…

Дело вот какое: конь у Вольгастра, на котором он ездил по своим бесконечным торговым делам, по возрасту был уже староват, да и прихрамывать стал в последнее время. Этому коню самое время бы уже уйти на отдых, доживать свой век на зеленых лугах, а не носить седока по дальним дорогам. Не годится купцу иметь такого коня. И вот я решила порадовать жениха (теперь уже бывшего) — купить ему нового жеребца. Вначале хотела — дождусь Вольгастра из поездки, чтоб он сам себе коня по душе выбрал, да жених мой запропал в своих поездках, его все не было.

А тут, несколько дней назад, гнали торговцы лошадьми табун в столицу через наш поселок и остановились на отдых. Я как раз мимо загона с лошадьми проходила и одна из них привлекла мое внимание. Шкура цвета темного меда, тонкие ноги, гордо выгнутая шея… Потрясающе! Да, тот, кто может себе позволить приобрести такое восхитительное создание, не потратит денег даром! Кому-то очень и очень повезет… Я стояла у изгороди и любовалась грацией лошади, ее красотой, и с каждой минутой она нравилась мне все больше и больше. А уж цвет ее шелковой шкуры!..

— Что, красавица, конь какой приглянулся? — раздался голос рядом со мной.

Я чуть не вздрогнула от неожиданности. Так засмотрелась, что не заметила, как ко мне неслышно подошел невысокий узкоглазый кочевник. Ну конечно, кто же такой товар без присмотра оставит?!

— Да, вон тот, — я кивнула головой в сторону понравившейся лошади. И неожиданно даже для себя, решившись, спросила — Сколько он стоит?

— Дорого, красавица, очень дорого.

— И все же, сколько?

Чуть улыбнувшись, кочевник назвал цену, услышав которую, я не поверила своим ушам.

— Я спрашиваю, сколько стоит один конь, а не целый табун!

— Красавица, этот конь стоит таких денег! Сама видишь, как он хорош! Да и ты от него глаз оторвать не можешь. Понимаю… Наверное, таких коней до сегодняшнего дня никогда не видела? И неудивительно: этих могут себе позволить лишь высокородные, знатные и очень богатые….

Я ушла, но конь цвета меда стоял перед глазами. Мне никогда ничего не хотелось так, как купить этого сказочного коня! Приглянулся с первого взгляда, что называется. Дорого, конечно, но для меня вполне приемлемо. И стоит ли жалеть деньги, чтоб порадовать любимого человека!? Такой конь Вольгастру не может не понравиться! Только бы успеть утром застать кочевников, пока они не ушли дальше! А деньги… Да заработаю я, сколько нужно!

На следующий день, прихватив золото и одноногого Лорна, я снова пошла к загону. Лорна всегда приглашали при покупке лошадей: старый солдат отслужил в кавалерии Правителя всю жизнь и лучше его в лошадях никто не разбирался. Забавно, но Лорн относился ко мне с какой-то непонятной заботой, даже симпатией. Всем в поселке было известно, что в молодости Лорн не раз сватался к моей бабушке, однако та ему отказывала раз за разом. Это дело прошлое, но, очевидно, старую привязанность Лорн перенес на меня с сестрицей.

— Не понимаю, зачем тебе еще конь, — пыхтел он, опираясь на палку. — У вас в доме и так имеются две лошади.

— Я покупаю ее не для себя. Это мой подарок Вольгастру на свадьбу.

Старый солдат остановился, как вкопанный, и недоуменно уставился на меня:

— Как подарок на свадьбу?

— Лорн, ты что, забыл? У нас же с Вольгастром к зиме свадьба! Я заранее хочу жениха порадовать: пусть у него будет самая лучшая лошадь, какую только можно найти, а то его Стожок совсем сдает! Представь себе удивление Вольгастра по приезде! А его радость!

— А… ну да, ну конечно… — Лорн заколебался. — Ты не обижайся на мой вопрос, ладно? А вдруг свадьбы не будет? Мало ли что может произойти — жизнь, она такая… Непредсказуемая, одним словом. Не знаешь сегодня, что тебя ждет завтра… Куда ж тебе тогда еще одна лошадь?

— Типун тебе на язык, Лорн!

— Нет, а все же?

— Тогда…. Тогда это будет подарок мне от меня. — улыбнулась я. — Может, я всю жизнь мечтала подарить себе что-нибудь необычное.

— А… ну да, ну конечно… Но я бы на твоем месте не стал понапрасну тратить деньги.

Однако, увидев коня цвета меда, Лорн лишь восхищенно прищелкнул языком. Снова как из-под земли появился вчерашний кочевник.

— Что, красавица, привела деда на коня поглядеть?

Тихонько приказав мне помалкивать и не вмешиваться, Лорн о чем-то заговорил с кочевником на незнакомом языке. Надо же, а я и не знала, что старый солдат знает язык кочевого народа! Подошли еще кочевники, и через какое-то время спокойный разговор перешел в шумный спор с поднятием к небу рук и криками. Привлеченные громкими голосами, невдалеке остановились несколько соседей — в нашем поселке ценятся любые новости. Когда подвели моего медового коня и Лорн стал смотреть его зубы, я, не выдержав, стала гладить нежную шкуру. Тот покосился на меня бархатистым темным глазом, но, как мне показалось, был не против прикосновений. Не выдержав, я прижалась щекой к его морде. Медом от него, конечно, не пахло, но я почувствовала, что рядом со мной друг, доброе существо, на которое можно положиться.

"Я назову тебя Медком. Ты ничего не имеешь против такого имени, Медок?" — тихонько прошептала я ему на ухо.

Конь одобрительно фыркнул мне в ухо. Имя пришлось ему по нраву. Мужчины шумели еще долго, но, похоже, пришли к согласию насчет цены. Снова заговорил все тот же кочевник. Кивнув на мое белое ожерелье, он сказал:

— Ответь — зачем тебе этот конь? Он не для работы, тем более в таком небольшом поселке, как ваш. Такие лошади не годятся и для поездок в поле, или в лес. Да и стоит он куда больше того, что могут себе позволить жители вашего поселка. Это не простые кони. Они выращены для воинов, для дальних дорог, для души настоящих мужчин. Я спрашиваю не просто так. Каждого из этих коней я вырастил сам, и мне бы хотелось знать, в чьи руки они попадут. Мы знаем ваши обычаи. Ты, судя по белому ожерелью на шее, невеста, и, если покупаешь коня для того, чтоб уехать от жениха, то мы тебе ничего не продадим — нам не нужны неприятности.

— Да вы что! — замахала я руками. — Я не собираюсь никуда уезжать!

— Прости за подобный вопрос, но, возможно, дорогой покупкой ты стараешься загладить перед женихом какую то свою вину? В таком случае тебе не стоит понапрасну тратить деньги — женщина у мужчины просит прощения за свои проступки по-иному…

— Я просто хочу сделать подарок любимому человеку, причем от чистого сердца!

— Может, тебе не нравится жених, и ты хочешь откупиться конем от нежеланной свадьбы? Тогда коня тебе мы тоже не продадим, и будем договариваться о продаже с твоим женихом.

— О Пресветлые Небеса, разумеется, нет! Просто я хочу порадовать своего жениха еще до нашей свадьбы, купить ему свадебный подарок — вот и все! Неужели вам бы не понравилось, если б ваша невеста подарила вам перед свадьбой такого коня?

Кочевник бросил несколько слов своим товарищам. Мне показалось, что он был немало удивлен, да и его приятели с любопытством стали коситься в мою сторону.

— Красавица, я тебя не понимаю! Это он должен дарить подарки тебе, а не ты ему! Ведь такая красивая женщина — отрада для любого мужчины. На те деньги, что ты собираешься сейчас, лучше накупи дорогих украшений, порадуй и себя, и его сердце, когда он увидит тебя в сиянии дорогих камней! Дед, — обратился кочевник к Лорну, — объясни своей внучке: то, как она сейчас хочешь поступить — так не делается! У нас такой жест — дорогой подарок жениху или невесте незадолго до свадьбы означает, что дарящий просит освободить его от свадьбы, от ненужного брака, от нежеланного жениха или невесты. Этот подарок — к разлуке! Любовь к мужчине доказывают по-другому, и часто дорогие подношения здесь ни при чем. Если бы мне невеста, пусть даже от чистого сердца, вздумала подарить такого коня незадолго до свадьбы, то у меня навсегда осталось бы мнение, что она или хочет от меня откупиться, или же заглаживает передо мной какую-то свою вину. Не поступай как неразумная женщина.

Я лишь махнула рукой. Разные народы, разные обычаи! Не стоит примерять на нас чужие законы. Мало ли что у них творится…

Кончилось тем, что мы купили-таки коня, причем Лорну так и не удалось сбить первоначальную цену ни на один золотой — в этом вопросе кочевники стояли намертво, но зато вдобавок к коню нам дали новое дорожное седло. Кочевник, передавая мне коня, осуждающе покачал головой — "неразумная женщина"!

Выслушав мой рассказ, ведунья развела руками:

— Думаю, прав он был, кочевник этот.

— Если бы он только в этом был прав! — вздохнула я. — Брошенная невеста — это и сочувствие, и предмет для насмешек. Представь, о чем сейчас говорят в поселке: дескать, коня купила для того, чтоб вернуть себе жениха, да ничего у нее не вышло! Никто же не поверит, что я не знала о его свадьбе!

— Ну, предположим, так говорят не все. Кое-кто, конечно, так и считает, но гораздо больше человек думает по-другому.

— Марида, ты же знаешь людей, как никто другой! Скажи, только честно: неужели ты думаешь, что хоть кто-то в нашем поселке сумеет забыть эту историю о брошенной невесте? Мы же так долго готовили свадьбу, я так радовалась, заранее всех на свадьбу пригласила! Да об этом никогда не забудут! Сейчас свадьба Вольгастра и то, что он нашел себе другую девушку — это обсуждается во всех углах Большого Двора! Погоди, скоро о ней заговорят во всей округе. Это новость с пылу, с жару, как горячий пирожок, и пробовать ее будут долго, остынет она еще ой как не скоро! Даже когда мне будет сто лет, и тогда будут вспоминать о том, как я будто бы из кожи вон лезла, пытаясь переманить дорогим подарком жениха, который полюбил другую.

— В чем-то ты, конечно, права. У каждого будет свое мнение по этому поводу. Ну, а до ста лет еще дожить надо…А кстати, как тебе нравится приобретение? — заинтересовалась ведунья.

— Медок? Ой, он такой умница! Мне кажется, он понимает все, до последнего слова все, что я ему говорю! Этот кочевник, что продал мне Медка, предупредил, что лошади этой породы имеют одну особенность: на всем протяжении их жизни они могут искренне привязаться лишь к одному человеку, и в глубине своей души всегда будут ему верны. Представляешь? Да, и он еще сказал, что ни за что не продал бы мне Медка, если бы конь ко мне подошел неохотно, или если бы я пришлась коню не по нраву.

— Да, знаю, о какой породе идет речь. — Ведунья тяжело вздохнула, замолчала. Когда она заговорила вновь, в ее голосе явно слышалась горечь. — Это так называемая таймейская порода. Есть у нее одна особенность: золотистый оттенок шкуры. Да, эти кони действительно входят тебе в душу. Если теряешь такого коня — это все равно, что теряешь близкого человека.

— Марида, у тебя тоже раньше был такой конь?

— Теперь об этом вспоминать не стоит… Ладно, оставим в стороне страдания, разбитое сердце и прочую ерунду. Ответь-ка мне на простой вопрос: что собираешься делать дальше?

Хм, это бы и мне самой хотелось знать! Остаться в поселке, делать вид, что ничего не произошло, что все в порядке, сталкиваться и здороваться на улице с молодой семьей? О нет, только не это! Или, может, уехать? А почему бы и нет?

— К тетушке в гости поеду, в Стольград. А там видно будет.

Ведунья замялась, явно подбирая слова.

— Если ты хочешь уехать лишь оттого, что сорвалась твоя свадьба, то знай — женихов для тебя хватит и здесь. Хочешь — верь, хочешь — нет, но сваты побегут к тебе, самое позднее, уже через несколько дней. Ты просто не хотела никого видеть, кроме Вольгастра. А желающие были и кроме него, причем немало. Тебе бы следовало всего лишь внимательно поглядеть вокруг. Открою тебе маленький секрет: за последнее время ко мне несколько раз подходили с просьбой приворожить тебя. Да только я, как ты знаешь, такими делами не занимаюсь.

— Марида, перестань! Я, конечно, благодарна тебе за то, что ты пытаешься приободрить меня таким способом, но…

— Я говорю правду. Дело в том, что ты не знаешь себе цены, и многие этим пользуются. Ты слишком легко досталась Вольгастру, и этот болван упустил из виду, что на свете есть такие женщины, которых не стоит терять ни в коем случае — грубо говоря, хорошую вещь, оброненную одним, сразу поднимут другие. Кстати, ты кое в чем должна быть благодарна бывшему жениху. Покойная бабка (да простят ее Пресветлые!) тебя в настоящую рабу превратила — ну, у нее в этом был свой интерес. Вспомни себя пару лет назад — молчаливая, замкнутая, глаза вечно в землю, на лице никаких чувств. А сейчас улыбаться научилась, на людей смотреть стала и даже смеешься иногда.

— Марида, хватит с меня одного жениха! О других пока и слышать не желаю! Я просто хочу уехать из поселка на какое-то время. Так будет лучше для всех.

— Не хотелось бы мне отпускать тебя к тетке… Да и делать тебе там нечего. Запомни: к своей тетке тебе ехать не стоит ни в коем случае! Ну, об этом поговорим позже.

— Марида, почему ты мою тетушку не любишь?

— Есть причины… Кстати, что с сестрой делать будешь?

Ах, сестрица, ах, Дая! Самая красивая девушка не только в нашем поселке, но и во всей округе. Хорошая девочка выросла, добрая, красивая, но своенравная, упрямая. Увы, но слова "нет" или "нельзя" понимать она не хотела и не желала. Уже лет с четырнадцати с ней сладу не было. Творила, что хотела, и никто в том ей был не указ. На острый язык Даи было лучше не попадать — любого заговорит! Когда свататься к ней стали, то капризов от нее мы наслушались столько, что и сейчас вспоминать не хочется! Все женихи ей были нехороши. Искала не по уму, не по доброте, не по достатку, а по внешности. У того нос нехорош, этот ростом не вышел, или волосы не того цвета, или еще какую причину для отказа находила. Копалась, искала… И вот нашла, наконец! Причем такого!.. Высокое Небо, за что?!

Еще матушка жива была, как Дая привела домой мужа. Не жениха, а именно мужа. Знала, что не понравится он нам, и поэтому, ни сказав никому ни слова, не получив на то согласия матушки, втайне вышла замуж. С тех пор началось… Если говорить коротко — покоя в нашем доме отныне не было.

Ее избранник, если можно так выразиться, происходил из семьи, которая была головной болью всего поселка. Все, как один, беспросветные лодыри, пьяницы, воры, у которых на уме были одни гулянки. Если хоть что-то из имущества у кого из поселковых пропадало, то можно было не сомневаться — искать пропажу следовало в полуразвалившемся домишке этой вороватой семейки. И в то же время следует признать: в мужа Даи были влюблены все местные девчонки возрастом от семи лет и старше, а мамаши, у которых были дочери на выданье, опасались его, как чумы. Внешне парень сказочно хорош, совсем как Посланник Пресветлых Небес, каким его рисуют в книгах: высокий красавец, золотые волосы, голубые глаза — на это моя глупенькая сестрица и клюнула. Любая женщина, увидев его впервые, чуть не обмирала от восторга. Говоря по чести, им было от чего голову терять! Красоты парень был неописуемой. Вот только когда он рот открывал, то очень хотелось, чтоб этот красавец как можно быстрее замолчал и никогда не произносил больше ни одного слова. Хам и грубиян — больше о нем мне сказать нечего. Единственным занятием и любимой работой супруга Даи было хождение по постоялым дворам в надежде на бесплатное угощение, выпивку, веселую компанию. Ссоры начались у Даи и ее писаного красавца не скоро, а очень скоро. Скандалы, бесконечные загулы молодого мужа, постоянные пропажи из дома денег и ценностей, да еще и какие-то компании весьма потрепанного вида под нашими окнами…

Я, как сестрица выскочила замуж, бегала к Мариде с просьбой покончить с этим браком-недоразумением, но та, обычно не отказывающая мне, на этот раз была непреклонна: "Ты слишком трясешься над сестрой. Она же ко мне не пришла, значит, ее пока все устраивает, или же она в глубине души надеется, что ты поможешь ей исправить то, что она же натворила по юношескому неразумию. Ничего, пока Дая сама себе шишек не набьет — не поумнеет. И не переживай так: хочешь — верь, хочешь — нет, но их брак недолог! Пусть потерпит — замуж ее никто не гнал, хорошим ребятам отказала, на пустую красоту польстилась! Впредь умнее будет!".

— Ох, Дая, сестра твоя! Вырастила ты маету себе на шею! Вся вина за непомерные капризы этой забалованной сверх всякой меры девчонки лежит на бабке твоей, да на матери! Тряслись над ней, как над цветком заморским, пылинки с нее сдували, работать не научили, потакали во всем… А вот отвечать за то, что выросло от их забот, придется тебе. Это ж надо такую бездельницу в семье заиметь! А скажи мне, только честно: она у вас хоть раз в жизни чашку за собой помыла, или хотя бы раз корму курам дала? Да не делай вид, что пытаешься вспомнить о столь грандиозном событии: и без тебя знаю, что свои холеные ручки сестра твоя этим не пачкала!

— Не надо так говорить…

— А как надо? Нет, ну такое просто в голове не укладывается: молодая девка, живущая в деревне, просыпается в полдень (и это в лучшем случае!), потом пару часов крутится перед зеркалом, поест от души — и пошла гулять по поселку! Вот и все ее занятия! Живет за тобой без заботушки, пальцем о палец не ударяя, да при всем при этом еще и с недовольством на тебя постоянно фыркает, высказывая бесконечные претензии. Нахваталась от бабки вашей, воздай ей Темные Небеса полной мерой!.. Теперь, правда, уже не одна по поселку хвостом метет, а на пару со своим муженьком. Уж отхватила она сокровище! Из плохого умудрилась отхватить себе то, что похуже! Теперь тебя вдвоем заедают — мешаешь им, голубкам, лишняя в своем доме… И не надо мне говорить, какая она несчастная, бедная, неразумная… Сама себе такую судьбу выбрала! Несчастная с ней ты! Вот что я скажу: пока твою сестру жизнь хорошенько не проучит, она не поумнеет, а так и будет дальше совершать глупости, надеясь, что все разрешится само собой!

— Марида, зачем ты так о Дае? Она хорошая девочка, просто ей пока в жизни не повезло…

— Ну, вот уж кому в жизни не повезло, так это тебе! А Дая… Девочка с юных лет привыкла получать все, что пожелает, и при том не считаться с мнением остальных! Теперь сложно поменять ее характер и привычки. Если же что-то складывается не так, как, по ее мнению, должно быть, то виноватого в том твоя дорогая сестрица ищет где угодно, только не в себе. Так что пусть она останется без тебя на какое-то время, и поживет так, как сама считает нужным. Пусть хлебнет горюшка со своим мужем, тогда, может, поймет что к чему…

— Да как можно…

— Для нее так будет лучше, поверь старой женщине, много повидавшей на этом свете. Ты слишком ее опекаешь, и не видишь того, что Дая давно уже выросла и забота ее только злит. Она привыкла, что ты всегда у нее за спиной, что решаешь все жизненные вопросы, что она перекладывает на твои плечи все беды, да и домашние работы тоже, а так делать не стоит. Дая — взрослый человек, замужняя женщина, но одной ей будет невероятно сложно, хотя она так не считает. Белоручка и лентяйка, и это в двадцать-то лет! Она живет за тобой, как за каменной стеной, хотя никак не хочет этого понять и оценить должным образом. И твоя дорогая сестрица уже в открытую твердит в поселке, что ты им, голубкам, мешаешь…

— Ну, ее слова просто неправильно понимают…

— Ага, все, как один, неправильно понимают ее речи!.. Так, что — ли? Вот пусть сама научится справляться как с вашим немалым хозяйством, так и со своим никчемным мужем. Тяжеловато ей придется. Ничего особо страшного с Даей не случится, прекрасно разберется в своей жизни без тебя! Это только ты все еще считаешь ее маленькой девочкой, над которой надо хлопотать и заботиться без остановки. А ведь она уже давно выросла, только ты никак не хочешь это замечать! Ну, в крайнем случае, я ей помогу, если Дае совсем невмоготу будет со своим бездельником-мужем… Ты прекрасно знаешь, и я говорила тебе не раз, что у меня перед тобой долг, а я не люблю оставаться кому-то должной. Долги надо платить. Тем более такие… И если ты всерьез решила уехать, то я попытаюсь помочь и тебе.

Ведунья собралась с мыслями и вздохнула.

— Для начала, я кое-что расскажу и не думаю, что услышанное тебя обрадует. Слишком долго тянула, не рассказывала ни о чем, хотя о некоторых весьма неприятных вещах тебе следовало знать уже давненько. Надеялась поведать об этом перед вашей с Вольгастром свадьбой. Не получилось. Так вот, перед тем, что я тебе сейчас скажу, расставание с женихом покажется тебе сущей ерундой, не стоящей внимания…

Глава 2

Домой я возвращалась в полной темноте. Ночь уже давно перевалила за свою половину. Разговор с Маридой затянулся надолго, причем ведунья рассказала мне еще много такого, о чем я даже не подозревала. Теперь бы как-то прийти в себя от того, что я сегодня узнала. А кое о чем лучше бы вовек не знать! Многое из прошлого становится на свои места…Тетушка и бабушка… Неужели правда все то, что поведала мне старая ведунья? В голове не укладывается… Может, сразу утопиться, не мучаться понапрасну?.. А вдруг Марида меня обманула? Только зачем ей это? Да и не шутят такими вещами… Все равно окончательно не могу поверить, что бы Марида мне не говорила! Пресветлые Небеса, нежели это правда?!..

Нет, об этом я подумаю немного позже. В одном Марида права: от услышанного даже Вольгастр со своей внезапной свадьбой и неземной страстью к юной супруге отошел куда-то назад.

Н-да, жизнь оказывается много сложнее, чем мне казалось с высоты моих двадцати семи лет! Но на душе уже не было того отчаяния, с которым я днем бежала от людей. Марида права: мне надо что-то менять в своей жизни, причем медлить с этим не стоит. Раз не сложилось в одном месте, будем надеяться, что сумеет сложиться в другом. Тем более, что мне это крайне необходимо… Для начала надо уехать, и не стоит тянуть с отъездом, а дальше… ну, там видно будет. Впервые собраться ехать из дома куда-то в двадцать семь лет… Не знаю, что и сказать! Этого мне и хочется, и страшновато сделать такой шаг. И на душе состояние какое-то…. непонятное. Ну, ладно, за месяц-то я соберусь, найду попутчиков, возможно, напишу письмо тетушке о своем приезде (хотя, после рассказа Мариды, не знаю, стоит ли писать дорогой родственнице?), ну, а после уж — в дорогу! Надо же, я никогда не выезжала дальше околицы нашего Большого Двора, а через месяц буду в Стольграде!

Совсем было бы хорошо, если б я меньше спотыкалась на дороге, а то не было еще ни одной неровности, которую бы я не задела, хотя иду я по давным-давно известному и множество раз хоженому пути. А ведь сейчас середина лета, ночи совсем светлые. И это после того, как старая ведунья долго шептала у меня над головой, проясняя мне зрение! Без этого, думаю, мне бы пришлось дожидаться утра, чтоб найти дорогу домой — ох, давно следовало заняться своими глазами! Рановато у меня стала появляться проклятая слепота — болезнь вышивальщиц. Впрочем, сама виновата — надо было хоть иногда роздых себе давать, а не сидеть дни и ночи за работой! Крутилась, все заработать побольше хотела… Ну, и что я имею в итоге?

Одно я решила для себя твердо: больше никогда и никакого мужчину я не впущу в свое сердце. Все! Хватит! Проживу и без них! Одного раза, одного разочарования мне хватило с избытком. Забывать о прошлом слишком больно. Живут же неплохо некоторые и без этой самой проклятой любви, вполне довольные и счастливые! Так что душу от лишнего лучше закрыть. Все одно от нее, от этой любви, одни беды! У меня и без того есть о ком заботиться — о сестрице. Уж она-то, (что бы ведунья о сестрице не говорила), никогда не предаст, не бросит, ни на кого меня не променяет, всегда будет вместе со мной и в радости, и в горе!

Но вот и лес кончился. По неширокому деревянному мосту перешла нашу речку, прошла широкое поле, сплошь засаженное капустой. Как раз там, где заканчивались посадки, начинался и мой поселок, внешне спящий и тихий.

Впрочем, не такой уж он спокойный и тихий. Где-то вдалеке шумели голоса запоздавших гуляк, и кто-то еще пробовал петь… Похоже, последние гости расходятся со свадьбы… Судя по времени, да по шумным голосам, погуляли они от души. Что ж, счастья вам, молодые…

Я шла мимо темных окон, хотя, уверена, во многих из них не спали — деревня знает все, что происходит в округе. Я просто чувствовала, как из множества темных окон на меня смотрят любопытные глаза. Уверена — утром заговорят о том, что брошенная невеста домой пришла далеко за полночь. Вот у кумушек с утра языкам работа предстоит: где же она пропадала, где ее носило, да и одну ли, или уже какой утешальщик нашелся? Догадок будет!.. Да пусть говорят, что хотят, надо просто постараться не обращать на это никакого внимания.

В нашем доме наверху горел свет. Пресветлые Небеса, почему сестрица не спит? Может, случилось что? Я пробежала по крыльцу, заскочила в дом.

— Дая! Где ты?

С лестницы, ведущей на второй этаж дома, раздался звук сбегающих ног.

— Лия! — мне на шею бросилась сестрица. — Лия, Лиана, ты жива! С тобой все в порядке? Ты тогда так быстро убежала! Я пыталась тебя догнать, но не сумела! Где же ты была? Я всю округу пробежала, везде тебя искала! Думала, случилось что плохое!

Сестрица заплакала, уткнувшись мне в плечо. Вообще-то мое полное имя — Лиана, но я его терпеть не могу, несмотря на то, что так называют лишь женщин знатного происхождения. Лиана — это нечто оплетающее, обволакивающее, от которого не знаешь, как избавиться. Да и для поселковых жителей мое имя слишком непривычно. Во всей округе больше не было ни одной женщины с таким именем. Умудрились же родители так ребенка обозвать! Мне куда больше нравится имя Лия — обычное, которое носят многие простолюдинки. Я далеко не уверена, что все, кто живет в нашем поселке, знают мое полное имя.

— Да жива я, жива, — успокаивала я всхлипывающую Даю. — Со мной все в порядке. Все хорошо! А ты что, плакала? Из-за меня? Зачем, маленькая? Видишь же сама — я пришла, просто немного побыла одна!

Ответить сестрица не успела. Из кухни вышел ее дорогой муж. Вот уж кого я не выносила с каждым днем все больше и больше, так это его! В первые дни брака с Даей, оказавшись в нашем доме, он был вне себя от счастья. После многолетнего существования в полуразрушенной хибарке, которая служила прибежищем для всего местного отребья, наш дом показался ему дворцом, а жизнь в нем — пределом мечтаний. Однако скоро в его счастливом щенячьем повизгивании стали появляться требовательные нотки, а позже проявился рык растущего недовольства. Зятек очень быстро привык к сытой, обеспеченной жизни, к достатку, тем более что Дая ни в чем ему не отказывала. Но хорошее, как говорят, враг лучшего, и требования у новоиспеченного супруга Даи росли неимоверно. Он желал стать хозяином в доме, хотя даже пальцем не шевельнул для семьи. Красавчик хотел лишь командовать, а работать — ну уж нет! Не при его неописуемой красоте это занятие! Да и непривычен он к этому делу… "Пусть кони и лошади работают" — вот его любимая присказка. Недаром он хвастал по всему поселку, что его "и так бабы любят, а если Дая сделает что не так — уйдет к другой". Можно подумать, он был кому-то нужен, кроме моей без памяти влюбленной в него сестрицы! Бездельник, хам и лодырь… Меня он возненавидел с первого взгляда. Впрочем, я ему платила той же монетой…

Наш красавчик, как всегда, был слегка подвыпив, на диво хорош и, как обычно, на редкость хамоват. Пьяно мотнув головой с золотыми кудрями, он сказал с явным сожалением:

— Я ж те говорил, что ни хрена с ей не случится, а ты рассопливилась! Бегала по всему поселку, кудахтала: "Ах, бедная, ах, несчастная, ах, что с ей случилось?" А ни хрена с ей не случилось! Утопиться у ей кишка тонка. Нагулялась — вернулась!

— Перестань немедленно! — зашипела на него Дая.

Вместо ответа любящий муж грохнулся за чистый обеденный стол и закинул на него свои ноги в грязных сапогах.

— А чё это я должен переставать? Я еще и не начинал! Чё, не захотели взять замуж правительницу нашу? Так ей и надо, не будет от людей морду воротить с гордым видом! А то, вишь ты, все ей не по нраву! И это ей не так, и то ей не этак! Думает, раз может деньги лопатой грести, так все по ее указке будет? Ага, как же! Щас, размечталась! Чё, не получилось жениха удержать? Помоложе нашел? Да на кой ты ему сдалась, дура старая? Попользовался — и будет!

Зятек весело заржал.

— А я тебе говорю — замолчи! — снова зашипела Дая.

— А ты мне рот не затыкай! — заорал в ответ муженек. — Ты кто? Баба! А я — мужик! Я в доме хозяин, и вы обе слушаться меня должны! Понятно? А то ходят — фу ты, ну ты, что одна, что другая!…

— Да заткнешься ты, или нет? — закричала сестрица. — Ты чего несешь?

— Это ты чё несешь?! — начал расходится мой затек — Прихожу домой, а жены дома нет! Шлялась где-то весь день, да и вечер, как и эта, пересидевшая в девках старая кобыла! Ох ты, искала она ее, вишь ли, по всем колодцам и оврагам! Ну и че? Ей хоть бы хны, приперлась назад живой — здоровой, а то, что у тебя мужик не кормлен — до этого тебе и дела нет?

— На свадьбе тебя, что ли, не угостили? Ты же туда собирался, не знаю, только, зачем. Или там тебя никак не ждали? Что, неужели от ворот поворот получил? Не пустили за свадебный стол — незачем и ходить было!

— А это не твое дело — пустили меня туда, или нет! Я, может, и хотел идти на праздник, да после передумал! Какая-никакая, а с этой твоей… перестаркой, мы все же родня! Я, может, обиделся, жрать у них не стал, прихожу домой — и нате, бабы дома нет!

— Все в печке! Взял бы да поел!

— И чё? Ты моя жена, и обязана мне на стол подавать!

— А у самого что, рук нет?! Или в вашем нищем доме каждому отдельно разносолы готовили? А может, у вас слуги были, чтоб одну заплесневелую корку на всех делить и каждому с поклоном подавать?

— А ты мне этим не тыкай, дура! Сама-то кто такая?

Я вздохнула. Ну, у нас дома все без изменений! В последнее время такие сцены я вижу перед собой по несколько раз на дню. Как Дая могла выйти за такого? Где у нее были глаза, ум? Чем она думала? Не понимаю! Молодые, как мне кажется, уже забыли, из-за чего произошла ссора, и сейчас кричат друг на друга, высказывая взаимные обиды… Теперь, пока пар не выпустят и что-нибудь не разобьют, не успокоятся. Ох, беда…

Я не стала ввязываться в ссору. Уже научена горьким опытом, причем случалось это несколько раз. Тогда, еще в самом начале замужества сестрицы, я пыталась было вмешаться в их очень громкое выяснение отношений с криками, хватанием друг друга за волосы на голове и битьем посуды. Не хочется вспоминать, чем закончилось мое желание помочь, а заодно просьба так не шуметь, чтоб лишний раз не беспокоить матушку. Что я могу сказать? Милые бранятся — только тешатся, а кто между ними встанет, тот всегда виноватым окажется. Это придумано не мной, но правоту этих слов я успела испытать на себе… С тех пор я хорошо усвоила одно правило: лучше никому не встревать в отношения молодых, быстрее утихомирятся и мириться побегут…

А супруги продолжали кричать друг на друга, и были настолько поглощены этим занятием, что не заметили, как я отошла от них и поднялась на второй этаж, в свою комнату. В ней я жила вместе с матушкой с девяти лет — так приказала бабушка, чтоб матушка не оставалась одна, без присмотра ни днем, ни ночью. За все эти годы я настолько свыклась с постоянным присутствием здесь еще одного человека, что теперь никак не могу привыкнуть к жизни в одиночестве. По сердцу, уже в который раз, резануло, как острым ножом: матушка умерла, сестрица замужем, жених бросил, подружек нет… Поговорила с Маридой, стало легче, а как осталась одна — опять тоска новой волной накатила.

Уехать мне надо. Да как я сестрицу одну с таким мужем оставлю? Заест он ее! Прислушалась… Внизу утихло, вроде, угомонились. Надолго ли?

Ой, беда! И опять Вольгастр в голове, все мои мысли вокруг него вертятся. Как заноза какая, болит, да еще кровоточит… Что ж, в жизни случается и такое: иногда и хорошее приданое, и немалые заработки, и ожидаемое благополучие, и многолетние обязательства, и, казалось бы, давняя привязанность перед хорошо знакомым человеком — все это перевешивает одно, простое и сильное человеческое чувство — любовь. Каким законам подчиняется сердце — о том никому не ведомо. И стоит ли мне бранить Вольгастра за то, что я не стала для него той самой единственной, которую он не променяет ни на кого? Ради другой девушки, той, которая завладела его сердцем, Вольгастр не побоялся перечеркнуть очень многое в своей прочно устоявшейся жизни. Марида права: без любви мой бывший жених никогда бы не женился на другой! И сейчас, когда я трезво и непредвзято стараюсь обдумать случившееся, то все понятно и объяснимо, но, Высокое Небо, как же мне больно!.. Обида, конечно же, присутствует, и немалая, так же, как и недоумение, но боль душевная чувствуется сильней всего! Кажется, она намного хуже боли телесной…

Подошла к большому зеркалу и внимательно посмотрела на себя, пожалуй, впервые за много лет. Выше среднего роста, не полная и не худая — обычная. Немного сутулюсь — это от постоянной работы внаклонку. Темные волосы с полосками ранней седины на висках, чуть смугловатая кожа, небольшой рот, маленький подборок… Что мне нравилось в себе, так это глаза. Синие, а если быть точнее, ярко-васильковые, с длинными, загибающимися вверх ресницами. Говорят, это несколько непривычно — синие глаза и темные волосы. У сестрицы тоже смугловатая кожа и очи темно-синие, да вот только волосы совсем светлые, чуть золотистые, как спелая рожь. Сестрица из тех девушек, от кого глаз не оторвать, а я…

Верите, или нет — не знаю! Матушка называла меня красавицей, а бабушка и тетушка твердили, что я невзрачная и лупоглазая, уродилась страхолюдиной неизвестно в кого и за порог мне лучше не показываться, чтоб людей не смешить. Сестрица Дая, правда, слыша такие разговоры, после говорила чтоб я не слушала эти глупости — мол, родные для чего-то меня обманывают. Ну, и кто из них прав? Хотя, если честно признаться себе, все же я считала себя привлекательно женщиной. Может, конечно, я себе и льщу, но мужчины на улицах (а особенно проезжие) частенько провожают меня долгими взглядами. Верно и то, что Эри — моя двоюродная сестра, и я в детстве были очень схожи на лицо. Но та (не знаю, какова она сейчас) в юности была собой хороша необыкновенно. Неужели верны слова ведуньи о том, что мы с ней, с первой красавицей столицы, похожи и сейчас? Что же тогда Вольгастр так легко сменял меня на другую? Не в красоте, видно, дело… Так, о бывшем женихе думать не надо…

Самое интересное: большинство местных жителей светловолосые и голубоглазые. Такими же были и матушка, и бабушка, да и тетушка немногим от них отличается. А вот мы: и я, и Дая, и Эри — мы все уродились чуть иными. Говорят, кто-то из дедов был темноватый. Сердцеед, по воспоминаниям, был еще тот!

Что я ненавидела — так это свои руки, вернее, кисти рук. Они постоянно болели — натруженные, раздавленные от работы, вечно покрасневшие, распухшие от бесконечных игольных уколов да от постоянного мытья, стирки, копания в земле, ухода за животиной, уборки в хлеву… Оттого-то я и старалась их постоянно прятать под длинными рукавами, чтоб людей не пугать. Видела однажды, как Вольгастр брезгливо поморщился, глядя на них. Как я завидовала поселковым девушкам с красивыми пальцами! Пусть и у них руки были натружены, но не до такой же степени! Марида постоянно приводила в порядок мои руки, однако этого хватало ненадолго. Через короткое время все повторялось, и я снова шла к ней с теми же бедами: нарывы от уколов иглой, сбитые ногти, болезненные трещины, раздутые пальцы. Правда, Марида утверждала, что стоит мне дать своим рукам роздых и несколько дней покоя, как они станут такими же, как у остальных: пусть натруженными, но не красными и распухшими! Увы, но покоя мои руки так и не получили. Отдых — это, конечно, хорошо, только вот работать-то кто будет? Семью содержать? За матушкой ухаживать? Сестрица ничего не умеет, а ее бездельник даже пальцем не шевельнет!

Усмехнулась, вспомнив свою давнишнюю детскую мечту: мне всегда хотелось носить на пальце перстенек, такой же красивый, какой был на пальце у матушки! Тот перстень передавалось в нашей семье из поколения в поколение. Золотая полоска, напоминающая свернутый стебелек вьюнка… Говорили, что какой-то наш предок привез это кольцо из дальних заморских стран. Может, тот перстенек не стоил уж очень дорого, но был на редкость красив и мне нравился. Сейчас, после смерти матушки, его носила сестрица.

Ну, раньше мне было строго-настрого запрещено даже смотреть на украшения (бабушка твердила: да кто ты, мол, такая, дрянь и бездельница, чтоб тебе еще и золото на себе носить?!), а потом уже на мои раздавленные постоянной работой пальцы не налезало ни одно кольцо из тех, что лежали в шкатулке с нашими семейными драгоценностями. Я пробовала как-то примерить на свои толстые пальцы кольцо большого размера в поселковой ювелирной лавке, но лучше бы я этого не делала! Стыдно вспоминать о той картине, что предстала тогда перед моими глазами… А у юной жены Вольгастра руки наверняка красивые, с длинными тонкими пальцами… И кожа на руках куда более гладкая, приятно прикоснуться, не то что к моим грубым, в мелких трещинах и ссадинах… Эх, не стоит об этом думать, расстраиваться лишний раз!…

— Лия, ты что убежала? Из-за моего, что ли? — в комнату зашла сестрица — Да не обращай на него, на дурака, внимания — ты же знаешь, он всегда такой! Говорит не подумав, но вообще то он добрый! Лучше ответь: где ты была? Я где только тебя не искала: и на речке, и околицы — все обошла, даже на кладбище заглядывала — думала, ты там, у могилы матушки!

— Мне просто хотелось побыть одной. — Я отошла от зеркала — Иногда человеку нужно посидеть в тишине, подумать в одиночестве.

— Да уж, — хмыкнула Дая — подумать тебе надо было! Причем давно.

— Дая, как ты считаешь: может, мне стоит уехать на какое-то время?

— Вообще-то мысль хорошая… Вот только, Пресветлые Небеса, куда?

— В Стольград, к тетушке. А хочешь, поедем вместе?

— Ты что, всерьез думаешь, что тетушка нам обрадуется? — насмешливо спросила Дая. — Мы нужны ей примерно так же, как нашей собаке — стригущий лишай! Ты и одна не очень-то обрадуешь ее своим появлением, а уж если мы заявимся вдвоем!…А тем более — втроем, я же замужем! А без своего мужа я никуда не поеду!

— Дая, девочка моя маленькая! — Я подошла к сестрице и стала гладить ее по голове — всегда так поступала, еще с тех пор, когда она была маленькой. — Дая, гони ты его от себя в три шеи! Ты же у меня красавица, умница! Ну, подумай сама, зачем он тебе нужен? Грубиян, хам, лодырь! Он же никого, кроме себя, не любит! Тебя ценит ниже ломаной медной монеты! Ты же с ним несчастна, малышка моя милая! У меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на ваши распри! Как он появился в нашем доме — так сразу скандалы и недовольства пошли! Что, разве хороших ребят у нас в Большом Дворе нет? Найдешь себе куда лучше этого… своего мужа!

Дая отстранилась от меня и подошла к окну. Какое-то время она молча смотрела в окно, явно собираясь с мыслями, а затем, повернувшись ко мне, заговорила, и, судя по ее тону, она была рассержена сверх меры:

— Лия, это же самое, но чуть раньше, я могла бы сказать тебе, но ведь я же к тебе со своими советами не лезла! Но уж раз ты начала этот разговор… Грубиян, хам, говоришь? А твой Вольгастр — он разве лучше? Мой хоть брякнет сразу, о чем думает (если он вообще думает, конечно!), а твой бывший как лис хитрый — словами стежки плетет, своего добиваясь. Погоди, он тебе еще плакаться начнет, что женился из-за ребенка, а любит лишь свою Лию — и боюсь, что у тебя, разини, еще может хватить ума уши развесить! Он далеко не дурак: не захочет ни платить тебе отступные, ни возвращать назад уже полученное! Говоришь, мой — лодырь? А твой что, разве не такой же? Этому кобелю Вольгастру только бы мотаться невесть где, лишь бы от дома подальше! Да если бы ты не сыпала им золото без счета (заработанное, между прочим, для нашей семьи!), так твой бывший со всей своей семейкой давно бы форсу поубавил — толку в торговле от него чуть, а гонору выше крыши! Моему хорошей еды и одежды хватает, он больше ничего и не просит, а твой на наши денежки погулял от души, да еще и семью будущей жены содержал полгода, деньги им скидывал, пыль в глаза пускал — вот, мол, какой я богатый да щедрый жених! Как ты думаешь, на чьи деньги он себе шумную свадьбу справил? А на что сейчас гуляет? На доходы от своей так называемой торговли? Да куда ему, бестолковому, столько заработать! Торговля — не его занятие, только вот до его семьи это еще не дошло! Считают, что ему или не везет, или нет удачных сделок… Неужели ты все еще не поняла, то гуляет он на то золото, что взял у тебя?

— Неправда! — закричала я, — Это неправда!

— Правда! Жаль, что ты этого еще не поняла! Мой-то, хоть и балбес, зато как мы согрешили, меня сразу в храм повел, а твой время тянул-потягивал, не хотел жену себе на шею сажать, в свободе себя ущемлять!

— Нет! Если бы не его мать…

— Никакая мать бы не помешала, любил бы тебя по-настоящему, а не на словах, или хотя бы чуть дорожил тобой. Зачем вам эта свадьба нужна? И без нее бы прекрасно обошлись! Не больно он мать спрашивал, когда все же жениться решил, хитрозадый!

— Дая!

— Что, Дая? Я сегодня, так же, как и ты, переволновалась, издергалась, могу высказать все, что на душе накипело! И все твой бывший виноват! Тоже мне, нашла себе друга сердечного! Ни кожи, ни рожи, один гонор! Мой-то хоть красавец писаный, красивей по всему свету ищи — не найдешь, душа радуется, на него глядя, а у тебя что? Да обычный мужик, глаз не на чем остановить, только и умеет, что улыбкой сиять по сторонам, охмуряя таких дур, как ты! Говоришь, я красива и при желании быстро найду себе другого? А сама разве хуже? Отчего же ты никого себе не ищешь, а? А все оттого, что мы с тобой похожи не только внешне, но и в душе одинаковы, обе как вдолбим себе в голову что-то, так нас уже не свернуть. За своего мужика, каков бы он не был, стоим горой! Так что не надо тебе меня поучать! Кое в чем в этой жизни я разбираюсь лучше тебя!

Я растерянно молчала. Меньше всего я ожидала слышать такую отповедь от младшей сестры. А та разошлась и не останавливалась:

— Лия, знала бы ты, как мне тебя жаль! Мой, говоришь, ценит меня ниже медной монеты? Зато твой бывший оценил тебя куда как высоко — опозорил перед всем поселком! Неужели раньше нельзя было как-то поговорить, объясниться? Больше двух лет тебе голову дурил! Ты всю жизнь работала, не разгибаясь, пару лет его семейку, можно сказать, содержала, на него надышаться не могла — и, думаешь, он это оценил? Ага, как же! Твою заботу воспринимал как должное. Хорошо, что у тебя хоть на одно ума хватило — ожерелье его сняла! А то я боялась, что будешь с ним носиться, как курица с яйцом, не выпуская из рук, да еще и горько рыдая при этом!

Ах, да, ожерелье! Совсем из головы вылетело! Достала его из кармана, протянула сестрице.

— Дая, сделай для меня доброе дело! Когда я уеду в Стольград, верни ему.

— А почему вернуть лишь тогда, когда уедешь? Я завтра же отнесу ожерелье Вольгастру. Ну, они у меня попрыгают! Я с них все стребую, что нам по закону положено, причем вытрясу до последней монеты! И долги заставлю вернуть!

— Дая, не надо! Я же сама давала им деньги, по своему желанию. Верни ожерелье — и забудем обо всем!

— Что!? Уж не хочешь ли ты сказать, что у него останется все, что ты ему дала?! Или что он отступные платить не должен?!

— Дая, давай забудем обо всем! Что им отдано — то я отдала по своей воле, по своему желанию, и вспоминать об этом я не хочу.

Сестрица подошла ко мне, уперев руки в бока. Она была уже не просто рассержена, но и заметно разозлена.

— Лия, я всегда знала, что ты у меня тряпка, но что до такой степени размазня вдобавок — этого даже я предположить не могла!

— Дая!…

— Что, Дая!? Заладила одно и то же: Дая, Дая, Дая! Я уже двадцать лет Дая! Не нравится это слово — размазня? Так ты такая и есть! Вспоминать она не хочет о своих должниках! Всю жизнь о тебя ноги вытирали все, кому не лень! Одна наша бабка чего стоила, упокой Темные Небеса ее грешную душу! О мамаше твоего благоверного я вообще промолчу! Та считает, что у нее день не удался, если на тебя не порет, душу не отведет! Нет, ну надо же до такого додуматься — простить все своему бывшему, позволить оставить нас без денег, да еще и изображать при этом благородство! У тебя с головушкой все в порядке? Или после сегодняшнего тебя лечить надо? Похоже, без долгого лечения здесь не обойтись… Ты хорошенько вдумайся в то, что только что сказала: просишь вернуть Вольгастру назад его подарок, и предлагаешь оставить бросившему тебя жениху все, что было отдано и ему, и его семейке, при всем этом ты не требуешь отступных! Наверное, это самая выгодная сделка твоего благоверного в жизни. Единственное, что он тебе подарил за все эти годы — белое ожерелье невесты. И больше ничего! Ты же, размазня, за это ожерелье бесплатно работала на их семью, да еще и деньги носила туда без остановки! Думаешь, я не знаю, или хотя бы, примерно не догадываюсь, сколько туда ушло? Ой, и много! Очень много! Очень и очень много! Я даже довольно точно знаю, сколько. Никак боишься законными требованиями обидеть своего бывшего? Он еще, не приведи Темные Небеса такой страсти, узнав, расстроится!

— Дело не в нем! Просто хочу побыстрее забыть об этой истории!

— Ничего, кое о чем можно помнить и подольше! Причем не только можно, но и нужно! Объясняю тебе то, о чем ты должна была сообразить раньше меня: за расторжение помолвки положено платить отступные, причем платит виновная сторона. Если ты ничего не потребуешь с Вольгастра, то народ будет думать, что в вашем разрыве есть немалая часть и твоей вины! Раз ты простила ему все долги, ничего не требуешь себе из того, что тебе положено по закону, значит в чем-то виновна именно ты, заплатив им таким образом за молчание! Вот тогда Вольгастр будет доволен! А уж как его семейка счастлива — и не высказать! Да одна одежда, что ты им надарила, стоит очень больших денег! Ох, как они сегодня выхаживали в сшитых тобой нарядах! Новые родственники, хоть Вольгастр и одел их во все новое, смотрелись по сравнению с ними, как серые мыши!

— Дая, — перебила я разошедшуюся без меры сестрицу, — а от них… я имею в виду семью Вольгастра, к нам никто не заглядывал? Ничего не просили передать?

— Да с чего бы это? Неужели тебе еще может придти в голову такая дурная мысль, что от той семейки хоть кто-то может подойти к нам с объяснениями или извинениями? Да выкинь ты такую глупость из своей пустой головы раз и навсегда! Они и от меня шарахнулись, как от зачумленной, когда я заглянула к ним, разыскивая тебя! Знаешь, почему мой обормот так рано домой вернулся? Он, балда такая, покатил к ним на праздник — ведь свадьбы обычно гуляют всем поселком. Так вот, его там совсем не ждали. Вернее, его ждали, да только для того, чтоб просто выставить вон, без разговоров, как нежеланного гостя. А вот уж этого, — сестрица мстительно прищурила глаза, — уж этого — то я им никогда не прощу! Они у меня еще попомнят и тебя, и свою свадебку, и моего выгнанного мужа!

Ах, Дая, Дая, девочка моя милая! Ну как мне сказать тебе, что я не хочу никому ничего доказывать, ни от кого ничего не получать, ни самой быть никому ничего не должна? У меня одно желание — забыть обо всем, что случилось, и чем быстрее, тем лучше! Воспоминания причиняют боль, и постоянно ворошить открытую рану — это далеко не лучший способ излечения.

— Дая, — я старательно подбирала слова — Дая, девочка моя, давай постараемся забыть обо всем, что произошло сегодня! Да пропади оно все пропадом: и деньги, и подарки, и обиды! Что отдано, то отдано, и не будем об этом вспоминать! Если им все полученное принесет счастье — хорошо, а если нет, то так угодно Великим Небесам! Зачем множить ссоры? Я не хочу ничего требовать от семьи бывшего жениха! А уж тем более, если ты вздумаешь обращаться к закону, не хочу выставлять перед всеми свою жизнь, жаловаться и плакать! Вольгастр счастлив — и хорошо! Не скажу, что мне это нравится, но тут уж ничего не поделаешь! Люди все время о чем-то и о ком-то говорят, и на это не стоит обращать внимание. И уж если я попыталась перешагнуть через свою обиду, (хотя сделать это мне бесконечно тяжело), то тем более это следует сделать и тебе!

Сестрица внимательно посмотрела на меня, затем положила свою руку мне на лоб, недоуменно пожала плечами.

— Надеюсь, что никто, кроме меня, этой глупости не услышит. Подумают про тебя невесть что! Или ты решила стать прихожанкой храма Любви и Всепрощения? И то, что я от тебя сейчас услышала, это их последняя проповедь? Так вот, мне эти пустые сказки о всеобщей любви и полном всепрощении совсем не интересны! Если я захочу узнать, о чем говорят в своих речах храмовники, то просто куплю свиток с заповедями. Чтоб посмеяться! Лия, если ты и правда думаешь то, что сейчас мне сказала, то у тебя сегодня явно что-то произошло с головой! Хватит изображать передо мной невероятное благородство! Или ты надеешься, что, услышав о такой неслыханной щедрости, Вольгастр к тебе вернется? Как же! Размечталась! Прибежать то он прибежит, да только для того, чтоб еще раз карман подставить — такой дуры ему больше нигде не найти, даже если день и ночь искать будет! Простит она ему все!…

— А почему нет?

— Что? Моим мнением обо всем этом ты поинтересовалась? Так вот — я против этих сопливых всепрощений, которые непонятно отчего пришли тебе в голову! Если нравится изображать перед всеми тряпку — это твое дело, но есть еще я, а уж я-то, в отличие от тебя, никак и никому не собираюсь спускать обиды! Тем более, если обида нанесена публично! Задета не только ты, но и вся наша семья. Ясно? И больше об этом я говорить не хочу! И слушать этого… ночного бреда не желаю! А вот что касается твоих речей… Завтра же я схожу с тобой к Мариде — пусть она посмотрит, чем тебе можно помочь. Корешков, травок пусть даст каких, или там заговор почитает, чтоб вся дурь у тебя из головы ушла.

Ну, как и следовало ожидать, до сердца сестрицы сейчас мои слова не дошли. Она пока слишком рассержена, слишком расстроена. Ничего, я постараюсь ее убедить позже, когда она немного остынет. И все же мне было приятно, что хоть кто-то на этом свете заботится обо мне, хотя бы таким образом. На сердце потеплело. Поддавшись порыву, я подошла к Дае и обняла ее.

— Ох и разошлась ты у меня!

— А кто о тебе, кроме меня, позаботится? — уже много мягче сказала сестрица. — Мы родные сестры, и, считай, никого на свете из родни у нас больше нет, лишь ты, да я. Ладно, давай не будем ссориться, ведь ты и сама понимаешь, что я права. Поговорим обо всем завтра, вернее, уже сегодня, но попозже. Ты явно не в себе пришла, так что успокойся, поспи, отдохни.

Я еще раз обняла Даю и вдруг заметила, что от моего прикосновения к ее плечу она на какую то долю секунды поморщилась, как от боли. Я слишком хорошо знаю сестрицу, слишком много было затрачено мной сил на ее долгое излечение, чтоб я не сумела уловить у нее малейшие оттенки нездоровья.

— Дая, что с тобой? У тебя что-то болит?

— Да с чего бы это вдруг? Со мной, в отличие от тебя, все в порядке. Так, задела случайно плечом за дверь.

Но я не стала слушать, что она говорит, а резко сдернула с ее плеча платье. Плечо Даи и часть спины были покрыты пятнами синяков.

— Великие Небеса, Дая, это что такое? Где ты так ударилась? Или, — мне вдруг пришла в голову дикая мысль, — или это сделал твой муж? Он что, тебя бьет?!

— А вот это, дорогая моя, не твое дело, — поправляя платье, отрезала Дая. — Чем мы занимаемся наедине — тебя не касается. В своей семье я сама разберусь.

Но я ее уже не слушала. Меня охватила безумная злость! Такой бешеной волны злобы я, кажется, не испытывала никогда в жизни. Муж Даи посмел поднять на нее руку! Да какое он имел право, как только мог помыслить о подобном — обидеть мою девочку!? Я в жизни пальцем не тронула сестрицу, какие бы обстоятельства не складывались у нас в семье! А он… Да кто он такой, чтоб издеваться над ней?! И она тоже хороша, молчит, ни о чем мне не говорит!…

Я вихрем слетела по лестнице, ворвалась на кухню. Красавчик сидел за неубранным столом, лениво ковыряя в зубах. Мое появление он оставил без внимания — куда интереснее было наблюдать за мухой, которая барахталась в кружке с молоком. Отчего-то эта муха окончательно вывела меня из себя.

— Ты, ты, — у меня не хватало слов, — ты — дрянь, ничтожество, ты смеешь поднимать руку на мою сестру!..

— Прекрати, Лия, — раздался голос сестрицы, — не вмешивайся! Это не твое дело!

— Это она про че? — с трудом оторвал взгляд от мухи красавчик — А-а-а, понял! Ты, вообще-то, кто такая? Ты мне че, теща? Че гавкаешь? Ты и так надоела мне до хрена великого, и живешь здесь токо потому, что я это те позволяю! Вот че, родственница, я те скажу: будешь орать, и ты огребешь полной мерой. Ясно? Я в доме хозяин! Все, заткнулись обе — не до вас! Надоели! Пшли отсюда! Ну, че не шевелитесь? Я сказал — пшли, и побыстрей! А ты, дева старая, чтоб мне отныне и слова поперек не говорила, и относилась ко мне с полным почтением, а не то в сарайку переберешься жить! А то и в хлев! Там те самое место, дура такая, сидеть и в навозе ковыряться! Ну, че стоишь, глаза выпучив, как жаба? И рот захлопни, не разевай, а не то в харю заеду. Чтоб не злила!

От вида этой наглой, самодовольной, ухмыляющейся рожи меня впервые в жизни заколотило от бешенства, которое мутной волной поднялось невесть откуда. Глаза затянула мутная пелена, перехватило дыхание, от переполнявшей душу ненависти я не могла вздохнуть… И в этот момент у меня в голове будто что-то лопнуло. Казалось, со звоном полетела в сторону тугая железная полоса, сковывающая сознание, выпускающая наружу все, что беспробудно спало много лет… Бешенство, злоба, ненависть и еще нечто столь ядовитое, чему нет названия… Теперь эти чувства проснулись во мне и требовали выхода. Ах, ты, дерьмо такое, красавчик дрянной!..

Я схватила скалку — первое, что попалось под руку, и со всего размаха врезала ему по спине. Зятек от внезапного и сильного удара настолько растерялся, что вначале даже не понял, в чем дело, и от неожиданности рухнул на пол, а позже преимущество было уже на моей стороне. Как бы он не сопротивлялся, но скалка была куда сильнее, а моя злость превосходила все мыслимые пределы. Я от всей души лупила скалкой муженька Даи, не давая ему возможности даже подняться с пола. Вся сегодняшняя обида и горечь, казалось бы, надежно загнанная в дальний угол сердца, вдруг вырвалась наружу и затопила меня с головой. Я уже не думала ни о чем, было одно желание — выплеснуть всю накопившуюся злость и обиду. Бешенство, ненависть, желание мести не уходили, а становились все сильнее и сильнее… На попытавшуюся было вмешаться Даю я так рявкнула, что она без слов отскочила в сторону. Я разошлась настолько, что в итоге загнала нашего красавчика под стол, и за горло придавила скалкой к полу.

— Запомни, — зло прошипела я ему прямо в лицо, — если я еще хотя бы один раз узнаю, что ты поднял руку на мою сестру, то это будет последний день в твоей паршивой жизни. Понятно, или еще раз повторить?

— Ты че, бешеных поганок в лесу нажралась? — прокряхтел зятек, пытаясь вздохнуть. — Или башкой обо что шарахнулась? Отпусти, стерва, задушишь!

— А ну, повтори еще раз, как ты меня назвал, — почти ласково сказала я, — повтори, и больше передних зубов у тебя не будет! Все, до последнего, вот этой самой скалкой, выбью! Ну, давай, называй!

— Да ты, никак, умом тронулась? Отпусти! — стал проявлять характер муженек Даи. — Отпусти, я сказал! А не то… Встану — все кости те переломаю! Че ты лезешь не в свое дело? Че, ты, баба, мне можешь сделать?

— Что сделаю, спрашиваешь? — Я злорадно усмехнулась. — А то и сделаю, что рядом со своим старшим братцем окажешься! Ему одному на кладбище скучно, вот по-родственному вместе лежать и будете, мне на радость! Не веришь? А зря! У меня хватит денег, чтоб нанять человека, кто сделает это быстро. Тем более, что лично мне ты никогда не нравился. Заодно и сестрицу от тебя освобожу. А уж как поселковые будут рады!.. Мне не раз спасибо скажут и в ножки с благодарностью поклонятся! Так что скажешь? Желаешь проверить?

Брат мужа Даи несколько лет тому назад украл у проезжих купцов сумку с деньгами, которые в тот же вечер все, до последней монеты, спустил на постоялых дворах. На предложение обворованных торговцев вернуть назад деньги или же отработать долг он лишь посмеялся и послал куда подальше. Купцы шума поднимать не стали, а на следующий день воришку нашли утонувшим в речке. Наша поселковая стража провела расследование, и объявила, что, дескать, никто, кроме него и не виноват — сам утонул по пьянке. Проезжие купцы выразили надежду, что впредь у нас в поселке не будет с гостями никаких неприятностей, дабы им снова не входить в излишний расход. Всем, однако, было ясно, что имели в виду проезжие купцы, и кто помог вору утопиться. По пьянке…

— Сбрендила, точно! — сбавил тон зятек. — Разоралась ни с того, ни с сего! Да ладно, делов-то!.. Договорились!

Я отпустила скалку, стала вставать с пола и услышала, как муженек Даи с ненавистью бросил мне:

— Ну, паскуда, сейчас я….

Договорить он не успел: я развернулась, и, не глядя, врезала скалкой по ненавистному лицу. Куда попала — не знаю, но под скалкой что-то хрустнуло, и наш красавчик завизжал, как недорезанный поросенок. Он закрыл лицо руками. Между его пальцами появилась кровь. Я замахнулась было второй раз, но тут кто-то перехватил мою руку. Дая… Она всю нашу свару простояла около стены, правда, безуспешно попытавшись один раз вмешаться.

— Все, хватит! — сказала она. — Пошумели — и будет! Лия, иди к себе. Здесь уже я разберусь сама.

— Но…

— Я прошу тебя — иди к себе! Ты мне только сестра, а он — мой муж, и не порти нашу с ним жизнь. Как бы ты к нему не относилась, но я и он — одна семья.

Швырнув скалку в угол, я, кипя от злости, побежала к себе. Так, похоже на то, что не нужна Дае моя защита! Я не чувствовала себя победительницей — скорее посторонней теткой, без просьбы вмешавшейся в чужие отношения и получившей за это по заслугам.

У себя в комнате я, как пойманный зверь, металась от стены к стене. Впервые в жизни меня обуяло такое неизъяснимое, рвущее на части, захлестывающее душу бешенство. Оно не проходило, а наоборот, росло во мне с каждой секундой. Нерастраченная злость просто раздирала изнутри, давила, требовала выхода. Казалось, будто внутри прорвалась плотина, и давно застоявшаяся затхлая вода хлынула наружу, сметая все на своем пути. Это была даже не злость — скорее, слепая ярость, застилающая глаза, перехватывающая горло, сводящая судорогой пальцы… Окажись сейчас здесь муж Даи или мать Вольгастра, я могла бы от распиравшего меня изнутри бешенства их просто-напросто придушить или даже разорвать на куски, не испытывая при этом ни жалости, ни сочувствия. Наверное, даже Дая не сумела бы меня остановить в моем стремлении к разрушению… Страшное, звериное желание выплеснуть накопившееся зло стало просто невыносимым, оно напирало, душило, давило, сочилось ядом. Хотелось завыть, закричать, биться головой о стену — лишь бы избавиться от того грязного, что жило в душе, не давало дышать, порождало в душе лютую ненависть…

У окна стояли высокие, тяжелые пяльцы для расшивки верхней одежды. На них я сегодня утром закончила сложную работу — расшивала золотом покрывало для храма в соседнем поселке. Как же они мне надоели, эти деревяшки! Всю жизнь, все здоровье я на них угробила! Ненавижу! Поддавшись безотчетному порыву, я схватила тяжеленные пяльцы, легко, как пустой коробок, и запустила ими в стену. Крепкие, много выдержавшие пяльцы от удара хрупнули, как тонкие щепочки, и разлетелись на куски. Я схватила те из них, что были побольше, и стала ломать их на мелкие кусочки. Крепкая дубовая древесина крошилась под моими пальцами, как трухлявое дерево. Когда же, наконец, вся моя злость выдохлась, то на полу осталась лежать куча никуда не годных щепок, которые я пинками расшвыряла по углам комнаты. И только после этого я без сил, с совершенно пустой головой, рухнула на кровать и провалилась то ли в обморок, то ли в короткий сон.

Проснулась оттого, что почувствовала — на меня кто-то смотрит. Сестрица стояла посреди разгромленной комнаты и с усмешкой смотрела вокруг.

— Ну, дорогая, ты меня и удивила! Вот уж от кого не ожидала! Я вообще не могу вспомнить случая, чтоб ты голос повышала или выходила из себя. Всегда считала, что у тебя холодная рыбья кровь, что ты будешь последней из всех, кто может потерять голову — и вдруг такое! Ну, ты сегодня и разошлась! Тебя было просто не узнать — как незнакомый человек буянит! Я даже испугалась немного — ты ли это, моя дорогая сестра? Даже будто внешне поменялась. Бедные пяльцы! Они-то в чем виноваты? Я думала, они еще сто лет простоят. Делать нечего: теперь придется тебе, Лия, для себя новые пяльцы заказывать. Надо же, а ведь они были сделаны из такого крепкого дерева! Дубовая древесина — и на тебе, вместо них осталась только куча щепок! Как же ты их умудрилась разломать? Н-да, то, что от них осталось, едва сгодится на растопку! Ох, и сил у тебя! Далеко не каждый мужчина сумеет одними руками так все переломать! Расскажи кому, что женщина сумеет устроить такой разгром — не поверят ни за что! И что на тебя нашло? Или не в себе была?

— Дая, прости, так получилось, — сказала я, не чувствуя в своем голосе даже оттенка вины. Да и не до извинений мне было: перед глазами все расплывалось, страшно болела и кружилась голова, ломало тело, саднили ободранные пальцы. На душе было гадко, как будто я сделала что-то запретное. Во рту был странный привкус. — Не знаю, что такое на меня нашло. Твой супруг, и его поведение вчера переполнили чашу моего терпения. Он жив, или помер, к моей великой радости?

— Да, вижу, ты полна раскаяния, — согласилась сестрица. — Вынуждена тебя разочаровать: муженек мой жив, но не могу утверждать, что здоров. Постаралась ты на славу. Душеньку себе отвела. Позже полюбуешься на результат своих трудов. Кстати, это было не вчера, а сегодня, с час назад. Объясни: какая это муха тебя укусила, что ты так разошлась? Впрочем, можешь не стараться, мне и так ясно: сорвалась из-за своего бывшего, так? Понимаю. Не знаю, как бы я повела себя, окажись на твоем месте. Даже не очень сержусь из-за выволочки, что ты устроила для моего охламона. Его надо было разок осадить, чтоб впредь умней был. Несколько дней посидеть дома ему только на пользу пойдет. Но давай на будущее договоримся: это было в первый и в последний раз, когда ты вмешиваешься в мои отношения с мужем. А уж тем более поднимаешь на него руку. Кажется, ты сломала ему нос. Вот это уже не лезет ни в какие ворота. Знаю, что ты не любишь моего мужа, но до тех пор, пока мы все живем в одном доме, тебе придется относиться к нему, как к близкому родственнику. Или, хотя бы, с определенным уважением….

— А он ко мне будет относиться с определенным уважением?

— Я просто прошу тебя быть умней, чем он. Ссор в нашем доме я больше слышать не желаю. Никогда не думала, что придется просить тебя о том, что ты и сама должна понимать. Во всяком случае, до твоего отъезда в Стольград постарайся быть с ним такой, как была раньше. Вежливой, выдержанной, разумной. И никаких скандалов или рукоприкладства!

— А он со мной будет вежливым, выдержанным, разумным?

— Лия, не суди его строго! Вспомни его семью! Отец — пьяница, матери было не до него, братья постоянно находят себе неизвестно каких приятелей…

— Ты хотела сказать — неизвестно какую шваль…

— Не передергивай мои слова! Где ему было набраться хороших манер? Да, он немного неотесан, но он хороший, добрый человек! И любит меня! Ты же умудрилась его смертельно обидеть! Чуть не изуродовала, а он такой красивый! Расшумелась из-за ерунды!

— Из-за ерунды?! То, что он поднимает на тебя руку, а ты терпишь побои от него… И это ты называешь ерундой?

— Тебя мои отношения с мужем не касаются! Еще раз тебе повторяю: как и что происходит между нами — не твое дело! И отныне соваться в наши отношения я тебе запрещаю! Я мужа еле успокоила. Он даже уйти хотел! Представляешь? А если он меня бросит? Я этого не переживу!

— Как же, бросит… Он же не полный дурак, чтоб уходить из нашего дома неизвестно куда. Думаешь, в кособокую избушку своих родителей заявится, туда, где нет ни крыши, ни дверей, проломлен пол, а жареная крыса на всю их пьяную семейку считается хорошим обедом? Ага, уже побежал в тот милый, уютный дом! Да и кому, кроме тебя, такое добро надо? Даже если в чью-то дурную голову внезапно придет такое странное желание — переманить твое сокровище себе, то его быстро вернут назад, не сомневайся. Еще и упрашивать будут, чтоб взяли…

— Лия, я тебя не узнаю! Что с тобой приключилось? Ты никогда со мной так не говорила! И не вела себя так! Да еще умудрилась вспомнить эту ужасную историю с его братом! Послушай, неужели ты действительно можешь так поступить?

— Как именно?

— Нанять убийцу! У меня это просто в голове не укладывается! А ведь ты говорила серьезно, не просто так хотела припугнуть… Да как у тебя язык повернулся произнести подобное?! Это все Вольгастр виноват со своей внезапной свадьбой! Вот кого убить мало!

— Успокойся, Дая, не переживай так, — собравшись с силами, я приподнялась и села на кровать. — Ладно, постараюсь не ссориться с твоим ненаглядным. Мы и раньше недолюбливали друг друга, а сейчас, думаю, нам с ним вообще будет крайне сложно ужиться вместе. И еще: раз у нас в семье произошел такой скандал, и в этом есть моя немалая вина, то я решила — при первой же возможности попытаюсь уехать в Стольград. Договорились?

— Ты меня не поняла! Я тебя вовсе не гоню, а просто…

— Сестрица, я понимаю, что после сегодняшнего мое присутствие здесь будет лишь раздражать твоего красавца. Он ведь что-то тебе сказал про это, так?

— Ну, — сестрица замялась, — он просто очень рассержен, но это пройдет. Только не обижайся, но ты долго не тяни с отъездом. Ладно?

Похоже, дожила-таки до светлых дней! Как я понимаю, супруг Даи, оскорбленный за поругание своей сказочной красоты (положа руку на сердце, все же следует признать, что он красив необыкновенно), больше не желает видеть меня в нашем доме. А глупышка-сестра не знает, как ей и мужа сберечь, и меня не обидеть.

— Хорошо, сестрица, если дело обстоит так, то постараюсь собраться по возможности побыстрей. Да и мне с твоим разлюбезным встречаться лишний раз не очень хочется — уж очень мы разные. Все, не сердись, и прости меня за то, что я тебя так расстроила.

Это уже прозвучало куда искреннее. Сестрица облегченно улыбнулась, и пошла к дверям. Ну, ее можно понять — кому нравятся конфликты в семье? А уж тем более никому не нужны скандалы между близкими родственниками.

— Да, сестрица, — спросила я Даю, — как там мой Медок? Я ж его так и не видела с вчерашнего дня.

С того дня, как я купила коня — несостоявшийся подарок Вольгастру, я настолько привязалась к Медку, что баловала его не меньше, чем баловала бы ребенка. Я навещала коня сразу же, как у меня выпадала свободная минутка. Самое интересное, что старый Лорн также привязался к моему медовому коню. Старый солдат с тех пор дневал и ночевал в нашей конюшне, ухаживая за Медком. Он очень гордился тем, что сам помог мне его купить. Старик даже ревновал коня ко мне. Вчера я видела Медка лишь утром. Надеюсь, вечером с ним ничего не произошло.

— Да, насчет Медка я тоже хотела с тобой поговорить, — вернулась ко мне сестрица от дверей. — Когда ты уедешь, что мне с ним делать? Продать, или я могу его мужу отдать?

— Нет! Об этом не может быть и речи! Если я уеду, то Медка возьму с собой!

— Да зачем он тебе в столице? Не думаю, что тетка пустит тебя к себе жить. Ни ты, ни я ей не нужны. Подумай сама: зачем столичным жителям нужны такие лапотники, как мы? Неизвестно, куда будешь устраиваться на жилье, где искать работу. Конь в этих условиях явно будет обузой. Да и расходы лишние. А моему мужу Медок так приглянулся!

— Ну, насчет тетушки еще неизвестно — все же мы родственники, кроме нас у нее никого из родни нет. А насчет Медка и разговоров быть не может — я беру его с собой!

— Ладно, обсудим это позже, — сестрица чмокнула меня в щеку. — Сейчас из-за этого ругаться не будем. Все, пошла, посплю часок.

Сестрица ушла, и мне поневоле пришлось вставать, тем более, что это и так уже давно надо было сделать. Домашние дела никто не отменял, пора было приниматься за работу, да и в своей комнате следовало убрать последствия недавнего срыва. Вон, обломками весь пол усыпан…

Наводя порядок и рассматривая валяющиеся щепки я лишь головой качала. Раздавить пальцами дубовую древесину!.. Никто не поверит, услышав подобное, да мне и самой не верится! Однако мелкие щепки говорят об обратном. Если принять во внимание то, что мне рассказала Марида, то от меня подобного вполне можно ожидать… Пресветлые Небеса, как хорошо, что сестрица не стала заострять на этом свое внимание!

И все же первым делом я сбегала в конюшню. Медок спокойно стоял в своем стойле, а рядом, на куче душистого свежего сена, похрапывал Лорн. Нашего скандала он, очевидно, не слышал — об этом говорила пустая бутылка из-под крепкого вина, валявшаяся рядом со старым солдатом. Я обняла Медка за шею. В последние дни, стоило мне придти к нему, как совершенно непонятным для меня образом он всегда помогал мне успокоиться. Вот и сейчас, прижавшись щекой к его теплой шелковистой коже я чувствовала, как уходит из меня усталость и раздражение. Медок косил на меня своим лиловым глазом, и мне казалось, что он берет на меня часть забот.

Потом начиналось обычное утро. Подоила коров, выгнала их к пастуху. Загон с овцами, хлев со свиньями, две другие лошади, птичий двор с курами, утками, индейками — все требовало заботы. Напоить, задать корма, убрать за животными и птицей. Полила огород, натаскала из колодца воды в опустевшие бочки, навела порядок в доме. Конечно, опять никто кроме меня в доме ничего не убрал. Растопила печь, поставила тушиться мясо с овощами, сварила кашу, поставила томиться молоко и варить творог, стала запекать баранью ногу — зятек отсутствием аппетита не страдал. Подошел проснувшийся Лорн, накормила его завтраком, поговорили о Медке. Старый солдат опять пошел к моему коню, а я направилась в огород. Пока не наступила дневная жара, надо успеть прополоть грядки с луком. Управилась до полудня.

И все утро, все время в голове вертелся наш вчерашний разговор с Маридой насчет бабушки и тетушки. Дело было еще и в моем странном состоянии. Этот ночной приступ неизъяснимого бешенства… После того короткого полусна-полуобморока во мне что-то изменилось. Странное состояние… Прежде всего, мне совсем не хотелось работать. Не стоит улыбаться. Если вместо того, чтоб выпалывать мокрицу, я то и дело останавливалась, чтоб полюбоваться сверкающими на молодой траве капельками утренней росы, или отвлекалась, чтоб поглядеть на птиц, бесконечно снующих под крышей дома… Странно и непонятно. Никто из поселковых просто не поймет моей внезапной блажи…

Такое отторжение от работы со мной произошло впервые за многие годы. Казалось, что неожиданно я проснулась после многолетней спячки, как будто раньше, все эти годы, жила под незримым гнетом. Словно мой разум освободился от оков, и сейчас я смотрела на окружающее другими глазами. Мир казался ярче, исчезла многолетнее чувство подавленности, постоянной вины, желания угождения людям. Больше всего мне хотелось бросить все и уйти отсюда подальше, в мир, лежащий за пределами нашего поселка.

Пресветлые Небеса, ненавижу эти грядки, с души воротит при одной мысли о вышивке, чуть ли не тошнит от сознания того, что надо работать по дому… Как хочется оказаться далеко, не видеть надоевшие лица, не слышать опостылевших разговоров! И до боли в сердце хочется, чтоб над головой постоянно было чистое небо, чтоб шла, куда захочу, и чтоб делала бы я лишь то, что пожелала… О Великие Небеса, если старая ведунья меня не обманула… Если она сказала мне правду… Если это так, то как, как могли мои родные так поступить со мной?! В голове не укладывается… Мой срыв, произошедший сегодняшней ночью, говорит о многом… Вот скажите мне, многие ли из людей, пусть даже в порыве бешенства, в состоянии пальцами крошить крепкую дубовую древесину? Вот то-то и оно…

С улицы долетел далекий звон. На площади охрана бьет в колокол. Полдень. Как я не отвлекалась, но все же сумела вовремя управилась с прополкой. Скоро ко мне должны подойти за готовым заказом, об этом мы договорились еще пару седмиц назад. Долго, тщательно мыла руки. Когда берешься за работу с шитьем или за готовую одежду, то руки должны быть чистыми.

У себя в комнате постояла перед зеркалом. Да, Марида права — на висках появились заметные полоски седины. Но вот то, что с вчерашнего вечера на правом виске вдобавок появилась глубокая царапина — это новость. Похоже, не только я вчера зятя скалкой отходила, но и зятек, обороняясь, дал сдачи, а в пылу борьбы и не заметила. Может даже сама задела себя же, когда громила пяльцы… Теперь это уже не важно. Хуже другое — царапина чуть припухла, воспалилась. Нет, в таком виде людям показываться нельзя — и без того разговоров по поселку про мою несостоявшуюся свадьбу сейчас идет сверх меры, а уж с этой царапиной!..

Раньше с прической я никогда не заморачивалась — просто убирала волосы в узел на затылке. Сейчас их пришлось распустить, и, немало помаявшись, я сумела сделать себе на голове нечто новое, исхитрившись уложить волосы так, чтоб не видно было этой царапины. Неожиданно результат мне понравился. Захотелось еще что-то изменить. А если… Что я, хуже других?

К нашей с Вольгастром свадьбе для его многочисленной родни я накупила множество дорогих тканей и из нее нашила гору одежды — родственников жениха невесте положено одаривать. Почти все из них специально приходили, некоторые даже приезжали из других поселков, уточняли, какую бы именно одежду они хотели получить ко дню торжества, из какой ткани, какую вышивку, какое следует нашить кружево, мех или украшение. Изготовленная мной одежда ценилась дорого и, понятно, что каждому хотелось получить в подарок по-настоящему дорогую и красивую вещь… Сколько же я тут труда положила, на изготовление этих подарков…

Ладно, дело прошлое… Попытаюсь отыскать среди этой горы одежды платье для себя. Кое-что из этого вороха готового платья мне явно подойдет. Покопавшись, я вытащила из сундука шелковое платье нежно-изумрудного цвета, с затейливой вышивкой в виде цветов ромашки и золотых лютиков. Для летнего дня оно подходит как нельзя лучше, хотя, на мой взгляд, было излишне нарядным. Это платье я сшила специально для одной из сестер Вольгастра; у нас с ней был и одинаковый рост, и даже фигуры были схожи. Честно говоря, мне было жаль, что платье ей не достанется — эта женщина мне всегда нравилась. За время, пока я была невестой Вольгастра, мы с ней стали чуть ли не подругами. Уже было решено, что она на нашей свадьбе будет главной подружкой невесты. Для того и платье шилось… Для нее в ближайшее время уже собиралась кроить и другой наряд, на второй день свадьбы… Ткань подходящую присматривала… Дружба дружбой, а про женитьбу брата она мне не сказала ни слова. Впрочем, это понятно и вполне объяснимо: ей ведь без разницы на ком именно женится брат. Главное — лишь бы ему с молодой женой было хорошо, и чтоб жили они душа в душу… Так, об этом не вспоминать!..

— Лия, — раздался снизу голос сестрицы, — Лия, к тебе пришли.

Ага, заказчики уже заявились. Жена старосты нашего поселка со своей долговязой дочерью. Конопатая девица осенью выходит замуж и о свадебном платье побеспокоилась загодя. Прихватив готовый заказ, я спустилась вниз. В меня впились три пары глаз. Если Дая и была удивлена изменениями в моей внешности, то вида не показала. А вот жена старосты и ее рыжая дочь… Они явно ожидали увидеть меня с распухшим от слез лицом, чуть живую от горя. Ну, с этим вы, голубушки, опоздали — вчера надо было любоваться! А вот мои новая прическа и платье — о, они произвели на них должное впечатление!

— Лия, как ты хорошо выглядишь! — с каким-то даже возмущением заявила старостиха. — Прямо в лучшую сторону изменилась со вчерашнего дня! За один день похорошела — иначе и не скажешь! А какое платье! Глаз не оторвать!

— Да-а, красивое платье! Убиться, до чего оно мне нравится! Прям как на высокородную сшито! А чего это ты раньше такие не носила? — замотала головой ее рыжая доченька. — Постой, вроде одна из сестер Вольгастра говорила, что ты ей шьешь к свадьбе, ну, к той, которая не состоялась, зеленое платье, и ромашками его расшиваешь. Это оно? А лютики — они что, золотом вышиты? У, блин, и точно — золотой нитью! Ну прям как живые!

Ах ты, вобла сушеная! Не ожидала от тебя такой проницательности, хотя тактичности тебе явно не хватает. Мать хоть и шикнула на нее для вида, а ответа моего ждет, растопырив уши.

— Оно и есть, — развела я руками. — Правда же, оно мне идет? И цвет мой, и сидит неплохо. Одежды на родню Вольгастра я нашила много, а теперь куда ее деть? Не им же нести, как поздравление к свадьбе! Смею надеяться, что новые родственники моего бывшего жениха одарили их куда лучше меня.

— Во, блин, как не повезло ей, сестрице Вольгастра! — ехидно ухмыльнулась рыжая. — Во подкинул братец подарочек! Где она еще такое возьмет? Хвасталась всем еще зимой, что ты ей красивое зеленое платье как подарок к свадьбе шьешь! Во облом какой она огребла! Если узнает, что ты сама в нем ходишь, то локти себе кусать начнет! А ведь сказано же было ей, вороне: образумь братца, а она… — и тут девица заткнулась, получив тычок в бок от мамаши.

Конечно, мне бы следовало промолчать, но я не сдержалась. Прямо как за язык дернули.

— И что же она ответила? Хотите, попытаюсь угадать? Одно из двух: или, мол, пусть брат сам выбирает ту, что по сердцу, или что он и сам, без чужих советов знает, как ему поступить.

— Что-то вроде того… — фыркнула девица. — Но подарки для новой родни уже покупали заранее. Еще по весне. Так что у них все загодя было решено… А ты что, и правда ни о чем не знала? Ну, ты, блин, и разиня!

И верно, разиня… Ох, Марида, и тут ты была права. Никому из родни Вольгастра не хотелось открывать мне правду. Решили просто: он сам в наших отношениях разберется, а до той поры голову себе лишней заботой можно не забивать.

А раз подарки по весне закупать стали, значит… Значит, мне стоит посмотреть правде в глаза и смириться с тем, что последний раз, по весне, ко мне Вольгастр заходил вовсе не свидеться, а за деньгами на собственную свадьбу. Наглость, конечно, несусветная! У них в торговле что, дела настолько плохи, раз он на подобное решился? Или считает, что все это в порядке вещей? А может, все куда проще: за эти два года он настолько привык к тому, что я беспрерывно снабжаю его деньгами, что обходиться без них ему стало сложновато? А на свадьбу, да еще с размахом, денежки ой как нужны!

Вообще-то цена подарка родственникам на свадьбе особого значения не имеет. Можешь новых родичей хоть крючком рыболовным одарить, хоть браслетом золотым, хоть клубком ниток. Да хоть корзиной яблок, наконец! Важен сам факт подарка. Жених дарит подарки родственникам невесты, ну, а невеста, естественно, родне жениха. Это как бы знак соединения двух семей. Подарки дарятся в основном недорогие (извините, на всю родню денег не напасешься!). Это только я решила осчастливить семью Вольгастра, чтоб не очень кривились, что, мол, невеста уже в возрасте.

— Да уж, они, эти новые родственники, одарили семейку Вольгастра! — фыркнула старостиха. — Смех один! Мать жениха — платком, отца — уздечкой, а остальных родственников вообще ничем! Считают, что это их должны подарками да благодарностями осыпать беспрерывно! Такое, мол, счастье несказанное Вольгастру досталось, что он всю родню молодой жены до старости должен кормить-поить и чуть ли не на руках носить! А про свадебный поясок, что молодая жена мужу подарила, я вообще промолчу! Позорище! Срам! Хуже на моей памяти не было! Я б такое постыдилась людям показывать! У молодой жены руки, похоже, не из того места растут, откуда положено! И вообще, свадебка была еще та! Приехала вся родня невесты, вплоть до самых дальних родственников. В свадебный поезд еле все уместились. Со стола сметали угощение, как из голодного края приехали, да постоянно приставали к Вольгастру и его родителям с просьбами купить да подарить им то одно, то другое! Родители Вольгастра к концу застолья вовсе не выглядели веселыми. Скорее растерянными и озадаченными. А что касается молодой жены… Вольгастр, должна тебе сказать, на нее не надышится. Что она не попросит — рад в лепешку расшибиться, а исполнить любой ее каприз. Не обижайся, Лия, но должна тебе сказать, что все наши поселковые мужики от молодой жены Вольгастра пришли в свинячий восторг. У них только и разговоров: ах, какой ягненочек, ах, какая милая деточка, ах, какая красавица, ах, как Вольгастру повезло!.. Тьфу! А женщины говорят другое — кривляка! Но далеко не дура! Хорошо знает, что ей от жизни надо. Очень умело изображает из себя робкое, невинное создание. Хотя пятый месяц и невинность как-то плохо сочетаются между собой.

— Ну, уж тут я не судья, — развела я руками. — Супругу Вольгастра и их новую родню не видела, а если честно, то и видеть особо не желаю, да и говорить о них не хочется. А что касается изготовленной одежды, то, что из нее придется впору — заберем себе я и Дая, а оставшееся увезу в Стольград. Там и продам.

— Ты что, уезжать собралась?

— Да, надо бы съездить, тетушку навестить и сестру двоюродную, на ее дочек посмотреть. Девочки уже большие, а я их ни разу не видела. Ну и, конечно, покупателя найти на одежду и кружева. У нас в поселке такую гору тряпок быстро не продашь, да и цену в столице можно взять повыше.

— А как мое свадебное платье? — вмешалась в разговор девица.

Я молча протянула ей сложенное платье, и, развернув его, девица издала счастливый вопль. С ее рыжими волосами, яркими веснушками и розовой кожей молочного поросенка притащить на свадебное платье ткань ярко-красного цвета, да еще заказать сделать вышивку на ней яркими бабочками — глупость несусветная! Смотреться оно будет так, что лучше и не начинать шить! Переубедить ее сменить цвет платья я никак не сумела. Чтоб хоть каким-то образом выйти из положения, мне пришлось дополнительно расшивать весь верх платья зелеными листьями — этот цвет как нельзя лучше оттенял кожу и волосы рыжей девицы, а заодно пустить такой же узор из листьев по рукавам и подолу. Вдобавок сплела на ее пустую рыжую голову кружевную шаль зеленого цвета, состоящую из таких же листиков, как и те, что были вышиты на платье. Ну, а бабочек, без которых ей так не хотелось оставаться, пришлось вышить по низу подола и кое-где между листочками.

Пока девица примеряла платье, ее мамаша просто засыпала меня самыми разными вопросами, ожидая услышать жалостливые стенания. А вот не дождешься! Лучше погляди на свое чадо, как она, повизгивая от удовольствия, вертится перед зеркалом. На ее доченьке платье и шаль смотрелись, против ожиданий, очень неплохо. Да уж, сколько я провозилась, подбирая нужный оттенок зеленого цвета, такой, чтоб хорошо смотрелся на красной ткани, и чтоб подходил к коже и волосам этой конопатой — об этом лучше промолчу!

— Вот, — заявила довольная девица, — я же сказала, что красный цвет мне пойдет! А вы со мной спорили, не верили! Ну, кто из нас был прав, а? Хотя вообще-то я не такое платье хотела, и заказывала совсем другое, но и это мне нравится… Дая, а где же твой муж?

— Да приболел он, — с милой улыбкой ответила Дая.

— Жаль, — искренне вздохнула девица. — Вот бы он на меня посмотрел сейчас…

Так, еще одна поклонница мужа Даи объявилась. Ох, милая, отдала бы я его тебе, да еще и приплатила вдобавок, но боюсь, что разочаруешься в нем уже к концу сегодняшнего дня. Да и мама твоя от такого зятя шарахнется, как от заразы.

Уходили заказчики от нас весьма довольные. Перед этим жена старосты заявила мне:

— Лия, а ведь я к тебе еще и с поручением!

— С каким? От кого?

А у самой в голове, несмотря ни на что, одна мысль — неужели Вольгастр просил что-то мне передать? Дая, кажется, подумала об этом же.

— Лия, — начала старостиха, — Лия, ты теперь свободна. И не расстраивайся. Вольгастр пальца твоего не стоил. Никак в голову не возьму, что ты в нем нашла! Да таких женихов на рынке в базарный день пучками по дешевке продают, да еще и скидку сделают, лишь бы забрали поскорей! А вот брат мой старший куда больше тебе подходит! И умный, и серьезный, и при деньгах. Сама знаешь, что давно ты ему по сердцу. И не сомневайся — уж он только одну тебя любить будет, на сторону не пойдет. Кроме тебя — ни на кого и не взглянет! Да и все разговоры у него — только о тебе! Уж который год о чем бы мы с ним не говорили, какая бы беседа ни была — он любой разговор на тебя сводит, и вечно говорит одно — лучше и красивей Лии женщины на всем свете не отыщется! То, что он тебя годами постарше будет — так это даже хорошо! За мужем в возрасте будешь как за каменной стеной! Для примера вспомни хоть сестру свою двоюродную, Эри! Муж куда старше, а как хорошо живут! Ее мать зятем не нахвалиться… А уж какой брат у меня хозяйственный да состоятельный — в его доме ни в чем недостатка нет! Как сыр в масле кататься будешь! Ты только согласись — сейчас же к тебе сватов пришлем! Можем даже сегодня!

Пока гостья расписывала достоинства своего брата, я едва сдерживала смех. Тоже мне, жених выискался! Втрое старше меня, четверых жен пережил, имеет два десятка детей самого разного возраста, да внуков без счета. И по сей день этот весьма потрепанный жизнью орел все еще успокоиться не может: при встречах со мной он всегда приглаживал остатки волос на голове, втягивал огромный живот и старался улыбаться так, чтоб были видны все оставшиеся зубы в количестве пяти с половиной штук. Надо бы гостье как-то помягче объяснить, что дедуле давно пора угомониться и беречь последнее здоровье, а не то старостиха — бабонька вредная, и за обиду, нанесенную любимому старшему брату, может наделать много мелких пакостей.

Выручила сестрица. Сделав скорбное лицо, она сказала:

— Увы, пока и разговоров о сватовстве быть не может! И дело не только в том, что твой брат значительно старше Лии. Такой же ответ получит любой, к сожалению. Беда в том, что жениться то ее бывший женился, а помолвку с Лией так и не расторг!

— Как?! — вытаращила глаза гостья. — Он же всем говорил, что вы этот вопрос полюбовно разрешили между собой, да вот только Лия с произошедшим смириться никак не хочет.

Ну, Вольгастр, ты, оказывается, сказочник еще тот! Со вчерашнего дня передо мной постоянно открываются твои новые и новые достоинства…

— Ах, вот даже как! — протянула сестрица. — Ну, и где же в таком случае хоть один сторонний свидетель? Бывший жених Лии всех, похоже, в обман ввел, чтоб не платить ничего! У него, судя по всему, с этой свадьбой за душой ничего не осталось — все выложил. Да еще, как я слышала, он в долги без счета влезать стал! Ну, это его дело, а нам-то как поступать прикажешь? Сестра не может вести разговор о другой свадьбе, коли предыдущая помолвка не расторгнута! Если их семейка ни во что не ставит законы, то моя сестрица их соблюдает.

Ох, Дая, ну ты и молодец! Вывернулась! А ведь верно: по закону я, или мой ближайший родственник (у меня — Дая) должны объявить о своем согласии с разрывом помолвки, и об отсутствии претензий к бывшему жениху; или же свидетели (не имеющие отношения к семье Вольгастра, но уважаемые люди) подтверждают, что помолвка расторгнута в их присутствии. Иначе даже совершенный брак может быть признан недействительным. Были уже подобные случаи, и не раз… А найти свидетеля, подкупив его — э, нет, таких желающих обычно не находилось ни с той, ни с другой стороны! Дело в том, что богиня семьи и любви, пресветлая Иштр, жестоко наказывает за такие проступки. Кару за ложь нес как так называемый "свидетель", так и те, в пользу кого он свидетельствовал. Ох, дорогой мой Вольгастр, чем ты вообще думал, принимая решения!? Ведь заяви я сейчас при всех, что помолвка не расторгнута, да докажи это — и придется отправляться твоей молодой жене вместе со всей своей родней назад, в свой старый поселок… А что тогда о тебе станут говорить в вашем купеческом союзе — о том я даже думать не хочу! Там на многое смотрят сквозь пальцы, но к таким вещам, как неисполнение обязательств или обман — к этому относятся более чем серьезно! А уж если то и другое вместе!.. Во всяком случае, Вольгастр, твое слово обесценится до предела, и никто из серьезных людей дела с тобой иметь не пожелает!

— Здравствуйте! — раздался голос от порога. Наша местная сваха. Этой-то что надо? Тем более, что на нас она дулась — и я, и Дая обошлись при выборе женихов без ее услуг. — Дая, ну ты все хорошеешь, хотя лучше уж, кажется, и некуда! А Лия-то, Лия — ну, она просто расцвела с вчерашнего дня! И так красавица была, а сегодня от нее и вовсе глаз не оторвать! И правильно, нечего горевать, да и было бы о чем, или о ком! На такой товар купец всегда найдется!…

— Тебе чего надо? — взвилась старостиха.

— Я к Лиюшке, к красавице нашей! Как прослышали люди, что жених ее бывший задурил, не оценил такой клад бесценный, что ему достался, так сразу ко мне и кинулись — помоги, мол, счастье наше составить, не дай пропасть во цвете лет!.. С новостями я к тебе, Лиюшка! Женихи-то уж к тебе чуть ли не в очередь под окнами выстраиваются! Считай, наперегонки ко мне бегут, а ты уж сама выбирай себе добра молодца по сердцу!

С большим трудом удерживая смех, я встала, махнув рукой — разбирайтесь, мол, с сестрицей! — и побежала к себе наверх. Отсмеявшись, я была вынуждена признать правоту Мариды и здесь: стоило умереть матушке, выйти замуж сестрице, — и внезапно оказалось, что я нахожусь далеко не на последнем месте в списке невест нашего поселка. Как там говорила мать Вольгастра? "У нее на шее семья камнями висит". Эх, женихи, где же вы все раньше были? Один нашелся, да и у того был свой интерес…

— Ну, Лия, прими мои поздравления, — посмеиваясь, ко мне в комнату зашла Дая. — Сваха пришла сразу от двоих — мельник и хозяин ювелирной лавки. Послушай моего совета: выбери мельника. Во-первых, красавец, во-вторых, давно по тебе вздыхает, в-третьих, молод и не сразу рассыплется, как брат старостихи… Хозяин ювелирной лавки тоже человек неплохой, и тоже давно с тебя глаз не сводит, да уж больно невзрачный и старше тебя гораздо. Впрочем, сваха намекнула, что завтра снова придет к нам — еще имеются желающие предложить тебе руку и сердце… И из соседнего поселка сваты к нам собираются… А чем это ты занимаешься?

Весь пол в моей комнате был завален одеждой, кружевами, вышивками. Я сосредоточенно вытряхивала из сундуков и коробов все скопившиеся там вещи.

— Помоги лучше мне все это разобрать. Видишь, сколько добра на продажу появилось? Здесь то, что раньше было не продано, и подарки свадебные. Сколько же труда сюда вбухано! — Я горько улыбнулась. — Отбери себе, что подойдет, а остальное аккуратненько складывай назад, в сундуки. Продам в Стольграде, когда туда поеду. Надо за все это хоть что-то выручить. Не зря же я сидела за работой дни и ночи. Деньги у нас, конечно, есть, но они рано или поздно могут кончиться. Да и за Медка я заплатила немало. Подготовлюсь к отъезду заранее, а то одни лишь Великие Небеса ведают, как оказия с поездкой подвернется. Наверное, ты права: у тебя с мужем отношения будут лучше, когда меня не будет. Молодые должны жить отдельно, третий взрослый в молодой семье всегда лишний. Сама знаешь. Надеюсь, без меня у вас все наладится. Хотя, честно говоря, уезжать мне не хочется.

Провозились мы с Даей, разбирая накопившиеся завалы, немало. К тем вещам, что она отобрала для себя, с извиняющейся улыбкой Дая взяла и кое-что из мужской одежды своему красавца, а пару рубашек и штанов я отложила для Лорна — хотелось сделать приятное старому солдату, и потом, он так заботился о Медке! Отдельно (чтоб лишний раз глаза не мозолили, и век бы их не видеть!), на дно одного из сундуков я убрала свадебные одежды, те, которые приготовила для себя и Вольгастра на первый и второй день свадьбы. Лежите как можно дальше, мои дорогие, оказавшиеся ненужными, наряды, там вам самое место. Вот уж от них-то я избавлюсь с особым удовольствием! Тем более что выручить за них можно очень даже немало! А если учесть, сколько на их изготовление ушло золотых и серебряных нитей, драгоценных камней… Да и столько души вложено было…

В сторону отложила дорожную одежду для себя. Рубашку и брюки, покрытые необычным орнаментом, я сшила из серого шелка (чтоб на ней не так заметна была пыль). Я еще недавно втайне мечтала, что после свадьбы (ну, хотя бы когда- нибудь, пусть и ненадолго!), я съезжу с Вольгастром в одну из его торговых поездок, хоть на пару седмиц оторвусь от дома. Будем мы с ним вдвоем… Ладно, не состоялась свадебная поездка, я просто уеду…

Снизу раздался недовольный голос мужа Даи. Проснулось, счастье наше несказанное! Надо же: солнце уж давно перевалило за полдень, люди с утренней работы пришли, пообедать успели, и снова разошлись по своим делам, а он лишь глаза открыть соизволил! Встрепенувшись, Дая с охапкой одежды в руках убежала к дорогому супругу, а я закончила уборку в комнате. Так, с одним делом покончено. Сейчас переоденусь во что похуже, и надо снова покормить живность, да и за два дня у нас на холоде скопилось немало молока. Пора его отправлять в маслобойку — зятек масло уписывает горшками. Да и стирки уже набралось немало…

Снова заглянула Дая:

— Лия, а где у нас хлеб? Ты что, сегодня его не пекла?

Я растерянно развела руками. Да что такое со мной творится? Уже много лет подряд раз в два дня по утрам я пеку дома хлеб, и в очередной раз должна была готовить его сегодня. Впервые за много лет из головы вылетело!

— Забыла! Что, его совсем нет?

— Ну, на обед моему хватит, а на ужин уже нет. Лия, ты сегодня, похоже, совсем не в себе? Все еще в себя придти не можешь? Надо же, про хлеб умудрилась забыть!.. Что делать будем?

— Так…. — Я лихорадочно стала искать выход из создавшегося положения. Зятек, естественно, решит, что я не приготовила ему свежий хлеб из-за ночного скандала. Вообще-то до его капризов и недовольства мне нет никакого дела, но если я что-либо не придумаю, то расстроится Дая. — Так… Сделаем вот что: я схожу на постоялый двор "У дороги". Заодно и готовый заказ хозяину отнесу, и хлеб там же куплю, чтоб нам хватило на пару дней. Или, если хочешь, сходи сама.

— Нет! — видимо, даже предположение о том, что мы, оставшись с ее мужем вместе, опять сцепимся, пугало Даю. — Лучше иди ты.

Завернув две сшитые рубашки в чистую холстину, я спустилась вниз. Муженек Даи, сидя за столом, с недовольным видом жевал мясо, отрывая его зубами прямо от запеченной бараньей ноги. Хоть бы отрезал себе кусок и положил на тарелку — так нет, выгрызал то, что ему нравилось. Бараньим жиром уже была измазана тонкая шелковая рубашка, которую Дая только что унесла из моей комнаты среди отобранных вещей. Но вот что меня искренне порадовало, так это заплывший, светящий огромным синяком глаз, отливавшая желтизной щека, да и прежде изящный нос распух, как огромная слива. Должна с гордостью признать — я не промахнулась!

— Зараза! — с ненавистью глядя на меня, приветствовал побитый красавчик. — Чтоб ты сдохла! Дая, а почему она все еще здесь? Я ж те сказал — выбирай: или я, или она! Пусть убирается из дома куда хочет, или я уйду. Под одной крышей с ей я жить не желаю!

— Можешь пойти жить в дом своих родителей. Там вообще крыши нет уже который год. И тебе очень к лицу это небольшое изменение внешности, — не осталась я в долгу. — От тебя просто глаз не оторвать, душка!

В ответ зятек схватил со стола горшок с кашей и швырнул его в меня. Я пригнулась, и горшок разбился о стену рядом со мной, заляпав все вокруг густой пшенкой с тыквой. Атмосфера снова стала сгущаться, но тут вмешалась Дая.

— Лия, — холодно сказала она, — Лия, ты, мне кажется, куда-то хотела идти.

Махнув рукой на зло бурчащего вслед мне красавчика, я пошла со двора. Бедную Даю супруг поставил перед нелегким выбором: он или я, и сестрица, как умеет, пытается сгладить шероховатости между нами. Как дальше вместе будем жить — в голове не укладывается!

Все еще кипя от возмущения, я шла по улицам поселка, не обращая внимания на любопытные взгляды, но с улыбкой здороваясь с встречными. Взглядами меня провожали все, некоторые даже из окон и ворот выглядывали, работу бросали, чтоб поглядеть на брошенную невесту, на то, как я выгляжу, как себя веду. А то как же не посмотреть! Сейчас обо мне судачит половина поселка! Впрочем, почему только половина? Без сомнения, говорят все. Думаете, покажу вам свою слабость? Не дождетесь! Пусть все видят, что женитьба Вольгастра меня нисколько не расстроила, а что по-настоящему творится в моей душе — это только мое дело.

Одна из поселковых сплетниц, едва увидев меня из своего окна, настолько далеко высунулась наружу, что едва не выпала прямо в буйные заросли крапивы. Лучше б ты, балаболка, вместо того, чтоб в окно впустую глядеть да сплетни собирать, те же самые окна помыла, а не то они скоро грязью в палец толщиной покроются, обзор закрывать начнут!

Сейчас я, и то, что меня оставил жених — самая обсуждаемая новость во всей округе. Ага, вон несколько бабонек стоят у колодца, настолько занятые перемыванием чужих костей, что, кажется, не замечают ничего вокруг. Им есть что обсудить, особенно после вчерашнего: не каждый день в поселке гуляют свадьбы и бросают невест… Когда я прохожу мимо, они дружно замолкают и с жадным интересом смотрят в мою сторону. Мы здороваемся, и я, не задерживаясь, иду дальше, хотя они и пытаются мне что-то сказать и поговорить о вчерашнем. Простите, но сейчас я не в том настроении, чтоб выслушивать последние новости и отвечать на вопросы. Просто кожей ощущаю, как утихнувшие было голоса соседушек за моей спиной снова набирают силу. Говорите вы что пожелаете, а для меня сейчас самое главное — показать всему поселку, что со мной все в порядке, а слез и в помине нет.

Вчерашние новости будут перемалывать еще долго. Кто смотрел сочувственно, кто злорадно, кто ехидно, но взглядами провожали все без исключения. Хорошо, что платье новое надела… Знаю, что красивое, оттого-то, наверное, почти во всех женских взглядах появлялось удивление пополам с завистью.

И ведут себя все по-разному, в зависимости от того, как кто ко мне относится. Проезжающий мимо на телеге бородатый мужик ехидно оскалился прямо в лицо. Ну как же ему не порадоваться: он сватался ко мне, да я ему отказала — не выносила его грубости да вечного недовольства, и вот теперь он руки потирает да думает — поделом ей…

Еще один проходящий мимо хотя и смотрит с сочувствием, да при том приветливо улыбается — не расстраивайся, мол, все у тебя будет в порядке! Хороший парень, добрый. И этот ко мне сватов засылал, причем трижды, да только матушка ему каждый раз отказывала, не знаю и отчего… И отец его не раз к нам в дом заглядывал, все матушку пытался уговорить дать согласие на брак: страдает, мол, парень, любит твою дочь… Да только без толку все было. Так и женился парнишка на другой. Марида, правда, говорила потом, что боится матушка без меня остаться, вот и отказывает всем подряд… Жена этого парня меня невзлюбила. Где бы мы ни встретились, она вечно враждебно косилась что на меня, что на сестрицу. Вот и сейчас: едва завидев меня, она вцепилась обеими руками в своего мужа, оттаскивая его подальше в сторону. Неужто чего-то опасается? Зря… Ой, бабы, бабы, ревнивый вы народ! Теперь что же, все поселковые бабоньки от меня своих мужей прятать начнут? Тут не знаешь, что и сказать…

Стайка молоденьких девушек, возвращающихся из леса с полными туесками первой спелой земляники, уставились на меня с превеликим любопытством, смешанным с жалостью и насмешкой. В их взглядах читалась уверенность, что уж с ними-то такой беды никогда не приключится. Эх, девоньки, не говорите гоп, пока не перепрыгните! Я вон тоже совсем недавно насчет любви Вольгастра не сомневалась ни единой секунды… И что в итоге?

В общем, такого повышенного внимания к себе со стороны всех жителей поселка до сегодняшнего дня я никогда не испытывала. А, гори оно все синим огнем, мне перед людьми стыдиться нечего! Не сделала я ничего дурного, а то, что Вольгастр предпочел меня другой, так я не первая, и не последняя из тех, кого бросают перед свадьбой. Правильно мне сказала Марида: жизнь на этом, слава Великим Небесам, не кончается!

Постоялый двор "У дороги" стоял на самом краю поселка. Там обычно останавливались погонщики скота — близко от дороги, удобные загоны. Кстати, именно здесь я и купила Медка. Только сейчас в одном из загонов были не лошади — там находились люди. Рабы.

В нашей стране рабства нет, продажа людей также запрещена, и вечная хвала за это Светлым Небесам! Однако, хотя Правитель и не одобряет, но все же иногда, по особому разрешению, по дорогам проводят караваны рабов. Они идут мимо нас, в другие страны, туда, где находятся рынки по продаже людей. Я за всю свою жизнь лишь несколько раз видела подобные караваны, и должна признать — они производят тяжелое впечатление.

Вот и сейчас: около сотни худых, грязных, оборванных, дурно пахнущих людей сидели в загоне, полные животного безразличия к окружающим. В основном мужчины, но среди них было и с десяток женщин. Возле загона ходило несколько охранников, отгоняя излишне любопытных зрителей от изгороди. Вот уж зевак набежало предостаточно. Многим из тех, у кого в поселке сейчас найдется хоть чуток свободного времени, хочется поглядеть на редкое для наших мест зрелище. Великие Небеса, не приведи никому оказаться на месте этих рабов! Вот потому-то каждый, не отдавая себе в этом отчета, и радуется, что миновала его такая участь. Ох, люди, люди, грешный мы народ…

Стоявший рядом со мной мальчишка держался за разбитый нос. Посмотрев на капающую из его носа кровь, я оторвала лоскуток от холстины, в которую были завернуты рубашки. Без спора мальчишка позволил мне вытереть кровь с его лица и затолкать кусочек тряпочки ему в ноздри.

— Кто это тебя так?

— Они, — кивнул мальчишка на охранников. — Тут еду этим, что в загоне сидят, вынесли, на землю перед ними бросили. Эти и накинулись на хлеб, отталкивают друг друга… Дрались между собой за еду. Интересно было посмотреть. Я и полез поближе, там видно лучше… А тот, с копьем, и врезал мне по носу древком…

— И правильно тебе всыпали, — сказала я. — Еще скажи спасибо, что нос не сломали. Тоже мне, нашел себе развлечение — смотреть, как обездоленные люди из-за крошки хлеба дерутся. Чем попусту время терять, пошел бы лучше к родителям, помог им по хозяйству…

Как же их жаль, этих несчастных, измученных людей!.. Но одной жалостью жизнь им не облегчить. Не знаю кому как, а мне боль и отчаяние этих усталых людей резанули по сердцу, как ножом. Может, оттого, что сама со вчерашнего дня все еще в себя придти не могу.

Я привычно зашла на постоялый двор с заднего хода — со стороны кухни. Не нравится мне ходить по общему залу — там обычно сидят одни мужчины и оттого каждая появившаяся женщина, как правило, привлекает к себе повышенное внимание. Не знаю, может это кому и нравится, но лично я этого не люблю. Неловко чувствую себя под обстрелом чужих глаз…

В кухне сразу встретила жену хозяина. Эта смешливая толстушка невероятным образом успевала все: и шевелить поварешкой в булькающем котле, и рассматривать принесенные мной рубашки, и давать подзатыльники поваренку, и искренне посочувствовать мне, несчастной и брошенной, а заодно, с восхищением оглядев мое новое платье, поинтересоваться, не могу ли я ей сшить похожее и сколько это будет стоить…

Быстро договорившись с ней насчет покупки хлеба к нам домой, я попросила ее позвать мужа — дело, мол, к нему есть, и изложила свою просьбу. Подошедший хозяин лишь почесал в затылке и посоветовал мне самой договариваться с хозяевами каравана. Он, дескать, с такими бандитами вступать в разговоры не большой любитель. Достаточно на рожи этого отребья поглядеть…

В большом общем зале для посетителей было все так же, как обычно бывает в таких местах в разгар дня: шумно, многолюдно, воздух пропах едой и вином. Бегали с разносами шустрые ребята, обслуживающие проезжающих, а их в летнее время всегда было с избытком. Хозяин этого постоялого двора, в отличие от остальных, не держал служанок: у него были на редкость многочисленные и семья, и родня, состоящая в основном из лиц мужского пола, и вот оттого-то вместо женщин на постоялом дворе работали сыновья и племянники. Не знаю, лучше это для дела, или хуже, но порядок на этом постоялом дворе был железный.

Судя по тому, что почти все столы в общем зале заняты посетителями, владельцам этого заведения в ближайшее время разорение не грозит. Идя вслед за хозяином, я ощущала на себе взгляды присутствующих — кроме меня, других женщин здесь не было. Оттого и таращатся… Остановившись у длинного стола, за которым сидело с десяток мужчин самого разношерстного вида, хозяин обратился к одному из них:

— Простите, уважаемый, эта женщина хотела бы поговорить с вами.

Мужчина, сидящий ко мне спиной, обернулся и цепко посмотрел на меня. Лет тридцати, может, чуть старше. Взгляд самца, уверенного в себе. Холодные, чуть ли не прозрачные голубые глаза, светлые, почти белые волосы, туго стянутые в хвост, как их обычно носят кочевники, неприметное лицо, загорелая кожа, узкая нитка усов, чуть заметная самодовольная улыбка на тонких губах…От него просто веяло силой, наглостью и самоуверенностью. Отличается от остальных за столом красивой одеждой, сшитой из тонкой кожи, причем портной, трудившийся над ее изготовлением, явно был не из последних в своем деле. Такую дорогую и изящную одежду обычно носят только высокородные. Не знаю почему, но от взгляда этого человека по моей коже словно холод пробежал. Неприятный тип. Хотя чего иного можно ожидать от хозяина невольничьего каравана? Окинув меня с головы до ног одним взглядом и отметив на шее отсутствие ожерелья, он, кажется, дал мне оценку и как женщине и заодно определил в деньгах мою рыночную стоимость. Мужчина снова взглянул на хозяина двора и тот, отвечая на безмолвный вопрос, заторопился:

— Это Лия, наша местная швея и вышивальщица. Нет, она не из тех, на кого бы вы могли подумать. Это очень достойная и уважаемая женщина.

— Ну и что же от нас, простых проезжих людей, да еще и отягченных грешной жизнью, потребовалось очень достойной и уважаемой женщине? — усмехнулся сидящий за столом, причем слова "достойная и уважаемая" прозвучали у него, как издевательство. Зубы ровные, белые, а ухмылка, как у волка! А уж то, как он смотрел на меня, вызывало в душе непреодолимое желание выплеснуть на него что-то вроде полного котла горячих щей…

Впрочем, и остальные мужчины из компании, сидящей вместе с ним за одним столом, поливали меня примерно такими же взглядами. Ну и народ тут подобрался! Один одного стоят и всех иным словом, кроме как бандиты, не назовешь. Пусть эти люди были с разным цветом кожи, в разной одежде, но лица у всех!.. Как сказал бы наш поселковый ювелир — пробы поставить не на ком! Все чем-то схожи между собой, и это "что-то" — отнюдь не праведная жизнь. То, что к мирным пастухам находящаяся здесь темная компания не имеет ни малейшего отношения — это даже не обсуждается.

— Лично от вас мне ничего не надо! — Меня с первого взгляда взбесил бесцветный тип в дорогой одежде, а особенно его наглый взгляд и неприятная улыбка. — Но на улице сидят люди, которых вы гоните на продажу. Это не мое дело и я не имею права вмешиваться в чужие дела, но прошу разрешения хотя бы накормить тех, кто сейчас сидит в загоне для животных.

— А какое, собственно, тебе дело до моих рабов? — В голосе спрашивающего мужчины появились неприятные нотки.

— Они такие же люди, как и любой из нас. Вы гоните их, как скот. Это жестоко, но вмешаться в их судьбу мы не можем: как мне сказала одна очень умная женщина, наше будущее уже записано в книге судеб, и изменить ничего нельзя. Но хоть чуть облегчить чужие страдания — это в наших силах. Я просто хочу немного им помочь. Дать уставшим, голодным людям немного еды перед тяжелой дорогой — в этом нет ничего дурного.

Услышав мои слова, мужчина захохотал, и к нему присоединились некоторые из сидящих за столом. А из остальных кто ухмылялся, а кто сверлил меня тяжелым взглядом.

— Ох, цыпа, ну ты меня и насмешила! В вашем краю все, видимо, не от мира сего! То на днях один ненормальный на дороге потрясал клюкой и призывал на наши головы громы и молнии, то здесь святоша сопли пускает! Вот уж чего не ожидал, так встретить в этой глуши почитательницу Мирных и Любящих! Мало, как видно, вас трясут за идиотские проповеди о всеобщей любви! Таких, как ты, блаженных, гоняют в городах, так они, жалельщики, в деревню пролезли и там слезы разводят! Послушай, цыпа, моего совета: лучше поскорей найди себе нормального мужика, жалей и люби его и забудь всю ту ерунду, которую только что перед нами несла!

— Спасибо за совет, но я оставлю его на будущее. Заодно прошу больше не называть меня так.

— Хм, на будущее… Цыпа, ты что, замуж за меня собралась? Вообще-то я бы не возражал… Тем более, если будешь настаивать, то я только за! Тут уж ничего не поделаешь — слабость у меня к красивым женщинам. А если они вдобавок ко всему еще и уважаемые!.. В таком случае я совершенно не в силах устоять! Договорились, цыпа. Вместе — так вместе. Только скажи, как мне тогда тебя называть, радость моя синеглазая, раз это слово — "цыпа" — тебе не нравится?

— Вы мне не ответили. — Я решила не обращать внимания ни на эти издевательские слова, ни на хохот, поднявшийся за столом. — Так я могу дать им поесть?

— Нет. Что им положено, они уже получили.

— Но…

— Цыпа. — В его голосе появились ледяные нотки, — цыпа, я очень не люблю, когда кто-то начинает мне указывать, что я должен делать.

— Я просто хотела…

— А я сказал — нет!

Ну что ж, хотя бы попыталась. Жаль, конечно, но здесь ничего не поделаешь. Пожав плечами, направилась к выходу, ощущая кожей, как меня провожает взглядом светлоглазый хозяин каравана. Пресветлые Небеса, ну до чего же мерзкий тип!..

— Эй, цыпа, постой!

Все тот же мужчина догонял меня. Против ожиданий, он оказался не так велик ростом, как показалось сначала — всего лишь немногим выше меня, хотя даже когда он сидел все равно создавалось впечатление, что смотрит на тебя сверху вниз. И его мягкие, кошачьи движения не давали обманываться — это был настоящий хищник, которого стоит опасаться.

— Цыпа, скажи, мы раньше встречались? У меня хорошая память на лица, — он недобро усмехнулся. — Даже, я бы сказал, очень хорошая. Работа, знаешь ли, обязывает. Мало ли кого ловить или искать придется… Готов поставить золотой против медяка, что я тебя уже видел. Не напомнишь, где? Красоток я обычно запоминаю с первого взгляда.

— Думаю, золотого вам больше не увидеть. Я никогда не покидала этого поселка, живу здесь с рождения. Вас в жизни не встречала, и, очень надеюсь, что никогда больше не увижу, — и снова повернулась к выходу.

— Да постой же! — он ухватил меня за руку, причем хватка у мужчины оказалась железная. — Цыпа, куда же ты так торопишься? Сказала, что пришла поговорить, а сама убегаешь. Так дела не делаются. Цыпа, ты еще не сказала, какой лично у меня будет интерес пойти тебе навстречу? Пойдем, посидим за столом, обсудим…

— Это не ко мне. — Я попыталась вырвать руку, да только это было бесполезно. Пальцы у мужчины оказались просто как стальные тиски. Не разогнешь. — И прекратите называть меня этим дурацким словом. И руку мою отпустите!

— Почему это дурацким? — оскалился собеседник. — И почему перестать? Мои подружки от такого слова тают, причем все как одна. Руку уж так и быть, отпущу. Пока, на время. И так сердито глазами сверкать не надо! Мне куда больше нравится, когда такие красавицы улыбаются. Причем ласково. Ладно, считай, что уговорила. Невозможно хоть в чем-то отказать девушке с такими глазами. Сердце у меня в отношении милых крошек мягкое — можешь этим воспользоваться. И вообще: бывает ли что-то более приятное для мужчины, чем доставить женщине удовольствие, о котором она так настойчиво просит? К тому же достойная и уважаемая женщина в наше время — это такая редкость!

Приятели, сидящие за столом, снова грохнули безудержным смехом. Пресветлые Небеса, ну и придурки! Что смешного они находят в нашем разговоре?

— Значит так, если это доставит тебе радость — дай пожрать стаду. Воспользуюсь твоим любезным предложением. Заодно вечером их кормить не придется — таким много есть вредно. С сытым пузом идти, знаешь ли, медленно будут. А на голодный живот они по дороге бегут — только держись! Если им еще и поддать хорошенько — вообще так рванут, что коня на бегу обгонят. Твои благонравные ушки, цыпа, надеюсь, от подобных откровений не дрожат в ужасе? Эй, — крикнул он, поворачиваясь к стойке, — эй, хозяин, накорми рабов на улице, пусть едят от пуза, сколько влезет. Еще нам надо с собой пару-тройку кувшинов вина получше, несколько жареных поросят, ну, и окорок копченый. А, да, еще добавь несколько копченых судаков… Красотка за все платит! Хочет изображать из себя благодетельницу — так пусть благодетельствует до конца! Я прав, цыпа?

— А зачем им в дороге вино? Может, лучше травяной отвар для здоровья?

В этот раз от смеха согнулся уже мой собеседник, а его приятели за столом, все, как один, ржали без остановки.

— Цыпа, ты откуда такая взялась?! При чем тут травяной отвар?! Ты бы еще предложила каждому из нас по стакану молока! Неужели не ясно — вино мы берем для себя, жареных поросят — тоже. Или ты против?

— Да нет… — я снова двинулась в сторону кухни, и снова мужчина удержал меня за руку.

— Цыпа, а что мне положено за исполнение твоего желания? Учти, ты — моя должница, а долги женщины мне всегда платят сполна. Итак, что я получу?

— Кувшин с травяным отваром, — огрызнулась я и скрылась в кухне под новые раскаты хохота, но успела заметить, как мой собеседник подозвал к своему столу одного из слуг и кивнул в мою сторону. Ясно, ему сейчас всю подноготную выложат.

А, мне до того дела нет; я этого наглого типа, надеюсь, больше никогда в жизни не увижу.

На кухне уже начиналась беготня. Хозяин, почувствовав, что пахнет неплохой прибылью, гонял своих работников в три шеи. Котлы с кашей, хлеб, жареное мясо, вареные овощи — все несли на улицу. Хозяин доставал из погребов все свои еще прошлогодние запасы, отправляя с работниками вяленое мясо, сушеную рыбу, заготовки из овощей.

Стоять в стороне мне, затеявшей всю эту неразбериху, было как-то не с руки. Однако и на улицу выходить тоже не хотела: не было ни малейшего желания еще раз видеть хоть кого-то из охранников. Вначале помогала хозяину, затем поварам, а после, взяв тяжелый разнос с лепешками в почти опустевшей кухне, все же вышла на улицу. Невольники, видимо, уже заканчивали с едой. Быстро они управились со всем, что им вынесли, а может, я просто за временем не следила…. Работники несли назад пустые котлы, горшки, кувшины. Обстановка в загоне поменялась. Люди, еще недавно такие безразличные ко всему, после обеда оживились, даже чуть повеселели. Однако отдых для них уже заканчивался, и охранники криками, пинками, а кое-кто и плетками поднимали рабов с земли — да, рассиживаться за едой невольникам явно не дали. Выстроившись в длинную цепочку, люди выходили из загона, привычно становясь колонной на дороге.

Стоя у выхода из загона под насмешливыми взглядами охранников, я совала лепешки в протянутые руки проходящих мимо людей. Разнос быстро пустел. Лепешки уже заканчивались, когда, подавая очередной вкусно пахнущий кругляш, я почувствовала, как один из невольников, забирая хлеб, быстро сунул мне в руку небольшой комочек. Не оглядываясь, человек пошел дальше. Спасибо Пресветлым Небесам, я мгновенно сообразила — переложила значительно полегчавший к тому времени разнос на руку с зажатым в ней комочком и другой рукой раздала остаток хлеба.

Невольничий караван уходил из нашей деревни. Жители, которых к тому времени собралось перед постоялым двором еще больше, смотрели им вслед с чувством жалости и облегчения. Жаль людей, конечно, но лучше больше их не видеть. Жизнь — она, как сказал недавно старый воин Лорн, непредсказуема, и каким лицом к тебе может повернуться — о том никому не ведомо. Прогневаются на тебя Темные Небеса — и будешь точно так же брести по дороге без приюта, без надежды, без будущего… Куда приятнее думать, что такая беда может задеть кого угодно, но не тебя.

Около меня, сидя на невысоком степном коне, остановился хозяин каравана. Увидев его, в первую секунду у меня упало сердце — спаси и помилуй, вдруг он заметил в моей руке зажатый комочек?! Но, кажется, Пресветлые Небеса были добры ко мне сегодня.

— Ну что, цыпа, довольна ли твоя душенька? — с насмешкой спросил он меня. — Ладно, не испепеляй меня взглядом, красотка, твое желание я все же выполнил. Буду с нетерпение ждать следующей встречи. Ты, смею надеяться, тоже. У тебя передо мной, напомню, должок остался.

— Век бы вас больше не видеть! — вырвалось у меня. — Знакомство с вами вряд ли хоть кому-то доставит удовольствие!

— Цыпа, тут ты совсем не права! — усмехнулся тот.

От взгляда его до странности светлых голубых глаз по моей коже снова пошел озноб. Будто прохладный ветерок на секунду пробежал по телу… О, Высокие Небеса, сделайте так, чтоб этот человек как можно быстрее убрался отсюда, и чтоб я его больше никогда не увидела! Кажется, он видит меня насквозь… Нет, ну до чего же отвратительный тип! Бывают же такие на свете! А глаза у него какие неприятные! Прозрачные, как ключевая вода, и чуть ли не в душу лезут… Только бы комочка в руке не заметил! А мужчина продолжал с насмешкой:

— Неужели я тебе не понравился? Ох, что-то мне в это плохо верится!

— Ну ты и наглец! — помимо воли вырвалось у меня. — Самовлюбленный наглец!

— Ох, цыпа, такие слова обычно говорят человеку, который сразу запал в сердце! Ну что ж ты такая сердитая? Хоть бы улыбнулась на прощание — мне дорога легче покажется! А насчет всего остального и твоих слов о том, что встреча со мной никому не доставляет удовольствия… Цыпа, мои подружки с тобой бы не согласились! Тем, кто на дороге плетется — этим да, радости от встречи со мной немного, а вот другим… Некоторые знакомство со мной за честь почитают. Кстати, синеглазая, меня зовут Кисс.

Кисс — это, без сомнений, кличка. Так называют камышового кота: небольшое, но очень опасное и хитрое животное. Встреча с ним обычно не сулит ничего хорошего. От голодного камышового кота бегут даже вчетверо превышающие его размерами волки. Приручить взрослого кисса невозможно; даже взятые из логова слепые котята никогда не станут милыми домашними мурлыками. К хозяину каравана кличка подходила идеально.

Я промолчала, не желая больше разговаривать с этим человеком. Как тебя звать — на это мне, извини, начихать с высокого крыльца, а как меня звать — о том тебе уже наверняка сказал тот слуга, которого ты расспрашивал.

— Эх, цыпа, поговорил бы я с тобой на куда более интересные темы, да, извини, дела.

Хлестнув плетью замешкавшегося невольника, направил коня прочь. Уже отъезжая, он повернулся ко мне, и прокричал:

— И все же, цыпа, где-то я тебя раньше видел! Я вспомню, где!

Давай, вспоминай! Можешь даже голову сломать, вспоминая то, чего никогда не было! Если это счастье с тобой произойдет — вот невольники порадуются! Хоть одно доброе дело в жизни сделаешь!

Быстро сунув себе в карман повлажневший комочек, я снова направилась на постоялый двор, где хозяин, глядя на меня честными глазами, заявил, что подсчитал, сколько я ему должна за выданное им пропитание для рабов и назвал такую сумму, что меня разобрал безостановочный смех. Тот чуть виновато развел руками — всем, мол, жить на что-то надо, но в итоге мы сошлись едва ли не на пятой части от его первоначального запроса. И то, судя по довольному виду хозяина, он ничуть не продешевил. Вокруг постоянно были люди, и я все никак не могла достать из кармана и внимательно рассмотреть полученный комочек.

Домой я отправилась в сопровождении его сына. Тот тащил корзинку с горячим хлебом и пытался рассказывать мне какую-то веселую историю. Я из вежливости улыбалась — парнишка был совсем молоденький и я ему очень нравилась. Но сейчас меня куда больше интересовало другое: что же такое сунул мне в руку невольник? Судя по всему, это или записка или послание, с которым мне придется что-то делать… Не иначе, помощи просит человек у родных или близких…

Задумавшись, я со своих слепых глаз не заметила по дороге камень, споткнулась, и точно бы упала, но меня подхватил на руки мой спутник, причем парнишка вовсе не торопился опускать меня на землю.

— А хочешь, на руках тебя до дома донесу? — выпалил мальчишка, робко прижимая меня к себе.

— Да, пожалуй, это единственное, чего еще мне сегодня не хватало, — согласилась я. — Чтоб меня посреди поселка уронили. Причем на виду у всех.

— Может, вечером встретимся? — проблеял мальчишка, не спуская меня с рук.

— Брысь, чадушко непутевое! — против воли рассмеялась я. — Нашел время шутки шутить! Поищи себе девушку помоложе и покрасивей.

— А ты что, совсем старая, что ли? И почему шутки? С Вольгастром ты рассталась, так что можешь встречаться с кем угодно! И вообще: все знают, что вы с Даей самые красивые женщины во всей округе!

— А ты меньше на женщин гляди. Девушкам больше внимания уделяй, дитятко! И хватит дурачиться — давай быстренько опускай меня на землю!

Мальчишка с явной неохотой выполнил мое требование, но при этом он с любопытством косился мне за спину. Что его там заинтересовало, я поняла, когда обернулась сама. Меня встретил злой, недовольный взгляд. За моей спиной стоял Вольгастр под ручку с молодой женой. Рядом с ними находилось еще несколько незнакомых мне людей — явно родня молодой жены; похоже, они все только что наблюдали за уходом невольничьего каравана, причем парочка мужчин из этой новоприобретенной родни Вольгастра с интересом посматривали на меня.

В первую секунду у меня от радости чуть ли не дыхание перехватило — он здесь! — затем, как бывало прежде, упало сердце — чем я так рассердила Вольгастра? В следующее мгновение вместе с болью пришло понимание: теперь это чужой муж, так что сейчас мне нет, и уже не может быть никакого дела до его недовольства. Угождение во всем бывшему жениху осталось в прошлом. Странное чувство: смесь обиды, радости от встречи и принятия той простой истины, что все наше с ним общее закончилось навсегда… А боль — она никуда не ушла, осталась при мне, как злая память. Сидела где-то в глубине души огромной серой крысой и больно грызла, не давая забыть о себе…

Ну, а мой спутник, этот юный поросенок, похоже, уже решил, что имеет на меня какие-то права, и, желая позлить Вольгастра, продолжал что-то мурлыкать мне в ухо, да еще и за плечи слегка приобнял. Ну, мальчишка, по сути, еще ребенок, что с него возьмешь? Бриться не так давно начал… И потом, таким вот детишкам часто нравятся женщины старше их, так что его внимание ко мне как-то можно объяснить. Хочется парнишке казаться более взрослым как самому себе, так и в глазах окружающих. На мой взгляд, подобное вызывает только снисходительную улыбку.

Но вот что интересно: бывшего жениха такое поведение моего молоденького спутника действительно выводило из себя. Если бы рядом не было посторонних, то отшвырнул бы он прочь этого мальчишку, как нашкодившего котенка, да еще и мне бы хорошую выволочку устроил! И кажется, здесь дело не в ревности, а в самой простой обиде. Похоже, за эти несколько лет, пока мы считалась женихом и невестой, Вольгастр привык считать меня чем-то вроде своей собственности, любящей, всепрощающей и согласной на все… Той, с чьим мнением можно не считаться. Возможно, я своим поведением сама дала повод так думать… Милый, да неужели ты рассчитывал на то, что после твоей женитьбы наши отношения будут продолжаться? А ведь похоже на то!

Ох, дорогой Вольгастр, а меня ты спросил, когда решил жениться на другой: нужны ли мне в будущем встречи с чужим мужем, с тем, кто меня оставил ради другой, и который даже не счел нужным переговорить со мной и хоть как-то объясниться? Ведь я бы тебя если не поняла, то простила б точно… Похоже, ты забыл одно из моих основных правил: женатый мужчина — запретный мужчина. И если у тебя не было сомнений в моем согласии, значит, плохо меня знаешь. И это после нескольких лет знакомства! Ах, Вольгастр, Вольгастр… Впрочем, я тоже, как оказалось, плохо знала тебя, хороший мой…

Чуть прищурив свои плохо видящие глаза, я смотрела на избранницу моего бывшего жениха. Совсем молоденькая девочка, невысокий рост, круглые голубые глазки, пухлые губки, вздернутый носик, светлые кудряшки, длинная беззащитная шейка… Юное, невинное создание, распускающийся бутончик, ожившая куколка… Теперь ясно, отчего мой бывший жених потерял голову. Красивое лицо, хотя писаной красавицей я ее ну никак не назову! Она берет другим — трогательной незащищенностью. Это очень, очень миленькая девочка, или, скорее, нежная, беззащитная овечка с кротким взглядом, которую почти каждому мужчине хочется взять под свое надежное крылышко, холить, защищать и лелеять, сдувать с нее пылинки и смотреть на радостное личико милого создания. Очаровательная малышка, нежное существо, нуждающееся в любви и заботе…

Вот только ей совсем не шло платье из тяжелой блестящей парчи, к тому же сшитое далеко не лучшим портным. Да и громоздкое, вычурное ожерелье на шее с большими рубинами куда больше годится женщине постарше, причем из более состоятельной семьи, да и та не стала бы носить его каждый день — тяжело и неудобно. И откуда, интересно, Вольгастр такие немалые деньги набрал, чтоб купить подобное ожерелье? Стоит оно, скажу я вам!.. Это ожерелье следует держать под замком, и надевать лишь по праздникам, причем рядом надо держать охранника, чтоб это ожерелье не утащили вместе с головой… К тому же такая тяжесть на шее быстро надоест, да и неразумно постоянно таскать на шее целое состояние. Мало ли что может случиться, тем более в нашем придорожном поселке — не стоит понапрасну вводить людей во грех… Так что, как бы юной жене не нравились эти большие красные камни в тяжелых золотых цветах (на мой взгляд — весьма грубых), все равно молодому мужу придется вскоре разоряться еще разок — покупать любимой супруге еще одно, другое ожерелье, куда более подходящее для молодой женщины.

Зная Вольгастра, не сомневаюсь, что это излишне вычурное ожерелье к свадьбе выбирал не он, а очаровательное юное создание, то бишь нынешняя молодая супруга. Во-первых, новоиспеченный супруг приобрел бы нечто более легкое и изящное, что можно носить постоянно, во-вторых, рубины, сияющие на ожерелье (если они настоящие, а судя по всему, так оно и есть) стоят безумно дорого, и тратить большие такие деньги на столь массивное, совершенно не подходящее молоденькой девочке украшение к свадьбе самостоятельно, без настойчивых просьб со стороны невесты, он бы ни за что не стал.

Что же за поясок она ему в ответ подарила? Ой, а что это за нелепая тряпка болтается у Вольгастра на поясе? О, Великие Небеса, неужели эта… поделка и есть свадебный поясок, подарок невесты жениху, вручаемый при всех!? Всеблагой… Понятно теперь, почему жена старосты назвала его позорищем! И я в этом с ней полностью согласна! Стыд! Кошмар! Даже не знающая мастерства Дая сделает лучше! Простая красная домотканая полоска с двумя скверно вышитыми голубенькими цветочками особенно нелепо смотрится на фоне роскошного темно-зеленого, почти черного, бархата, расшитого золотыми дубовыми листьями. Эту одежду я сшила Вольгастру в прошлом году, на праздник проводов осени. Он, правда, тогда так и не успел вернуться из очередной поездки и новую одежду надевать не стал, отложил, как сказал мне, "на будущие праздники". Что ж, все правильно, на праздник и надел… К этой рубашке я и пояс сделала — витой шнур из золотых нитей, со специально изготовленными местным ювелиром золотыми желудями и золотыми дубовыми листочками на кончиках шнура, как раз подходящими к вышивке. А сейчас он гордо носит на рубашке эту жуть, этот так называемый свадебный поясок…

В нашем поселке даже совсем небогатые девушки стараются на свою свадьбу сделать куда более красивый подарок будущему мужу. Для этого не надо много денег; часто достаточно лишь желания, побольше труда и выдумки. Например, можно сделать поясок из так называемой "золотой соломки". Обычную солому вымачивают в специальных растворах несколько месяцев, то и дело меняя состав этого раствора; затем солому по-особому высушивают и плетут из нее пояски. Изделия из "золотой соломки" блестят, как золотые, очень прочные и красивые, а уж не изнашиваются не один десяток лет, даже если их носить постоянно!

Ах, дорогая моя победившая соперница, похоже на то, что ты не очень забивала себе голову вопросом — какой поясок дарить на свадьбе будущему супругу! Я бы не сказала, что с твоей стороны это указывает на большую любовь к избраннику, когда хочется порадовать чем-то необычным любимого человека. Скорее, это больше похоже на "а, для него сойдет и такое!". Любящая женщина не станет так рассуждать по отношению к любимому человеку. Куда смотрела твоя мать? Не видела, разве, что такой поясок можно дарить лишь в том случае, когда тебя силой выдают замуж, и ты хочешь показать мужу, что терпеть его не можешь! Юное создание, было бы куда лучше, если бы ты попросила отца изготовить будущему зятю самый простой кожаный ремешок, без всяких отделок. Даже обычная узкая полоска смотрелась бы лучше, чем эта уродливая нелепость. Да и не хуже бы выглядело, если б ты, бывший друг мой сердечный, подпоясался простой веревкой! Видимо, у меня на лице что-то отразилось (может — усмешка, может — улыбка, но расстроенной я явно не выглядела), и Вольгастр, хорошо знающий меня, стал темнеть лицом.

Больше того. Как видно, заметив нечто в моих глазах, Вольгастр обнял девушку и бережно прижал ее к себе. Это не было показным жестом, а, скорее, искренним порывом сберечь любимую женщину от моего насмешливого взгляда, будто я могла нанести ей какую-то обиду. Однако этот жест сказал куда больше, чем любая длинная речь. Во всяком случае, ко мне бывший жених никогда так заботливо и трепетно не относился. А в следующую секунду Вольгастр вообще посмотрел сквозь меня и отвернулся с презрительно-равнодушным видом.

А ведь я права в своем предположении: ты, дорогой, на меня разозлился! И за мое спокойное лицо, и за нарядное платье, и за мальчишку рядом со мной, и за то, что веду себя совсем не так, как ожидалось… Уж не ревновать ли вздумал? Верно сказала ведунья, что по отношению ко мне ты сейчас одновременно испытываешь и облегчение, и неприязнь, и нешуточную обиду, причем обиды, кажется, было не в пример больше…

Пока между нами шла игра в гляделки, молодая супруга Вольгастра во все глаза рассматривала мое платье, напрочь не замечая меня. Интересно, она знает, кто я такая? Скорее всего, нет. Иначе бы она разглядывала не вышивку золотом на платье, а бывшую подругу своего мужа. Впрочем, это уже не мое дело. Я и так увидела, что хотела и получила ответ на многие вопросы из тех, что интересовали меня со вчерашнего дня.

— Ну что, пошли дальше, мой хороший, — обратилась я к своему спутнику. — Подзадержались мы с тобой здесь что-то совсем не по делу.

Когда же мы с мальчишкой уходили, до слуха донесся капризный голосок, каким обычно говорят маленькие девочки, выпрашивающие у родителей новую игрушку: "Кто это? Швея? Какое платье!!! Я хочу себе такое же платье, как у нее! Хочу, хочу, хочу! А лучше два! Хочу два платья, и чтоб одно было красное, а другое розовое, и чтоб вышивка на них была такая же необычная! Какие-нибудь сказочные цветочки! И бабочки с пчелками! И много-много вышивки золотыми нитками! Я сама придумаю, что вышить! Давай сейчас же пойдем к купцам, я выберу себе самую красивую ткань, а потом сходим к ней, к этой швее, сегодня же, и из этой ткани закажем мне платья! И скажем, чтоб сшила поскорей! И обязательно купи у нее для меня это зеленое платье! Оно такое красивое! И так мне понравилось! Именно о таком платье к свадьбе я и мечтала! Помнишь, я тебе про то говорила? И не раз! А ты мне такое платье так и не купил, хотя обещал! Именно в таких, наверное, высокородные ходят! Пусть она его сейчас же переделает под меня, и я надену его на сегодняшний вечерний праздник!.. Что значит — нет? Как это — нет?! Почему?!" Ответ я не расслышала, но было интересно: неужели у Вольгастра хватит наглости заявиться ко мне и заказывать одежду для любимой супруги? В свете последних событий, дорогуша, я далеко не уверена, что, увидев тебя в своем доме, не выкину без разговоров в окно второго этажа.

И еще одно: думайте обо мне что хотите, считайте это излишним самомнением, но, несмотря на разницу в возрасте, мою раннюю седину, и немалое обаяние юности, исходящее от молоденькой девочки, все же я смею думать, что внешне ничуть не хуже избранницы Вольгастра. Может, она добрее и мягче меня, может, более сердечная или душевная, но, все же, все же… Деточка, если нас поставить рядышком и заставить мужчин выбирать, кто внешне покажется им краше, то еще неизвестно, на чьей стороне окажется перевес!

Дома я отдала хлеб Дае, которая уже заметно нервничала, дожидаясь меня: ее сокровище выражало весьма сильное недовольство из-за отсутствия свежего хлеба — тот, который был дома, муженек есть отказывался наотрез. Надо же, какой он стал привереда! Раньше, пока жил в своей семье, не считал зазорным ползать по соседским дворам, прошлогоднее просо у гусей из кормушек таскать и глотать его сырым!

Пришлось рассказать Дае про невольничий караван, про голодных людей. Мальчишка живописно вставлял в мой рассказ свои дополнения, повествуя о моей неслыханной щедрости. Дая лишь согласно кивала головой, тем не менее, время от времени, выразительно поглядывая на меня: ее мнение о том, что у меня со вчерашнего дня нелады с головой, лишь укрепилось от услышанного. К счастью, долго сокрушаться по этому поводу ей было некогда — взяв хлеб, побежала ублажать своего красавчика. Я вынесла мальчишке деньги и быстро выставила за ворота, щелкнув ему по лбу на робкое предложение: "Так может, все же вечером прогуляемся?". Спорить готова — ближе к вечеру прибежит, глупыш… Но меня сейчас куда больше его переживаний интересовало другое: так что же сунул мне в руку невольник?

Забравшись в свою комнату, я вытащила из кармана комочек. Это оказался туго свернутый в рулончик и перевязанный ниткой небольшой кусочек пергамента. Очевидно, записка. Разорвав нитку, я развернула сверточек. Лоскуток очень дорогой, тончайше выделанной кожи размером с мою ладонь был сплошь испещрен незнакомыми письменами. Вот досада, этот язык мне не знаком. А ведь почти наверняка, в этой записке кто-то молит о помощи или просит передать весточку родным. Так, надо вспомнить, кто из живущих в поселке знает несколько языков, а таких знатоков у нас в Большом Дворе имеется более чем достаточно.

В поселках при дороге люди с детства слышат самую разную речь, и поневоле учатся говорить с проезжающими. Пожалуй, только я одна просидела безвылазно дома многие годы, где от меня частенько не желали слышать ни слова даже на родной речи. Некоторые торговцы знают по пять, а то и по шесть языков — куда денешься, часто именно хорошее знание чужой речи необходимо в торговле. Если отнести такому толмачу этот кусочек пергамента, то мне почти наверняка помогут.

Тем не менее, рассматривая затейливую вязь букв на пергаменте, я не могла отделаться от впечатления, что передо мной находится что-то знакомое, причем воспоминания были далеко не самые приятные. Так-так, что же это было такое, виденное уже давно? Вертится в памяти нечто, да вот только не могу уловить, что именно. Мой взгляд упал на самый низ тонко выделанного лоскутка кожи, где обычно ставят подпись. Сложная завитушка с причудливыми петлями, отдаленно напоминающая птицу в полете… И тут же память мгновенно высветила сложные переплетения рисунка на бумаге, рассыпающиеся под пальцами серые нитки, ледяные снежные струи, добирающиеся, кажется, до самой глубины души, пустые глазницы страшных лиц… Отшвырнув в сторону пергамент, я шарахнулась к стенке, схватившись за испуганно застучавшее сердце. О, Великие Небеса, да за что же мне еще и это!?

Пергамент лежал посреди комнаты, свернувшись, как змея. Мне вновь стало страшно… Ну, и что мне с этой запиской делать? Никакого желания искать того, кто мог бы прочесть пергамент, у меня уже не было. Хотелось сунуть этот кусок кожи в печь и навсегда забыть о его существовании. Поискала глазами, чем бы его подцепить — не хотелось дотрагиваться руками. Снова перед глазами встала заметенная тропинка в лесу, призрачные фигуры вокруг… Не хочу даже вспоминать об этом! Пожалуй, пергамент следует немедленно сжечь и выкинуть из памяти, что он был когда-то у меня в руках! Так будет лучше и безопасней… Но стоящий перед глазами караван уходящих невольников, безысходность, витающая над оборванной толпой, перевесили желание избавиться от исписанного клочка кожи.

Поколебавшись, я все же подняла пергамент с пола, сложила его и сунула в карман. Ничего не поделаешь, снова придется идти к Мариде. Пусть она разбирается. Может, я и не права, но не исключаю, что это ее заморочки. Вот только с домашними делами разберусь.

Солнце клонилось к закату, когда, наконец, я управилась с самыми неотложными работами по дому. На все остальное махнула рукой — пусть Дая поработает. Иногда хоть что-то по хозяйству нужно делать и ей… Уже уходя, снова встретилась на кухне с нашим побитым красавчиком. Сокровище наворачивало сыр и окорок, при этом хлебая сметану за обе щеки прямо из горшка, и заедая все это свежим хлебом, а Дая, конечно, крутилась вокруг, угадывая малейшие капризы разлюбезного муженька. Кажется, она даже была довольна, что из-за синяка на лице и распухшего носа ее счастье ненаглядное осталось дома, а не пошло в очередной загул по постоялым дворам.

— Че сюда приперлась, стерва? — поприветствовал меня нежно любимый супруг Даи, бросая на пол обглоданную кость. Надо же, на чистом полу уже валялось несколько огрызков… О, Высокое Небо, ну когда же этот человек поймет, что в доме не стоит вести себя, как в грязном хлеву? А зятек продолжал. — Че приперлась, спрашиваю? Че, не видишь — я ем? Че, совсем ослепла, зараза? И че вырядилась? Думаешь, на тя хоть кто-то из мужиков поглядит? Ага, как же! Дураков нет! Был один, и тот поумнел!

Судя по всему, муженек сестрицы больше решил не церемониться со мной и не стесняться в выражениях. Кому другому подобные выражения я бы не спустила, но тут… Ладно, ради сестрицы потерпим его выходки.

— Куда ты собралась? — поинтересовалась сестрица.

— К Мариде схожу. С глазами у меня что-то совсем плохо стало. Может, отвар какой даст, или мазь посоветует.

— Пусть она лучше у тя башку пустую поглядит, — сыто рыгнул зятек, вытирая грязные руки о скатерть. — Может, велит ее с плеч снести. И раньше была дура, а сейчас, говорят, ты совсем сбрендила — целую толпу нищих голодранцев кормить вздумала. Че, денег лишних много развелось? Девать их не заешь куда? Мне с женой ломаную медяшку дать жалеешь, а другим золото раскидываешь! Жлобина! Дура! Зараза! Век бы тебя не видал!

— Послушай, радость моя — остановилась я на пороге. — Деньги в нашем доме зарабатываю лишь я одна, и, думаю, имею право распоряжаться ими так, как считаю нужным. А вас деньгами не балую оттого, что ты за один вечер на постоялых дворах проматываешь все, что вам выдается на месяц.

— Она считает! Ишь ты! Да кто ты такая? Никто! Зарабатываешь — и ладно, ты и должна работать, все одно больше ни на чо не годна! Токо потому тя здесь, дуру, и терплю! А я — мужик, и это я должен решать, куда деньги девать! Если я захочу, то и на постоялых дворах их оставлю! И никто мне в том не указ! А твое место — сидеть у печки, и не квакать! Работает она! Скажите! Она это работой называет! Иголкой в тряпку тыкает, да еще и золото за это обеими руками гребет! Любой так может!

— Что может любой? — усмехнулась я. — Так работать, или за свою работу столько получать? Или золото на постоялых дворах спускать, не считая?

— А че это ты рыло в сторону отводишь? — продолжал зятек. Как видно, заметил тень недовольства на моем лице, когда начал скидывать со стола объедки. — Че те опять не по вкусу? Че опять не нравится?

— Видишь ли, — не выдержала я, — вообще-то даже остатки еды на пол бросать не стоит. Грех. Пусть даже это кости, корки или огрызки. Остатки еды обычно отдают скотине…

— Ну и че? Если те лень наклониться, то собак в дом загони — они все сожрут.

— А еще еда на полу привлекает мышей и крыс.

— Ну и че? Им тоже че то жрать надо. — И зятек как бы случайно выронил из рук пустой горшок из-под сметаны, который при падении на пол раскололся напополам. Ой, как жалко: в этом старинном горшке всегда получалась на редкость вкусная сметана! Это еще матушка замечала, когда жива была… Помнится, для нее я всегда старалась ставить сметану именно в этом старом горшке…

— Можно поаккуратней? — не выдержала я. — Ты же его специально разбил на моих глазах!

— Че, пожалела? — довольно хохотнул зятек. — Че, в доме горшков мало? Вон, все полки ломятся от добра, а ты над всякой дрянью трясешься! Я ж говорю — жлобина! Над каждым черепком готова удавится от скупости! Глянь, коли не совсем ослепла: здесь горшками да всякой посудой все заставлено и завалено! Подумаешь, разбился, беда какая! Зато его уже мыть не надо. Тута радоваться надо, а не морду недовольную корчить! Да бери ты взамен этого старья любой другой горшок, подавись им! Их тут бить — не перебить! И когда ты, наконец, вон из дома уберешься? — взялся за очередной горшок со сметаной драгоценный супруг Даи. — Это теперь мой дом, я здесь хозяин, и те здесь делать неча! Надоела хуже горькой редьки! С души от тя воротит! Терпел тя, скоко мог, а щас, после того, как ты меня чуть не убила, все, хватит! Дура припадочная! Три дня те сроку — и чтоб духу твово здесь не было! Дая, а ну, скажи этой старой деве, кто те дороже — я, или она?

— А сам отсюда вылететь не боишься? — усмехнулась я — Да только ты, в отличие от меня, не просто так уйдешь, а в том же нищенском тряпье, в котором тебя из сточной канавы выловили. И заодно получишь еще одно украшение, но уже под другим глазом. И нос твой еще разок сверну, но уже на другую сторону. Не зли меня лучше, а не то вчерашняя история повторится.

— Перестаньте вы, оба! — вмешалась Дая. — Лия, хоть ты помолчи! Неужели так трудно сдержаться и язык попридержать? Да что с тобой сегодня такое творится?! Пошла — так иди, не задерживайся. Вернешься — загляни ко мне.

— Во-во, двигай отсель, надоела! Пшла прочь! Можешь не возвращаться! Плакать не будем! Помрешь — не расстроимся! На кой ты нам сдалась, дура старая? — напутствовал меня зятек.

Придержав ответ, что вертелся у меня на языке, и приглушив темную волну злости в душе, я пошла со двора. Сестрица, похоже, разделяет мнение мужа, или отношения с ним портить не хочет. А, ладно, сейчас не до них! В кармане лежит непонятное послание, которое мне бы очень хотелось как можно быстрей сбыть с рук.

Глава 3

Снова лесная тропинка, снова легкий шум деревьев. Снова к Мариде, как вчера, как тогда, четыре года назад… Или пять? Да нет, все же четыре. Только сейчас лето, веселый щебет птиц и теплый ветерок радует все вокруг, а тогда было преддверие зимы, мрачное тяжелое небо, пронизывающий холод и больно хлещущий ледяной снег… Да, верно, это было четыре года назад…

В тот ненастный, дождливый день, какие нередко случаются поздней осенью, к нам в дом заглянула Марида. Чем-то она была расстроена до крайности. Мне даже показалось, что ведунья еле сдерживала слезы. Хоть и сказала она матушке, что, дескать, пришла к ней здоровье проведать, настойки и мази принесла, а мыслями все же была далеко, думала о своем. И заметно, что думы ее одолевали очень невеселые. Не засиделась она у нас, быстро стала собираться домой. А перед уходом обратилась ко мне:

— Детка, дело к тебе есть. Заказ у меня возьмешь? Сможешь сплести кружево по этому рисунку?

Я развернула большой лист (это тоже был пергамент, тоже очень тонко выделанный, но размерами он был куда больше того лоскутка, что сейчас лежал у меня в кармане). Да разве то, что здесь изображено — кружево? Нечеткое сплетение линий, перехлесты… В этом углу вообще непонятно что! А здесь, похоже, маленький ребенок карандашом баловался, чиркал незнамо что и неизвестно как! Однако, чем дольше я всматривалась в рисунок, тем яснее становилось изображенное на нем: это нечто, похожее на переплетение веток, вот эти петли напоминают птицу в полете, а это очень смахивает на наложенные друг на друга звезды с острыми краями… Ну и так далее, и все в том же духе. Непонятная вязь, кое-где напоминает письмена южных народов, а кое-где линии настолько близко прилегают друг к другу, что трудно разобрать хоть что-нибудь. Все это вместе складывалось в очень сложный, непонятный рисунок, суть которого было невозможно уловить.

Я взглянула на Мариду. Ведунья в ожидании моего ответа сидела напряженная, как туго натянутая струна.

— Ну ладно, я попробую. Тут еще разбираться и разбираться надо. Ближе к концу месяца будет готово.

— Нет, — покачала головой ведунья, — к концу месяца будет поздно. Через три дня, или, крайний срок, через четыре.

— Да ты что, Марида! — ахнула я. — У меня и другие заказы есть, и тоже срочные! А тут работы немеряно! Разобраться же надо, я рисунок понять никак не могу!

— А ты, детка, не разбирайся. Сделай, как есть.

— Ну, давай дней через десять.

— Детка, четыре дня — крайний срок. После мне это кружево будет без надобности… Тогда можешь его вообще не плести…

— Да не сплести такое за четыре дня! Это ж кружево будет размерами с хорошую скатерть!

— Ты, хотя бы, попытайся! Если уж ты не сумеешь, то не сумеет никто.

— Да ни один человек, и я в том числе, не сплетет такое за несколько дней!

На глазах у ведуньи заблестели слезы, задрожал подбородок. Она как-то сразу осунулась, и стало заметно, что эта старая женщина находится на грани отчаяния.

— Я не могу заставить тебя, детка. Но прошу тебя, на колени встану — постарайся! Жизнь человека от этого зависит!

На лице Мариды было такое горе, и в то же время, такая надежда, что я просто растерялась.

— Ну, хорошо, я попробую. Хотя за успех не ручаюсь.

У ведуньи как камень с плеч свалился. Она достала из холщовой сумки несколько больших мотков серых ниток.

— Сплетешь из них. Только из них.

Я взяла один из мотков, посмотрела нитку. Что-то отдаленно напоминающее тонкую шерсть, но при первой же попытке рассмотреть ее получше нитка трухой рассыпалась под моими пальцами. То же самое было и с остальными клубками. Я растерянно посмотрела на ведунью.

— Марида, но это же одна гниль! Работать такими нитками невозможно! Хочешь, я возьму лен или шелк?

Та лишь отрицательно покачала головой.

— Детка, они не гнилые. Они…. Ну как бы тебе объяснить… Они хорошие, к ним просто подход особый нужен. Другие здесь не сгодятся. В общем, для этого плетения нужны только они. Ты поймешь… Другими их заменить нельзя, да ты и не пытайся. Только из них… Придумай что-нибудь, ты же у нас мастерица. Только из них…

Ближе к вечеру, управившись с домашними делами, я села за работу. Наколов рисунок на плотный валик, я попыталась приступить к работе, да не тут то было! Эти серые нитки рассыпались уже от прикосновений, а уж о том, чтоб плести из них кружево — об этом и речи быть не могло! Весь вечер и большую часть ночи я потратила на попытки хоть каким-то образом сделать принесенные ведуньей нитки пригодными к работе: я и смешивала их с другими нитями, и смачивала в разных растворах, и скручивать пыталась…Все было бесполезно! Проклятые нитки расползались под пальцами на отдельные волоконца, и чуть позже серой пылью осыпались на пол. Ох, Марида… Завела песню: "Придумай, ты же мастерица!". Да кем бы я ни была, хоть лучшим из мастеров, а из гнилья не сделаешь хорошую вещь! Я, в отличие от нее, не колдунья! Но, без сомнения, здесь должно быть какое-то решение! Марида не притащила бы мне эти нитки, если бы они были совсем ни на что не годны. В чем же здесь секрет? И почему она мне прямо не сказала, как сделать их пригодными к работе?

Уже под утро, когда, устав от бесплодных попыток сделать с рассыпающимися нитками хоть что-то, я хотела махнуть на все рукой, мне вдруг пришла в голову, казалось бы, глупая мысль. Я как раз расчесывала свои волосы, и, посмотрев на гребень, вытащила из него свою длинную волосинку. Скорее от отчаяния, чем осознанно, я приложила ее к серой нити. Раздалось легкое, почти неслышное шипение, прямо на моих глазах волос растворился в нити, а еще через секунду вместо невзрачной трухлявой нитки передо мной лежала тугая шелковая нить с дивным, серебристым блеском. Я несколько мгновений растерянно смотрела на это необычайное превращение, затем перевела взгляд чуть ниже. Ага, так и есть: где заканчивалась длина моего волоса, там заканчивалась и гладкая шелковая нить. Ниже опять шла унылая серость. Приложила туда еще одну вырванную из головы волосинку — опять раздалось шипение, и вновь передо мной пошло чудесное превращение. Так вот в чем дело!..

Ах, Марида, ах, ведьма старая, да что ж ты такое удумала?! Кого от смерти спасаешь? Слышала я от приезжающих ко мне мастериц рассказы, такие, которые говорят друг другу долгими вечерами, шепотком, да на ухо: о тайных, колдовских делах, когда кружевница, делающая запретное плетение, отдает в этой работе часть своих жизненных сил другому человеку, обреченному темными силами на смерть. Говорить то говорили, да все с чужих слов; из знакомых мастеров никто, слава Пресветлым Небесам, с подобным не сталкивался. И хорошо! Такое плетение — страшная вещь для мастера, и браться за эту работу не стоит ни в коем случае!

А ведь похоже на то, что Марида дала мне подобный заказ… Работа, что ведунья мне подсунула, никак не тянет на праздничное украшение для одежды. Понятно теперь, отчего она крутилась передо мной, глаза прятала, правду не говорила.

То, что мне принесла ведунья — это не просто работа. Это — запретное плетение, исполнение которого может грозить непредсказуемыми последствиями тому, кто за него взялся. Мастер, изготавливающий подобное, сам должен понять секрет умирающих нитей, сам, добровольно, согласиться на дальнейшее исполнение уже начатого им рисунка и, опять-таки, добровольно, без принуждения, взять на себя все возможные последствия своей работы. Да и не нити это вовсе. То, что мне принесла ведунья — это чья-то умирающая жизнь, которую требуется спасти, пожертвовав для того частью своей жизни, причем сделать это осознано, по своему желанию. Заставить здесь никого нельзя, иначе это плетение уже никого не спасет. И делается эта работа лишь в том случае, если тому, ради кого на такое идешь, уже ничего помочь не может, и он уже стоит на пороге смерти. И тебе самой невесело придется, когда с таким плетеньем свяжешься. В основе исполнения этого заказа лежит согласие мастера, причем осознанное согласие, добровольное, без угроз и принуждений. Даже после того, как работа будет закончена, плетение чуть ли не год будет тянуть из тебя жизненные силы для закрепления своей мощи. Так, ну и что мне теперь прикажете делать? Исполнять ли тебе работу, Марида, или отказать наотрез?

Думаю, большинство людей вернули бы заказ назад, не раздумывая ни секунды. И кто их за это осудит? Жизнь у нас одна, а здоровья такая работа точно не прибавит. Как раз наоборот — плохо мне будет. Очень плохо.

Любые дела, связанные с тайной, запретной магией, находятся под строжайшим запретом. В нашей стране ведуньи занимаются в основном лечением, живут во всех поселках и деревнях государства — а куда денешься, врачей на всех не напасешься! Врачи — о, они живут лишь в больших городах, лечат высокородных! Ну, а деревенские ведуньи — это для простолюдинов, таких, как я. Наши ведуньи — они одновременно и аптекари, и врачи, и повитухи. Лечить имеют право лишь травами, да самыми простыми заговорами. За этим следят строго. Узнай наша поселковая стража о таком заказе, что мне принесла Марида — колдунье придется ой как несладко! Сразу же сообщат в тайную стражу, понаедут сюда инквизиторы с дознавателями, пойдут допросы с пристрастием. Самое меньшее, что ее ожидает — это изгнание. Да и меня по головке не погладят уже за одно то, что не сразу к ним прибежала с докладом. Затаскают по допросам, да замучают вопросами: что видела, да о чем не говоришь, да признайся, что скрываешь…

Однако со мной все было иначе: Марида спасла от смерти матушку и сестрицу, да и сейчас их не забывала, помогала, чем могла. У меня не было подруженек, и получилось так, что ведунья стала моей тайной опорой в жизни, тем родным человеком, который меня всегда мог выслушать, была той, от которой я часто получала поддержку и помощь. Грех говорить такое, но эта чужая женщина олицетворяла для меня образ доброй бабушки, в которой я очень нуждалась, ведь моя родная бабуля под старость меня непонятно за что возненавидела. Не думаю, что ведунья пришла бы ко мне с этой тайной работой, будь у нее хоть какой-то иной выход. Ради кого, интересно, она пошла на подобный риск?

Я, как и все в поселке, ничего не знала о прежней жизни Мариды. Мне известно лишь то, что известно любому в наших краях: она появилась около восемнадцати лет назад, после смерти нашей прежней ведуньи. Просто однажды в опустевший лесной дом явилась новая хозяйка. У нее имелось разрешение на занятие ведовством, выданное тайной стражей (это наша поселковая стража проверила в первую очередь). О себе сказала немногое: приехала издалека после потери всей своей семьи, на старом месте оставаться было тяжело. В тот год по стране прокатился мор, многие потеряли родных и близких. Именно потому все решили, что и Марида пострадала от того же.

Жила она одиноко. Людям в помощи не отказывала, но близко к себе никого не подпускала, держалась от всех как бы на расстоянии. Будто проложила между собой и всем остальным миром невидимую черту, за которую никого не допускала. Ну, почти никого. Пожалуй, я была единственным человеком во всей округе, которому позволялось переступать эту незримую тонкую линию.

Марида, наша поселковая ведунья… Она не любила бабушку, и не считала нужным это скрывать. Бабушка, в свою очередь, тоже особо не привечала ведунью, но была вынуждена терпеть ее частые появления в нашем доме. Марида лечила матушку и сестрицу, да и мне постоянно уделяла немалое внимание. Сама не отдавая в том отчета, я тянулась к этой женщине, и, не высказывая этого внешне, в глубине души всегда радовалась ее приходу. Именно это, на мой взгляд, больше всего выводило бабушку из себя, и после ухода ведуньи мне всегда попадало, причем если не вожжами, то палкой. Дескать, дрянь ты неблагодарная: каждой пришлой ведьме в глаза глядишь, и чуть ли хвостом от счастья мотаешь при ее появлении… Ну, да это дело прошлое, и не стоит о том вспоминать.

А после смерти бабушки Марида к нам, считай, чуть ли не каждый день заглядывала. Сестрица, правда, ее не шибко привечала, да и побаивалась в глубине души. Во всяком случае, при появлении ведуньи сестрица свой острый язык придерживала, лишний раз не дерзила. Да и для матушки Марида сделала немало. Думаю, без постоянной помощи ведуньи матушке пришлось бы много хуже…

Как поступить — об этом я раздумывала чуть ли не до полудня. И жаль себя, и Мариде помочь хочется. Бабушка и тетушка внушали мне всю жизнь, что я — никчемное создание, годное лишь для безропотного служения семье, да и относились ко мне, можно сказать, брезгливо, как к грязи под их ногами (вот они бы точно, получив запретный заказ ведуньи, сразу бы к поселковой страже побежали). Марида была не такой. Она уважала меня как человека, понимала, поддерживала в трудную минуту, ценила как мастера. К ней я могла пойти за советом в трудную минуту. Можно сказать, после матушки и сестрицы ведунья была для меня самым близким человеком. Да и не привыкла я отказывать людям после того, как согласилась исполнить их заказ.

Поэтому как-то само собой получилось, что я отрезала прядь волос (охватила их на затылке — чтоб было не так заметно), и приступила к плетению. Сама не ожидала, что работа пойдет так гладко. Умирающие нити жадно впитывали чужое дыхание жизни, оживали на глазах и затем легко ложились в сложные контуры рисунка. Работа захватила меня, и я не замечала, как летит время. С неохотой отрывалась от завораживающего, затягивающего плетения лишь для самых неотложных домашних дел, а затем снова, чуть ли не бегом, садилась за работу.

Наступила ночь. В своей светелке уснула сестрица, неподалеку от меня стала дремать матушка. На улице поднимался ветер, под его тоскливые завывания посыпался снег. В комнате было тепло и работалось легко. На непогоду за окном и шум ветра не стоило и обращать внимания — в комнате всегда хорошо были слышны звуки с улицы. При свете лучины я быстро плела кружево (или как там оно называется, это тайное плетение). Интересно: нити (после вплетения в них моих волос), каждая по отдельности отливает серебром, а в готовом изделии светится перламутром. Чудо, как красиво! От работы меня оторвал голос матушки:

— Лия, что там за окном стучит? Ветка?

Какая ветка? Откуда ей взяться? Никакого дерева у нас под окном не было. С трудом, оторвав взгляд от работы, я взглянула в окно. Что-то белое царапало по стеклу. Ничего не понимаю! Здесь слишком высоко, да и на дворе сегодня уж очень ветрено, чтоб так дурачились местные ребята. Действительно, что-то тонко, безостановочно стучит, скребет в окно, причем звук получается уж очень неприятный! Просто мороз по коже! Делать нечего, пришлось подходить, рассматривать.

В первую секунду я ничего не поняла, а, рассмотрев, обмерла, не в силах пошевелиться. Ледяная белая кисть руки, больше похожая на лапу, с длинными кривыми когтями, царапала по гладкому стеклу. Без сомнения, это была кисть живого существа. Я рассмотрела даже состоящую из крохотных ледяных иголок шерсть на тыльной стороне ладони; кривые, острые, как бритвы, когти… Стоило мне подойти к окну, как лапа перестала елозить по стеклу, и, сжав пальцы в кулак, оставив торчащим лишь указательный, покачала им из стороны в сторону, как будто запрещая мне что-то делать. Затем, погрозив на прощание, лапа исчезла. Сказать, что я была испугана — значит не сказать ничего. Еле добрела до табурета — ноги не держали. Здесь и думать нечего: этот ужас явился ко мне из-за заказа ведуньи! Бросать надо эту работу, бросать, не раздумывая и поскорей!

— Лия, что там такое стучало? — раздался голос матушки.

— Да так, ерунда… Ветер ветку принес. Она за что-то зацепилась, вот и стучала. А сейчас ее тем же ветром снесло…

— Доченька, а почему ты кружево плести перестала? Продолжай, я люблю смотреть на тебя за работой. Не по себе мне сегодня. И не спится… Поговори со мной…

Поневоле пришлось снова браться трясущимися руками за работу, успокаивать матушку. В ту ночь я так и не сомкнула глаз. К рассвету, работая с лихорадочной скоростью, мне удалось сплести больше четверти сложного рисунка. Я и без того работаю быстро, но тогда!.. Не знаю, как я была способна на такую немыслимую скорость в работе…

День, следующая ночь, и еще день прошли спокойно, если не считать того, что при каждой свободой минутке я бросалась к незаконченному кружеву, пытаясь как можно быстрее справиться с необычным заказом. Ну, а на ночные стуки, стоны, царапанье, мерзкое хихиканье и шорохи за окном я старалась не обращать внимания. Мне осталось уж не так и много доделать к третьей ночи и я понадеялась, что никогда больше не увижу явившейся ко мне наяву ночной жути. Даже размечталась, что если успею закончить работу до утра, то мне удастся поспать хоть часок.

Увы, но мои ожидания не оправдались. Когда к вечеру на улице снова стал страшно завывать ветер и в окна с невероятной силой захлестала снежная крупа, я уже знала, чувствовала, что покоя в эту ночь мне не будет. Впрочем, и без того на улице все эти дни стоял пронизывающий холод, пробирающий до костей. Как-то уж очень внезапно, после ненастья и дождей, пришло сильное похолодание.

Когда ночью я опять услышала стук в окно, то даже не стала смотреть — страшно было вновь увидеть жуткую лапу. Да к тому же это была уже третья ночь без сна, и меня от усталости охватило непонятное отупение. Может, в этом была вина кружева, что я плела, но вдруг стало глубоко безразлично, что творится там, за окном. Главное — не смотреть. Когда не видишь, то не так страшно. Однако стук продолжался, и был другой, как будто в окно уже не просто царапали, а стучали, да еще и скребли, будто железом…

— Лия, да что там такое?

Пришлось вставать, идти к окну, откидывать занавеску. О небо! На меня из белесой снежной мути за окном глянуло страшное серое лицо, то ли человечье, то ли звериное, с бездонными черными провалами на месте глазниц и рта. Безглазые пятна замораживали даже сквозь стекло, лишали последних сил и воли. Холод прошел в самое сердце, стал сковывать руки, ноги… Хотелось упасть, забыться, уснуть…

— Доченька, так что же там такое? Мне страшно!

Голос матушки вырвал меня из ледяного дурмана. Схватив заранее припасенную холстину, я, стараясь не глядеть на улицу, завесила окно. Взяв склянку с сонным зельем, одну из тех, что матушке постоянно приносила Марида, вытряхнула из нее побольше в чашку с водой.

— Выпей, успокойся. Непогода на улице, метет со страшной силой. Дрянь всякая по ветру летает… Оттого тебе и плохо…

Матушка покорно выпила зелье, но уснула не сразу, а долго еще держала меня за руку. Да и уснув, она вздрагивала всем телом, безотчетно пытаясь спрятаться под одеялом. Осторожно убрав свою руку из подрагивающих рук матушки, я подошла к окну. Как холодно в комнате… А ведь я на две печи в доме сожгла сегодня вечером не одну вязанку дров…

Стук продолжался, он становился все сильнее и требовательнее. Сдернув холстину с окна, я снова посмотрела в окно. Там, за стеклом, крутилось уже не одно лицо, а три. Три пары безглазых чудищ… Забарабанили еще сильнее. Интересно, а почему они лишь стучат? Та, снежная лапа, тоже лишь царапала по стеклу, так же лишь грозила, пугала меня. Объяснение было лишь одно: по какой-то причине ничто из этой нечисти не может войти внутрь.

— Уходите отсюда! — собравшись с силами, сказала я лицам за окном. — Здесь вам нечего делать! Убирайтесь туда, откуда пришли, и не смейте больше пугать ни меня, ни моих близких. Ну, а я вас не боюсь! Если бы боялась, не взялась бы за заказ или бросила б его пару дней назад!

Снова занавесив окно холстиной, принялась доделывать работу. Несмотря на то, что в комнате было жарко натоплено, мне было холодно. Мороз пробирал до костей. Совсем плохо гнулись пальцы, тело было как деревянное, голова тяжелая, глаза слипались. Очень хотелось забраться на печь, под теплое одеяло, и уснуть. Спать, спать, спать… Но передо мной лежала неоконченная работа, и ночные страшилища пришли как раз для того, чтоб она так и осталась незавершенной. Вздохнув, я продолжила работу, но скорее по привычке не оставлять незаконченных дел, чем из желания противостоять страшным лицам. Стук в окно продолжался, но стал много тише и реже, как будто стучали скорее по обязанности, чем желая напугать по-настоящему. Я уже не обращала внимания на дребезжание оконного стекла. Отчего-то знала, что сюда им, этим чудищам, не пройти. Хотелось лишь одного: побыстрей закончить начатый труд и навсегда позабыть о нем.

Работу закончила лишь к рассвету. Впрочем, рассвета в тот день будто и не было. Так, мутная серая хмарь, да завывающий ветер, с размаха бросающий во все стороны острые снежные иголки. Марида не шла, а мне очень хотелось как можно быстрей избавиться от ее заказа. Надо отнести ведунье кружево, тем более, что уже идет четвертый день, и мне следует поторопиться, а то мало ли что… В каком она была отчаянии, когда просила меня сплести это кружево (или как там оно правильно называется)…

Но какая все же красота получилась! Сняв изделие с валика, подержала его перед собой. Готовое кружево переливалось дивным блеском и чуть сияло даже в тусклом свете лучины. Не поверите: от него даже светлые блики по стенам идут! Глаз не оторвешь! Нет, я все-таки молодец! Не привыкла себя хвалить, но сегодня особый случай. За такое время, да с таким сложным узором, никто из моих знакомых мастериц, пожалуй, не справился бы. Но лучше поскорей сбыть с рук эту красоту, хватит с меня, насмотрелась на нее за эти дни! Еще, не приведи того Всеблагой, в дом к нам чудища заявятся — с них станется… Одевшись, и сунув под шубу завернутое в пергамент кружево, я направилась к ведунье.

На улице крутило и мело так, что не видно было вытянутой вперед руки. Сквозь пургу невозможно разглядеть даже соседних домов. За одну ночь намело большие сугробы, превратив все вокруг в огромное снежное поле. Такой страшной непогоды я не видела ни раньше, ни позже… Мало того, ветер сбивал с ног, острая ледяная крупа раздирала лицо, так вдобавок ко всему еще стоял совершенно немыслимый мороз. Достаточно сказать, что позже, уже по весне, выяснилось, что и в поселке, и в округе вымерзла часть деревьев…

Дорога под снегом обледенела, стала как гладкий каток. В такую погоду, как говорится, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Но я настолько часто ходила к Мариде, что могла найти дорогу даже в такой пурге, хотя дорогой это назвать было никак нельзя. Снега за одну ночь навалило куда выше колена, да и сейчас мело без остановки… Под жуткие завывания ветра я брела, спотыкалась, падала, вновь поднималась, и брела дальше, мечтая об одном: лишь бы побыстрее оказаться в теплой избушке ведуньи.

Однако на много раз хоженой лесной тропинке меня ждали. Впрочем, и тропинки как таковой не было, а на ее месте лежал все тот же недавно выпавший снег, местами доходивший мне чуть ли не до пояса. Как я там пробиралась — не скажу и сейчас. Просто мне надо было идти — и я шла, если это можно было назвать ходьбой…

Несколько призрачных, страшных и размытых фигур окружили меня, чуть ли не ползущую по снегу, закружили хороводом, не давая идти дальше. Страшные лица, заглядывавшие в окно ночью, вновь появились передо мной.

"Уходи назад, возвращайся… Мы куда сильнее тебя… Ты не дойдешь… Заморозим… Одумайся… Брось то, что несешь, верни нам, отдай наше…Это наше, наше, наше…" — зазвучало у меня в голове. От их визгливого шепота закружилась голова, потемнело в глазах…

Длинные ледяные пальцы с острыми когтями прошли сквозь мое тело, сжали сердце, не давали вздохнуть. Я мгновенно заледенела настолько, что едва смогла поднять руку. Казалось, превратилась в кусок льда. Вот так, наверное, люди и замерзают…

Но вот что удивительно: от кружева, спрятанного на моей груди, пошло легкое, ровное тепло, согревающее тело и не дающее заморозить разум. Ледяные пальцы, доходя до кружева, отдергивались от него, как от огня. "Верни, отдай… Брось на землю, что несешь, и мы оставим тебя в покое. Иначе — заморозим! Если хочешь жить — отдай! Это наше, не твое! Отдай, отдай…".

А вот не отдам! С великим трудом сделала шаг по глубокому снегу, затем другой, затем еще…

Эти призрачные силуэты… Сквозь них мне приходилось чуть ли не проламываться, и при этом, пусть даже кратком соприкосновении, на меня веяло сводящим с ума холодом. Призрачных фигур вокруг становилось все больше и больше… Они окружили меня сплошной стеной, все яростнее вертелись вокруг меня, все пронзительнее кричали мне в уши, все сильнее хлестал ветер, все яростнее сжимались ледяные пальцы. Они хватали меня за руки, били по ногам… Из пустых глазниц, появлявшихся перед лицом, несло таким неземным холодом, по сравнению с которым стылый воздух казался чуть ли не горячим. Я шла — вместе со мной двигались и они, я падала — они склонялись надо мной, я поднималась — они шарахались от меня, а затем снова шли дальше рядом. И непрекращающийся шепот в голове, требующий отдать им кружево, вернуть то, что, по их словам, я пыталась у них забрать… Единственное, что я тогда могла сделать — это смотреть в землю, чтоб не встречаться взглядом с черными провалами глаз страшных лиц вокруг…

Почему я тогда не сошла с ума, не бросила все, не вернулась домой? Очень просто: даже для меня три бессонные ночи подряд, да еще постоянный, подспудный страх в душе, непреходящее напряжение — это многовато. Вдобавок, очевидно от усталости, мной овладело странное спокойствие, почти безразличие. Позже я, вспоминая события того дня, убедила себя, что призрачные фигуры вокруг меня — это были просто последствия крайнего утомления, вечного недосыпа, а все, что меня пугало в те дни, это все мне просто пригрезилось. Этого не было, не было — и точка! А то, что ледяные пальцы сжимали сердце — так просто тогда уж очень морозно было, мало ли что замерзающему человеку на ум приходит…

Фигуры крутились возле меня всю дорогу до Мариды и отстали лишь когда я ступила на полянку перед ее домом. От мерзкого воя, с каким эти призраки исчезали в снежной круговерти, у меня чуть не лопнула голова. И еще я настолько замерзла, что уже не чувствовала ни рук, ни ног; даже внутри, казалось, застыл ледяной ком, не дающий вздохнуть, заморозивший все мысли, чувства…. До дверей домика ведуньи я добрела из последних сил и там рухнула на пороге.

После помню лишь, как Марида перебирает пальцами сверкающее серебром кружево, как она плачет счастливыми слезами, хлопочет вокруг меня. Но это мне вспомнилось много позже. Я после исполнения этого заказа довольно долго проболела. А если совсем откровенно, то очень долго. В себя я приходила чуть ли не целый год. Нет, внешне со мной все было хорошо, да вот только все это время я чувствовала себя так, будто меня постоянно грызла непонятная болезнь, вытягивающая силы, здоровье, душевное равновесие. Иногда не было сил даже пошевелиться. Кроме постоянной слабости на меня то и дело наваливались то боль, то холод, то сводящий с ума жар, то такая тоска смертная накатывала, что хоть в петлю лезь… Тяжело, муторно, жить не хочется… Ходила, как в полусне, все из рук валилось, а иногда даже сознание теряла…Исхудала я тогда до того, что самой на себя смотреть было страшно! Да и болезни липли без остановки. Но куда хуже было другое: именно тогда, в тот год, и поседели мои виски, да и сама я, как мне говорили, заметно сдала внешне…

Марида так и не сказала, для кого заказывала запретное плетение, а я не спрашивала. Не хотелось Единственное, что мне поведала тогда Марида, так это то, что за эту работу награду я получу позже. А еще за ней остается долг, и она мне его отработает. Да какие там деньги — мне даже вспоминать о том заказе ведуньи не хотелось!

По негласному договору, мы с тех пор никогда не говорили с Маридой о той истории. Я никому ни слова не проронила о запретной работе, и, думаю, что ведунья тоже молчала. Есть вещи, которые лучше запрятать в самых глубоких уголках памяти и не вспоминать никогда в жизни. Я и не вспоминала. До сегодняшнего дня…

Эта, казалось бы, надежно забытая история, вновь как наяву встала перед моими глазами, пока я шла к Мариде. Отдать ей как можно скорей этот кусочек кожи — и все, можно снова благополучно позабыть о том, давнем, жутком, страшном… Пусть ведунья разбирается в своих тайнах. Я ей больше не помощник в жутковатых делах. Мне и одного раза хватило на всю жизнь.

Ведунья опять сидела на лавочке подле дома. Глупо, но я ей даже позавидовала. Смотришь со стороны — и кажется, что у этой старой женщины нет никаких проблем. Тишина, покой, сидит себе на солнышке, дремлет потихоньку под птичий перезвон. Неподалеку от нее в узком горшке стоит букет недавно собранных колокольчиков… Любо-дорого поглядеть. Кажется, что все жизненные бури и ураганы уже давно прошли над ее головой, беды и несчастья остались в прошлом, и сейчас она в полной мере наслаждается заслуженным покоем на старости лет.

— Ну, а сегодня что случилось, Лия? Опять у тебя на душе неладно? А я тут немного вздремнула. Весь день травы собирала, сейчас только сушить их развешала…

Ага, дремлет она! Как бы не так! Глаза закрыты, а видит все, старушка кроткая. Как бы отвечая мне, ведунья открыла глаза, придирчиво меня осмотрела.

— Лия, ты как будто изменилась со вчерашнего дня? Платье красивое… Никак, меня послушалась? И прическу сменила. Неплохо… Хотя распущенные волосы тебе еще больше пойдут. Советую завивать, только не очень мелко. Н-да… Уходила ты сегодня под утро от меня одна, а сейчас в тебе что-то внутренне поменялось. Так?

Эх, ведьма старая, все-то ты видишь! Пришлось рассказать ей о моем ночном срыве, о конфликте в семье.

— Окончательно сорвалась, значит… Плохо… Ну что ж, этого и следовало ожидать. После вчерашнего, после нервного потрясения из-за Вольгастра именно этого я и опасалась. Тут уж ничего не поделаешь, Лия! Плохо дело… Очень плохо! Какие могут быть последствия для тебя — ты уже в курсе. Ох, знал бы муж Даи, как ему повезло этой ночью — благодарственными свечками бы весь храм заставил! Первый приступ у таких, как ты, не бывает сильным, иначе бы так легко твой зятек не отделался. В будущем будь очень осторожна. Кто знает: вдруг найдется внимательный глаз, враз высчитают! Уезжать тебе отсюда надо, и поскорей.

— Марида, я сама очень боюсь. Мне страшно. Если бы ты только знала, какая злость, почти безумие охватило меня сегодняшней ночью! Я себя совсем не контролировала…

— Догадываюсь. Но это еще, как говорится, цветочки. Дальше будет хуже. Нельзя тебе дома долго оставаться. Тем более, если учесть, какие у тебя отношения с мужем сестры. Как бы до беды дело не дошло…

— Знаю… Да, Марида, я ж к тебе пришла не только со своими бедами, но и по другому делу. Смотри, что мне сегодня в руки сунули, — и я вытащила из кармана лоскуток выделанной кожи. — Тебе это ничего не напоминает?

Ведунья взяла пергамент, развернула его. Через пару секунд ее лицо изменилось, она буквально впилась взглядом в пергамент, руки у нее затряслись. Она недоуменно поглядела на меня, еще раз перечитала записку и несколько секунд сидела неподвижно, приходя в себя, и собираясь с мыслями. Затем ее внимание переключилось на меня.

— Это…это… Ты где это взяла?! — ведунью как ветром снесло с лавочки. Она вцепилась в меня руками и несколько раз сильно встряхнула, причем хватка у нее оказалась не слабее, чем у давешнего хозяина каравана рабов. — Где взяла, спрашиваю!?

— Марида, успокойся! Да что это с тобой? И что здесь такое написано?

— Где взяла, отвечай?! — продолжала трясти меня ведунья. — Где?! Кто дал?! Как у тебя оказался этот пергамент?!

Ведунью было не узнать. Вечно спокойной, чуть насмешливо-ироничной женщины не было. На ее месте появилась яростная вышедшая из себя фурия, даже как будто совсем незнакомый мне человек. Испугаться ее, я, конечно, не испугалась, но смотреть на ведунью в таком состоянии мне было непривычно. Чтоб хоть немного ее успокоить, пришлось рассказать ей про невольничий караван, про то, как записка оказалась у меня в руке. Марида засыпала меня вопросами: как выглядел тот невольник, сколько ему было лет, один ли он был, сколько охранников в караване, сколько в нем невольников, ну и так далее. На вопросы ведуньи ответила, как сумела. Рассмотрела я тогда немного. Дело даже не в том, что вижу я не очень хорошо. Просто особого желания не было смотреть на людское горе. Оттого в моей памяти не отложилось и половины из того, о чем ведунья меня спрашивала. Поняв, что особого толку не добиться, и поминутно вспоминая Пресветлые Небеса, Марида потащила меня к себе в дом.

— Когда они ушли? — спросила она меня, копаясь в сундуке.

— Часов пять назад. Может и больше…

— Многовато… Ничего, догоним! Снимай свое платье, а вот это — надень! — и ведунья швырнула мне длинную холщовую рубаху, какую обычно носят самые бедные крестьянки.

— Да почему я должна ее надевать? Она мне не нравится, она старая и…

— Во-первых, твое платье слишком яркое, будет выделяться даже в лесу. К тому же тонкий шелк быстро испачкается и порвется… А во-вторых, туда, куда мы сейчас пойдем, необходима именно эта одежда.

— Я никуда не собираюсь идти!

— Мне без тебя не обойтись! Переодевайся побыстрей, время же идет!

— Марида, не сердись, но для меня хватило и прошлого раза, с тем кружевом или как там оно называется… Еще тогда я зареклась на будущее связываться с тобой и с твоими фокусами! И зачем, интересно, я тебе снова нужна? Опять нас какая-нибудь мерзость поджидает?

— Я снова нуждаюсь в твоей помощи.

— Но…

— Не тяни, собирайся. Домой всегда успеешь, да и не очень-то тебя там ждут. Не думаю, что муж Даи все глаза в окошко проглядел, тебя ожидаючи. Да и сестре твоей спокойнее, когда тебя нет дома — ведь ты и ее муженек не выносите друг друга. И вот что, возьми еще эти длинные шпильки, волосы убери в узел. По лесу не стоит идти с распущенными волосами — мало ли где ими зацепишься, а по таким следам нас всегда найти можно, если кто искать пойдет…

Марида права. Вздохнув, я стала переодеваться. Надо же, ведунья просила так, что отказать ей нет никакой возможности. Так обычно высокородные приказания отдают: не можешь им противиться, хоть никак не хочется, а подчиняешься.

Потом мы быстро шли по лесу. Старая ведунья, опираясь на палку, шла куда быстрее меня. Я же, как обычно, вовсю спотыкалась. В нашей местности леса очень густые, чего в них только не растет! Ведунья много лет ходила по нашему лесу, знала здесь каждый куст, каждую ямку…Ну, а я, после того, как мне исполнилось девять лет, и в лесу-то, считай, почти никогда не бывала. Разве что ходила по лесной дорожке к дому ведуньи. Так что ходок в заросших деревьями местах из меня никакой.

— Ты будь поосторожней, — на ходу просила меня ведунья, после очередного моего падения — Спаси нас от того Пресветлые Небеса, но если сейчас ногу растянешь, или вообще ее сломаешь… Что ж я тогда делать буду?

— А куда мы идем? — пропыхтела я.

— Узнаешь в свое время, — бросила мне ведунья. Видя, что я не успеваю за ней, сама стала идти помедленней, и на ходу объяснила мне цель нашей внезапной прогулки. — Нужно догнать невольничий караван. Ты сказала, что они ушли они из Большого Двора часов пять назад. Сейчас лето, ночи светлые, так что гнать их будут еще часа три, до темноты. Как бы охранники не подгоняли рабов, но сотня усталых людей быстро не пойдет. Да и самой охране отдых требуется. На ночевку караван не остановится там, где, кроме них, будут другие люди, то есть, ни в деревеньке, ни рядом с купеческими обозами, ни близко от большой дороги они не встанут. Значит, в любом случае, ночевать будут там, где не любят останавливаться свободные люди, то есть где-то на Болотной Косе. Туда мы и направляемся.

— Марида, расскажи мне, наконец, какое тебе дело до невольничьего каравана? Там что, оказался кто из твоих знакомых? Если ты хотела узнать что-то об одном из невольников, можно было просто попытаться нагнать их по дороге. Лошадь бы взяли, все бы побыстрей вышло… А если мы идем, чтоб попытаться забрать кого-то из невольников, то только напрасно рискуем. Это просто невозможно. Охрану ты там не видела! Сами в два счета можем в караване оказаться, и совсем не в качестве гостей. Выкинь это из своей головы!

— Увидим.

— Болотная Коса большая. Как мы их там найдем?

— Найдем, не сомневайся.

— Но Марида, до Болотной Косы дорога долгая! Мы туда полночи идти будем!

— А кто тебе сказал, что мы пойдем по дороге? Где начинается болото? Верстах в трех от поселка. Дальше дорога сворачивает и идет как бы по дуге, по краю болота. А мы пойдем прямо, по болоту…

— Марида, Пресветлые Небеса! Оно же почти непроходимо! Есть там пара мало кому известных путей через трясину, но об них лишь охотники знают, да и то не все, потому как особого желания посещать это место ни у кого нет. Плохое болото у нашего поселка, топь одна! Туда даже за ягодами стараются не соваться, себе дороже…

— Ну, это кому как! Я дорогу знаю.

— Марида, — меня раздирало любопытство, — Марида, да что такое было написано в той записке, что я тебе дала? Ты просто сама не своя с той поры, как ее прочла! Ну что ты таишься, мне же интересно знать! Расскажи, не тяни, зачем мы туда идем? Что случилось? И кто он, этот человек, из-за которого ты меня рада в болоте утопить?

— Потом. Об этом позже. Я еще сама не знаю ответа на все вопросы.

Опять крутит, опять темнит, ведьма старая! Ох, боюсь, как бы вновь не повторилась история четырехлетней давности! Радует хотя бы то, что сейчас не зима, и что нитки мне никто в руки не сует. Да и бежит старушка так, что я за ней едва поспеваю…

Когда мы дошли до края болот, с меня в три ручья лил пот, я задыхалась от быстрой ходьбы. А Мариде — хоть бы что! Крепка, ничего не скажешь! Мне до нее далеко. Пошарив среди высоких кустов, Марида сунула мне в руки длинную, хорошо оструганную палку, и себе вытащила такую же.

— Иди за мной след в след, и будь повнимательней. Не приведи, Пресветлый, если ты в болото провалишься. Вытягивай тебя потом, время теряй!

— Ох, Марида, сердца у тебя нет! Не меня тебе жаль, а времени потерянного. И почему я тебя слушаюсь? Кстати: а откуда в кустах взялись такие удобные для похода по болоту палки? И много у тебя в лесу подобных схронов наделано?

— Не болтай попусту…

Вначале болото было мелким — вода доходила мне едва по щиколотку. Но такая благодать длилась недолго. Очень скоро вода дошла нам до колен, а кое-где пришлось чуть ли не ползти по пояс в темной болотной жиже. Вода в болоте сверху была теплой, но чуть ниже явственно чувствовалась холодная бездна. Ступи чуток в сторону — сразу затянет тебя с довольным чмоканьем болотный хозяин, а у него из гостей еще никто домой не возвращался. Сомкнется над головой коричневая вода — и поминай как звали! К тому же я стала уставать, все тяжелей и тяжелей было переставлять ноги, узкая болотная тропа терялась под ногами, ступни на ней стали проскальзывать. А комаров-то здесь сколько! Они что, со всей округи сюда налетели? Ага, стараются набить себе пузо на год вперед… И нападают на все открытые части тела эти кровососы сразу целыми тучами.

Подосадовала: жаль, не додумалась заранее, в лесу, сорвать хоть пару листов багула, а ведь он попадался на нашем пути не раз. Багул — это такое приземистое растение с толстыми листьями, чем-то напоминающее молочай. Случается, что багул кое-где растет сплошными зелеными полянами. Многие из поселковых, кому недосуг часто ходить в лес, багул разводят даже на своих огородах. Правда, садить его следует лишь в самых затемненных уголках и при том следить, чтоб длинные ползучие корни багула не заполонили весь огород. А ценится он за свой запах. Раздави толстый листок с тонюсенькой кожицей — и потечет бесцветный, но очень густой и пахучий сок, не оставляющий следов ни на одежде, ни на коже. Натрешься этим соком — и ни комары, ни мошка, ни слепни-оводы тебе докучать не будут. Не скажу, что запах багула неприятен для обоняния. Горьковато-терпкий, он долго держится на коже, не менее нескольких часов, а потом снова надо натираться этим соком, если не хочешь, чтоб тебя мошкара заела. Без этого растения в нашей болотистой местности летом обходиться сложно… Тому я сейчас наглядный пример. Кажется, на мне уже нет ни одного живого места, не искусанного комарами… Ну, а на трясине багул, естественно, не растет.

Время идет, и я уже заметно выдохлась. Пот стал заливать глаза, дыхание сбилось окончательно. Скоро и ноги двигаться перестанут… А ведунья шла по болоту, и, в отличие от меня, казалось, не знала, что такое усталость. Даже на комаров внимания не обращала.

— Марида, давай отдохнем хоть минутку! — взмолилась я. — Я устала, сил нет…

— В этом болоте нельзя останавливаться даже на минуту! Затянет! Иди дальше!

— Ну, хоть на полминуты…

— Нельзя! Иди вперед! И не болтай попусту — береги силы.

И зачем только меня понесло на это болото? Пообещала же себе, что с Маридой и ее тайнами больше связываться не буду! Сидела бы сейчас дома, там сухо, тепло… Ну, залетит к нам с десяток комаров, не больше… С Медком бы поговорила… Лорн бы может что интересное из своей жизни рассказал — он много где был, много чего видел… Правда, дома еще и муженек Даи имеется, сокровище наше несказанное! Нет, уж лучше на болоте ползать, чем терпеть капризы этого красавчика и смотреть на его вечно недовольную физиономию! Хотя, когда смахиваешь с распухшего от укусов лица очередную горсть кровососов, даже зятек не кажется таким невыносимым… Это сколько же времени мы идем, заляпанные грязью, по стоячей воде над топью? Мне кажется, что бредем уже не один час.

— Марида, долго нам еще идти? Сколько нам еще маяться?

— Мы еще и половины пути не прошли. Потерпи, дальше тяжелее будет.

— Да уж куда еще тяжелее…

Старая ведунья оказалась права. Когда впереди показалась зеленая трава, я вначале обрадовалась — думала, идти будет легче! Ага, размечталась! Зыбкий зеленый ковер под ногами ходил ходуном, приходилось прилагать много сил, чтоб не оступиться и не слететь в коварные изумрудные окна трясины, мимо которых мы шли. Когда нога проваливалась в зеленый мох, то казалось — все! Сердце падало в пятки, но, слава Пресветлым Небесам, все обходилось. Один раз я все же оступилась, упала. На мое великое счастье, упала я вперед, прямо на тропу, но одной рукой все же попала в край ярко-зеленого окна. Хорошо хоть у меня хватило сообразительности опереться на другую руку с положенной поперек трясины палкой. Обошлось, но неприятное чувство, что тебя кто-то тянет вниз за руку, не желая выпускать их своих холодных пальцев — это заставило меня быть много осторожнее и меньше скулить над ухом ведуньи. Упаси Пресветлые Небеса, отвлечется Марида из-за моих стонов, с ней что случится, и вот тогда уж точно — все: мне самой отсюда ни за что не выбраться! Поэтому, когда закончился зеленый зыбун, мне сразу стало легче на душе, и болотной воде (пусть нам опять пришлось идти по скрытой тропе) я обрадовалась, как начинающемуся спасению. А уж стоило впереди, в сгущающихся сумерках, показаться приземистым соснам, я чуть не закричала от радости! Нет, Марида, делай со мной что хочешь, хоть режь на этом самом месте, обратно я болотом не пойду! Ничего со мной не случится, до родного поселка я и по проезжей дороге уж как-нибудь, да доберусь! А ты, ведьма старая, если пожелаешь, назад хоть по болоту бреди, хоть по небу лети — мне отныне до этого дела нет!

Выбравшись на берег, мы без сил упали на траву, на твердый берег. Как хорошо, что иногда можно так спокойно полежать! И не шевелиться подольше! Все-таки отдых — это дар свыше! Пресветлые Небеса, какая же я грязная! Хорошо, что мое платье у Мариды в избушке осталось, а не то на месте тонкого шелка были бы сейчас одни заляпанные грязью лохмотья! Интересно, сколько же времени мы шли через болото? Мне показалось, что не один час. Летние сумерки уже упали на землю. Хоть и лето, стоят белые ночи, а какая — никакая темнота все же наступает!

Долго разлеживаться мне Марида не дала. Присев, она, как мне показалось, вслушивалась в ночные звуки. Затем наклонилась ко мне.

— Пошли, детка!

— Куда еще?

— Хвала Пресветлому, не очень далеко! Я думала, нам куда дальше идти придется!

— Марида, ты, никак, смерти моей хочешь! Дай хоть отдышаться!

— Нет времени, детка! По дороге передохнешь!

Пришлось вставать и покорно следовать за ней. Шли мы неподалеку от кромки болота, по самому краю леса и иногда, чтоб сократить путь, опять залезали в болото. Счастье, что трясина на этом крае начиналась не у самого берега. И хотя сейчас стоят светлые северные белые ночи, в лесу, под тенью деревьев, все же достаточно темно. В наступившей темноте я почти ничего не видела вокруг, так что окончательно замазалась болотной грязью по самые уши. Маридино "не очень далеко" оказалось уж не так и близко! Когда я снова готова была заныть или без слов упасть на землю, ведунья остановилась, прислушалась.

— Почти дошли, — тихонько сказала она мне. — Детка, прошу — сейчас постарайся идти по лесу как можно тише, а когда скажу — тогда нам вообще придется добираться ползком! И не говори пока ничего — над болотом, да в тишине звуки разносятся достаточно далеко.

Я лишь согласно замотала головой. Вот уж что-что, а говорить у меня сейчас не было ни малейшего желания. Желание было только одно — спокойно полежать, причем на сухой земле и без комариного звона в ушах! Увы, последнее вряд ли осуществимо…

Земля становилась суше, под ногами то и дело стали появляться полоски песка. Мне говорили, что на Болотной Косе есть пара сухих мест, где встают на отдых путешественники из числа тех, кто не любит останавливаться на ночь на постоялых дворах. Да, точно: постепенно из тишины до нас стали доносится голоса, а затем мы увидели и свет костра. Ну, наконец-то, дошли! Последние метры до поляны мы с ведуньей преодолевали ползком. Спрятавшись в кустах у самой воды, которые к тому же густо поросли камышом и осокой, мы, под непрерывный звон полчищ комаров, сквозь густую листву и траву, смотрели на поляну, где расположился невольничий караван

Поляна была длинная, но довольно узкая, окружена высокими деревьями и начиналась прямо у дороги. А вот противоположный конец этой самой поляны уходил в болотную воду, рядом с тем местом, где находились мы с ведуньей. Судя по нескольким кострищам и довольно утоптанной земле, люди здесь останавливались частенько. Место, если можно так сказать, обычно не пустовало. Сейчас как раз в середине поляны находились невольники. Усталые люди лежали на земле. Большинство из них спали, но были и такие, что негромко разговаривали между собой. Правда, их то и дело одергивали охранники, но делали это, похоже, скорее для того, чтоб невольники побыстрее уснули, и уже стража могли позволить себе отдых. Расседланные лошади находились у дальнего края поляны, перед дорогой, подальше от болота. Там же, неподалеку, ярко горел костер — возле него весело гомонили охранники каравана. Эти тоже отдыхают, но на свой лад. Кувшин с вином шел по кругу, до нас то и дело доносился смех сидящих перед костром.

А, вот показался и хозяин каравана. Маячит у противоположного края поляны, у дороги. Ждет, что ли, кого-то? Давай, может медведя какого в гости к себе и дождешься, а нормальные люди здесь, да еще и ночью, не ходят. Нет, постоял у дороги, по поляне прошел, оглядывается, в лес свернул… Посты, наверно, проверяет. Нет, снова к краю поляны пошел… Снова у дороги стоит, вдаль сморит… Интересно, что он там потерял? Или действительно кого-то ждет? Впрочем, это не мое дело.

Куда интереснее другое: как Марида собралась забрать отсюда нужного ей невольника? Судя по всему, именно это она и хотела сделать с самого начала. Даже я видела, что не все охранники сидят у костра. Часть из них охраняла расположившийся на отдых караван и с двух сторон леса, и со стороны дороги. Время от времени охранники покрикивали даже на тех невольников, которые, как им казалось, пытались встать по каким-то своим надобностям. Единственное место, которое не охранялось — это сторона поляны, примыкающая к болоту, то есть именно там, где мы и сидели наполовину в воде, подкармливая собой всякую летающую и плавающую гадость.

Ведунья внимательно осмотрела открывшуюся перед ней картину, чуть толкнула меня в бок. "Не узнаешь кого из рабов?" Я отрицательно покачала головой — нет! Объясняла же ей уже не раз — видела нужного ей человека лишь со спины! Да и далековато сейчас от меня находились люди — с моим зрением не разглядеть лиц. Марида досадливо поморщилась, и снова повернулась к поляне. Немного позже она вновь повернулась ко мне. "Они здесь!" "Они?" "Да. Их двое. Они услышали меня, ждут помощи". Через несколько минут один из охранников, сидящих у костра, отставил в сторону только что взятый им кувшин, и пошел в нашу сторону. Ведунья сжала мою руку " Не шевелись!".

Охранник подошел к краю болота. Узким разрезом глаз он напоминает кочевников, но был чуть повыше их ростом, и кожа у него странного желтоватого оттенка. Вот его я вспомнила: там, на постоялом дворе, этот человек был одним из тех, кто сидел за столом, когда я к ним подошла. Да он и запомнился-то мне только из-за своей несколько необычной внешности, которая заметно бросалась в глаза, особенно на фоне светловолосых и белокожих жителей нашей северной страны… Кроме того, когда я просила хозяина каравана разрешения покормить людей, тот бросил короткий вопрошающий взгляд на этого желтокожего человека, который в ответ чуть равнодушно пожал плечами — решай, мол, сам. Кто же он, интересно, такой?

Желтолицый охранник стоял рядом с кустами, за которым мы прятались, и долго всматривался в глубь болота. От нас его разделяли два шага. Я боялась даже шелохнуться, хотя комары ели нас без остановки. Минуты текли одна за другой, а он все не уходил, вглядывался вдаль… Ему что-то крикнули от костра, и он, чуть недоуменно скривив губы, направился назад. Сделав пару шагов, он внезапно метнулся в кусты рядом с нами. Я даже удивиться не успела, как он выскочил из кустов, и изо всех сил стал хлестать по земле чем-то, напоминающим веревку, а затем наступил на нее сапогом. Змея! Ну да, конечно, он вытащил из кустов змею, и сейчас лихо разделывался с ней. Через секунду сверкнул нож, и отрубленная голова змеи отлетела в сторону. Нож сверкнул еще раз, и охранник привычно сдернул с еще извивающегося тонкого тела кожу. Отшвырнув целиком содранную кожицу в сторону, он понес ободранную змею к костру. Там его встретили шумным гомоном, а мужчина, что-то сказав сидящим у костра, стал рубить на куски тушку змеи и насаживать ее на вертел. О небо, неужели он ее будет есть?! Похоже на то: вертел со змеей занял свое место над костром. Им что, окорока, взятого в поселке, мало? Нет, ну точно — придурки!

Марида опять тронула меня за руку. Кажется, она что-то придумала, причем, судя по ее лицу, это была очередная редкая пакость. Наклонившись к моему уху, она тихонько, едва шевеля губами, рассказала мне свою задумку. Единственное, что я на это смогла ей ответить — так это повертеть пальцем у виска! Сомнений нет — с ума сошла, ведьма старая! Да кто ж в своем уме на такое согласится?! Только не я! Если у меня хватило ума ползти с тобой, колдунья лесная, по болоту, то это вовсе не значит, что я согласна на все твои дальнейшие глупости! Но ведунья лишь развела руками — мол, извини, поздно, вызов я уже сделала, теперь подождать надо, пока сползутся! Прости, все одно мне больше, мол, просить некого! Сделай, мол, для меня еще одно дело — не будь крайняя нужда, не заставила бы тебя на такое идти! Марида вновь отвернулась, и стала смотреть на поляну. Ну, а мне осталось лишь мечтать, что уж я сделаю с ведуньей, когда все закончится и мы будем в безопасности.

Не знаю, сколько прошло времени, во всяком случае, комары попили моей кровушки от души. Нет, Марида, я буду не я, если позже тебе такое же количество крови не попорчу! Все легче будет! Чуть дрогнувшая вода заставила меня внимательно поглядеть вокруг. Ага, так и есть: везде, где только можно — в воде, на кустах, на деревья — везде были змеи. Перед моим лицом проползла смертельно ядовитая красная болотная гадюка, а я даже не дернулась. Еще пару дней назад при виде только одной змеи, даже совсем не ядовитой, я могла поднять крик на весь поселок, а сейчас спокойно отношусь к появлению передо мной в несметном количестве самых разных змеюк. Не было ни малейшего чувства страха или опасности. То, что я почувствовала, когда прямо через меня стали переползать змеи, можно было назвать скорее любопытством. А прикосновение к моей коже их раздвоенных язычков больше напоминало ощущение, что снимаешь с себя липкую паутину… Неприятно, конечно, но перетерпеть вполне можно. Ох, все идет так, как рассказала мне Марида вчерашней ночью! Бабушка и тетушка, что же вы такое со мной сделали, а, любительницы спокойной жизни?! Вот заразы… При воспоминании о родственницах во мне стал расти гнев, но тут Марида положила мне руку на плечо: не заводись, мол, раньше времени, можешь нас выдать!

А тот желтолицый, у костра, все же почуял что-то неладное. Он отходил от костра, всматривался в ночную темноту, возвращался к костру и снова ходил по поляне. Видимо, не так он прост, этот человек, чувствует нечто, да не может пока определиться, что же именно его беспокоит. Глядя на него, остальные охранники подтянулись, расслабленности прежней нет, вино по кругу больше не ходит. Хозяин каравана тоже перестал бегать к дороге, подошел к костру и стоит настороже.

Ведунья тронула меня за плечо — готовься. Я лишь показала ей кулак, и изобразила, как буду позже ее душить. Она согласно закивала головой: согласна, только потом, мол, когда закончим наше дело, не буду возражать, делай со мной, что захочешь — и снова перевела взгляд на поляну.

Еще через пару минут над поляной раздалось жуткое змеиное шипение. Змеи появлялись на поляне отовсюду, дождем сваливались с деревьев, выползали из кустов, из травы, выныривали из воды. Казалось, что здесь собрались змеи со всего леса, самого разного вида, расцветки, величины, и конца — края этой змеиной волне, все больше захлестывающей поляну, не было. И все змеи, как одна, беспрерывно шипели… Даже меня пробрало чуть ли не до костей. Змеи свивались в клубки, ползали кругами около людей, лошадей, сотнями извивались по поляне… Просто ночной кошмар наяву.

Мгновенно лес покинуло сонное спокойствие. Люди вскакивали, не понимая ничего после сна, сбивались в толпу, стремясь укрыться от опасности за чужими спинами. Страх перед змеями — чувство, глубоко затаившееся в душе почти у каждого человека. Большинству людей неприятно видеть даже одну змею, а уж когда речь идет о сотнях и тысячах шипящих, окружающих тебя скользких созданий, то часто человек на какое-то время от страха теряет способность трезво рассуждать. Крик, визг, ругань добавляли паники на еще недавно тихой и сонной поляне. А змеи все прибывали и прибывали и скоро поляна оказалась окружена сплошным разноцветным шевелящимся кольцом. Они свисали с деревьев, с кустов, кучами громоздились то здесь, то там… Кажется, лишь середина поляны, там, где находились люди, была свободна от змей.

Я-то знала, что настоящих змей здесь вовсе не так много, как кажется. Ведунья вызвала сюда змеюк со всей округи, но оказалось, что их количество было много меньше того, какое бы требовалось для исполнения ее задумки. Мариде пришлось постараться, напустить морок, так что вперемешку с настоящими змеями было полно призрачных, но кто из обычных людей это сможет различить? Впрочем, до смерти испуганным людям было не до рассматривания каждой твари поодиночке. Вот и здесь: большинство невольников и часть охранников сбились в одну кучу посредине поляны; лишь немногие до смерти перепуганные или растерявшиеся невольники остались сидеть на земле.

Раздался крик желтолицего. На него набросились сразу не одна, а несколько змей, и мужчина безуспешно пытался сбросить их. Хотя он и сумел оторвать от себя и раздавить сапогами с десяток змей, остальные все же добрались до него и впивались в его желтую кожу своими ядовитыми зубами. На место одних, выпустивших в него свой яд, приползали другие. Через минуту крики стихли, он упал на землю и затих. Кажется, это окончательно парализовало волю всех, находящихся на поляне, как невольников, так и охранников. А вот это совсем не дело, с этим я не согласна: убивать никого мы не договаривались! На мой вопрошающий взгляд ведунья махнула рукой: не беспокойся, он живой, но нужно было, чтоб он не смог вмешаться. Очевидно, этот желтолицый тоже магией баловался, как наша Марида, и если бы разобрался в чем дело, то мог напущенный ею морок снять. Вот она мужчину временно и вывела из игры. Но его же укусила далеко не одна змея и как же он выживет от такого количества яда в крови? Ну, ведьма старая, если обманула!…

"Иди, теперь ты!" — снова толчок в спину от Мариды. "Не забудь, их двое, они не стоят, а сидят на земле, и один из них одет в синюю рубашку. Не перепутай!". Хм, вот и шла бы сама, разбиралась, кто именно ей нужен, а не гоняла меня в таком виде перед толпой мужиков! Женщина я незамужняя, без жениха осталась, а кое-кто из присутствующих здесь мужчин внешне очень даже ничего! Хотя с напущенной на меня личиной здесь мне спутника жизни, определенно, не найти. Помянув ведунью про себя всеми плохими словами, какие знала, я встала, и вышла на поляну. Мое появление окончательно перепугало людей. Несколько женщин упали в обморок. Думается, было из-за чего. Марида, напуская морок уже на меня, постаралась на славу.

Со старых, еще прадедовских времен, у нас ходят страшные сказки про змеиную царицу. Детей непослушных ими пугают. Дескать, она повелевает всеми змеями и гадами, что ползают по земле, и не приведи Пресветлые Небеса кому из людей рассердить ее! Месть ее бывает просто жуткой! А кто вздумает заступиться за человека, прогневавшего царицу, тот погибнет сам. А уж, мол, внешне страшна просто до невозможности! Вот Марида и напустила на меня ее облик.

Я не могла видеть себя со стороны, но и то, что видела, радовать не могло. Вместо старой холщовой рубахи на мне было желто — зеленое платье, переливающееся при каждом шаге, как змеиная кожа. Зеленого цвета с желтыми пятнами были и покрытые мелкими чешуйками руки, с пальцами, вдвое превышающими длину пальцев обычного человека. Про когти я уже не говорю! Длинные, острые, с которых капало нечто черное. Яд, может быть? Впрочем, и так ясно, что не сахарный сироп… Вместо ног образовался огромный змеиный хвост, тянущийся далеко за длинным платьем. На этом хвосте я и скользила по земле. Интересно, а какая же длина этой змеиной королевы? На глазок, до кончика хвоста, самое малое, метров за шесть будет. Свое лицо я не видела, но, судя по ужасу на лицах людей, ничего хотя бы немного привлекательного там не было.

Я шла, и страшный ковер из змей расступался передо мной. Вдобавок ко всему и справа, и слева от меня, как сопровождение, перекатывались клубки змей. Да уж, увиденный наяву ужас, порождение больного воображения… Остается надеяться, что среди присутствующих на поляне нет людей с больным сердцем.

Медленно подойдя к коже убитой желтолицым змеи, я присела возле нее, как бы в печали, а когда поднялась, то, оглядев притихших людей, прошипела, указав на разрезанную кожу: "Кто?". Звук моего голоса был таким мерзким, что саму чуть не стошнило. Ну, Марида, а на голос морок зачем напускать? Одной внешности мерзопакостной хватит выше крыши! И, вдобавок ко всему, я без особого восторга увидела, что при этих словах у меня изо рта высунулся длинный раздвоенный язык! Бр-р… гадость какая! Тут не то что другим — самой со стороны смотреть противно до омерзения! А впрочем, все правильно, все одно к одному: у змеиной царицы и язык должен быть, как у змеи. Да уж, о каком женихе может идти речь, если я сейчас воочию представляю собой ползающий кошмар!? Между прочим, у некоторых из присутствующих на поляне штаны намокли — это даже мои подслеповатые глаза видят! Никто в ответ на мой вопрос не произнес ни звука, и я так же медленно заскользила к людям, сбившимся посередине поляны. Толпа постаралась шарахнуться от меня, да не очень-то у них это получилось. Ну, я их понимаю: при виде такого чудовища руки-ноги не гнутся, в землю врастают, куда уж тут бежать! Тут бы на этих самых ногах суметь удержаться… Да и куда побежишь, если в шаге от тебя смертушка ползает в немеряном количестве, хвостами шевеля! Для довершения картины в обморок упали еще несколько человек. Сочувствую, вам, люди, но как раз я в этой истории крайняя, со всеми недовольствами идите к старой ведунье — это все она придумала.

А, вот, наконец, и они, мои голубчики! Один — светловолосый, ему лет за тридцать, а второму едва ли исполнилось восемнадцать, и именно на нем надета синяя рубашка. Хм, а ведь похоже что именно светловолосый мужчина, тот из двоих, что постарше, и сунул мне в руку у постоялого двора комочек… Или рулончик… В общем, то послание, из-за которого я сейчас пугаю людей. Когда народ отхлынул назад, эти двое, сидящие на земле, оказались впереди всех. Светловолосый выглядел довольно спокойным, хотя, чувствовалось, ему было жутковато, а у мальчишки глаза готовы были закатиться от ужаса. Судя по всему, он держался из последних сил. Интересно, кто вы такие будете, парни?..

Остановившись возле этой пары, я внимательно посмотрела на них. "Вы!" — прошипела я и указала на них рукой с длинным черным когтем. "Вы идете со мной!". К дернувшимся было при этих словах охранникам качнулась волна змей, и люди вновь застыли на месте. Умницы. Судя по всему, наглядный урок с желтокожим пошел вам впрок. Стойте спокойно, не шевелитесь, и будете жить долго. Правда, не знаю, насколько счастливо…

Тем временем клубки змей стали окружать выбранных мной невольников, и для мальчишки это явилось той причиной, от которой умудряются потерять сознание. Он молча упал на руки своего спутника. Тот встал, поднял безвольно обвисшее тело на плечо, сделал с ним несколько шагов, и упал уже сам. Ну, с этим понятно: гнали их не один день, почти не кормили, откуда же им сил взять? Так, и что же мне теперь прикажете делать? На себе их тащить? Не управлюсь… А время идет, охранники могут очухаться, и тогда уже мне придется ой как невесело. Сейчас, правда, всех людей на поляне от ужаса парализовало, но вечно это продолжаться не может. Вдруг они в себя придут? И Марида ничего мне не сказала, как поступать в таком случае? Вот змея…

Слава Пресветлым Небесам, мальчишка через несколько секунд пришел в себя (наверное, ведунья постаралась, не иначе), встал на ноги, и, очевидно, ничего не соображая, сам медленно побрел по направлению к болоту. Его спутник, тяжело поднявшись, последовал за ним. Когда, сопровождаемые перекатывающимися клубками змей, они скрылись в появляющемся над болотом тумане (откуда он, интересно, взялся?), я направилась вслед за ними, не отказав себе в удовольствии улыбнуться охранникам на прощание. Судя по их лицам, они не забудут мою улыбку до глубокой старости, да и там она будет будить их в ночных кошмарах. Ладно, удачи вам, люди, и счастливой дороги, ну, а мне пора поскорей уносить отсюда ноги. Или хвост. Да какая разница, что уносить, главное — поскорей!

Глава 4

Я снова возвращалась домой под утро. Надо же, годами из дома нос не высовывала, а тут второй день подряд заявляюсь неизвестно откуда ни свет, ни заря. Как вчера сказал хозяин невольничьего каравана, ставлю золотой против медяка, что сегодня днем кое-кто из местных сплетниц к нам домой придет выяснять, где это я по ночам пропадаю. Тема уж больно интересная для нашего маленького поселка. Особенно в свете последних событий. Может, подразнить их, сказать, что к Вольгастру на свидание бегаю? Да нет, пожалуй, не стоит: и так, уверена, об этой возможности уже поговорили местные кумушки и обсудили во всех подробностях. Что б такое придумать более или менее правдоподобное, чтоб поверили? Как назло, ничего подходящего на ум не приходит!

В голове совсем другое вертится. Как Марида обнимает мальчишку (родня он ей, что ли?), при этом чуть ли не рыдая в голос… Еще хорошо, что она сумела сдержаться, не стала лить слезы. Вспоминалось, как я появилась перед Маридой и вызволенными пленниками все в том же виде змеиной царицы, и как мальчишка, увидев меня, от неожиданности закричал, а светловолосый схватился за какой-то корявый сук, и хорошо еще, что этим суком меня не треснул со всего размаха, хотя намерения такие у него прослеживались. Ну, ничего страшного от этого мальчишеского вопля нет. Те, кто остался на поляне, услышав этот крик ни на что хорошее, естественно, не подумают. Решат, наверное, что я одного из уведенных пленников сожрала. Чтоб мальчишка еще разок в обморок не хлопнулся, Марида сняла с меня морок, и я снова стала человеком, правда, грязным до невозможности. Освобожденные пленники после этого немного успокоились, но все равно в мою сторону старались не смотреть. А, плевать, не очень-то и надо!

Долго разговаривать было некогда, и мы чуть ли не бегом направились назад, к тропе через болото. Ничего не поделаешь, снова придется идти по ней. Мои мечты добраться до родного поселка посуху так и остались мечтами. Увы, мне снова пришлось брести через болото, но, слава Пресветлым Небесам, хорошо хотя бы то, что мы шли назад. Скрывая нас, над болотиной стоял туман. Марида удивила меня в очередной раз, вытащив из кустов, куда мы спрятали наши палки, с которыми мы шли через болото, еще пару таких же. Думаю, при желании в том месте у болотной тропы заранее заготовленных жердей можно найти еще не одну… Ведунья, а ты у нас, как выясняется, особа весьма предусмотрительная! Не ожидала, что у тебя есть какие-то тайны! И для чего ты понаделала себе всяких ухоронок по лесу?..

Первой по болотной тропе опять шла Марида, за ней мальчишка, затем светловолосый и замыкала наш маленький отряд я. Пробираясь по болоту за спиной светловолосого, я вновь убедилась: да, это именно он сунул мне в руку ту записку, с которой и началось сегодняшнее веселье…

Как выяснилось, по болоту наши спасенные ходят еще хуже, чем я по лесу. Уже дважды нам приходилось вытаскивать мальчишку из трясины и разок в нее вляпался светловолосый. Ох, беда бедная! Ну, кто же, кроме нас, ненормальных, ходит ночью там, где и днем-то не всегда пройдешь? Нет, даю себе зарок: отныне я в болото никогда и ни за что не сунусь, пусть меня за то Марида хоть золотом пообещает осыпать с головы до ног!

Ведунья все свое внимание уделяла пленникам, и я почувствовала себя лишней. Но самое неприятное было в другом. Марида постоянно переговаривается со спасенными на неизвестном мне языке; мне же оставалось хлопать ушами, как последней дуре. Я по-прежнему ничего не понимаю. Кто эти люди, что было в записке, отчего мы сорвались с места, чтоб их спасти, почему мне пришлось изображать из себя невесть кого? Таких вопросов у меня в голове теснилось в избытке, но Марида молчит, а мне надоело впустую сотрясать воздух и спрашивать то, на что не дают пояснения. Выбраться бы отсюда на сухое и твердое место, а уж потом разберемся. Ничего, она мне на все вопросы ответит!

Оказавшись на суше, и отдышавшись, я поняла, что даже у двужильной Мариды есть предел. Она без сил сидела на земле, хватая ртом воздух. Спасенная парочка, как и я, уже пришла в себя. Нужно было идти, а куда? Я отношусь к тем людям, кто может легко заблудиться в трех соснах, а уж от болота дойти до жилища Мариды без ее помощи — для меня это почти невыполнимая задача. Пришлось мне перекидывать руку ведуньи через свое плечо, поднимать бедную с земли, и, вслушиваясь в негромкие слова, которыми она указывала, куда нам нужно идти, непонятно каким образом суметь добраться до ее домика. Парочка плелась за нами, тоже, кажется, чуть живая. У своего дома ведунья немного пришла в себя, а чуть позже стала так распоряжаться и командовать, как будто и не умирала час назад.

Между спасенными и ведуньей возник разговор, и опять на все том же неизвестном мне языке, причем мальчишка косился на меня с явным неудовольствием. Он что, боится, что я могу услышать, о чем они там секретничают? Или мешаю их милому общению? Дорогой, я единственная из всех присутствующих здесь выступаю в роли полного пенька! Да и второй тип, светловолосый, тоже поглядывал на меня с неприязнью. А, да ну вас всех! Вы оба мне тоже не очень-то и нужны!

Забрав свое зеленое платье, направилась к маленькому лесному ручейку, который звенел неподалеку от избушки ведуньи. Смыв с себя самую заметную грязь, я переоделась и вернулась к избушке. Перед ней — никого, и дверь закрыта. Надо же, еще и дверь заперта! Хорошо еще, что замок не навешала…

Бухнула ногой в дверь, и сунула выглянувшей Мариде грязную, скомканную в комок рубаху и вытащенную из волос горсть длинных шпилек.

— Забирай свой наряд, можешь повесить его на стену, как воспоминание о нашей милой прогулке!

— Ой, Лия, спасибо! Совсем из головы вылетело! Давай, это все надо поскорее сжечь!

— Что же ты добром впустую раскидываешься? Сохрани, может еще кого в нее оденешь, еще кого попугаешь.

— Да нет, — вздохнула Марида. — Это артефакты одноразового действия.

— Арте… Чего?

— Проще говоря, в печку это все надо, не то выследить смогут.

— Кто?

— Ну, пока нам это не грозит. А если эти вещи сейчас в печь — то и концов не найдут!

— Марида, может, ты мне, грешной, все же объяснишь, в чем дело? Ради чего я комаров на болоте кормила?

— Детка, давай поговорим попозже.

— Марида, я не понимаю, что творится, не могу понять, зачем я сделала ту глупость, что пришла тебе в голову сегодняшней ночью! И языка, на котором вы переговариваетесь, я тоже не знаю… Я тебе что, вещь, которой пользуются по мере необходимости, а затем, когда нужда отпадает, откидывают в сторону?

— Детка, не сердись! Я тебе все объясню, но попозже.

— Я так понимаю, что в дом к себе ты меня тоже не пригласишь, — я начала злиться.

— Тебе надо идти к себе в поселок. И срочно. Время к рассвету. Могут обратить внимание на то, что тебя нет дома.

— Еще чуть-чуть и у меня покажутся слезы умиления от твоей трогательной заботы. Лучше бы ты об этом вчера вспомнила, когда тащила меня неизвестно куда.

— Лия, иди.

— Что, боишься гостей напугать моим видом?

— Детка, перестань!

— Знаешь что, Марида, — я уже здорово разошлась. — Да ну тебя с твоими тайнами, секретами, умолчаниями! С меня хватит! Ищи себе другую такую же идиотку, и чтоб она так же тебя слушалась!

Я повернулась и пошла с поляны. Марида меня окликнула:

— Да, Лия, главное забыла тебе сказать. На всякий случай подготовься к поездке в Стольград. Может, сегодня выехать придется. Даже наверняка сегодня… Так что времени в запасе у тебя совсем немного…

— Что?! — у меня от услышанного пропали все слова, которые бы следовало сказать в ответ этой старой ведьме. — Ты что, считаешь, что мне сегодняшних ночных приключений мало? Чтоб ты знала: я в твои игры больше не играю! Сказала же: ищи себе другую дуру! Да я лучше пешком в Стольград пойду, чем поеду рядом с тобой!

— Не со мной. С этими двумя, что ты спасла сегодня. Одним им добираться сложно, могут быть проблемы, а с тобой ехать куда легче. Если с ними направлюсь я, это может привлечь ненужное внимание. Да и в поселке не поймут, отчего это я вдруг надумала сорваться с места. Ну, а ты все равно собираешься ехать в столицу. Так что поторапливайся…

— Ну, это ты уже без меры размечталась! Марида, я, конечно, знаю, что наглость — второе счастье, но не до такой же степени! Это уже чересчур даже для меня! Вот что я тебе скажу: до Стольграда как-нибудь доберусь сама, а ты для своей парочки снова сделай вызов, и пусть они на твоих змеюках ползут в столицу! Зрелище будет незабываемое!

Вот так мы с Маридой и побеседовали. Я, не помня себя от злости, вмиг домчалась до нашей речки, и с наслаждением в нее залезла — надо же было окончательно смыть с себя болотную грязь! К сожалению, этой дряни на мне еще хватает, в ручейке отмыться как следует я не сумела. Не в таком же виде в поселок возвращаться, тем более, что чистая вода так и манила к себе…

Плавая в прохладной воде, я почувствовала, как вместе с грязью с меня сходит и обида на ведунью. Пожалуй, она права и мне не стоит лезть в чужие тайны, а не то еще заденут ненароком. И, честно говоря, вспоминая случившееся, должна признаться сама себе, что неожиданно мне понравилось сегодняшнее представление, устроенное Маридой. Да и самой поучаствовать оказалось куда как интересно. Оказывается, риск — это не просто опасно! Он как вино, возбуждает и будоражит кровь и, признаюсь себе, я бы не прочь еще разок провернуть нечто подобное. А уж как приятно отдохнуть после такого удачно закончившегося дела! Мы все же молодцы: сумели и сделать задуманное, и удачно уйти!

И как хорошо, оказывается, раскинувшись на спине в пока еще темной воде, смотреть на светлеющее небо! Еще несколько дней назад одна только мысль о том, что я могу одна, ночью, купаться в нашей лесной реке, вызвала бы у меня страх. А вдруг появятся русалки, водяной, или громадная речная рыбина — закрутят, утащат на дно!.. Какие, оказывается, все это глупости! Даже если появятся — что с того? Разберусь…

А еще я поняла, как много в этой жизни проходило мимо меня! Я впервые увидела, как ночной порой в тихой речной воде на диво хороши кувшинки и лилии! Мягкий ветерок не шевелит воду, лишь кое-где идут по гладкой воде круги от плеснувшей рыбы… Тишина, покой, дремлющий лес… Небольшой туман над спокойной водой обещает жаркий день. Все ждет восхода солнца… Совсем не замечала раньше такой красоты, да и не знала о ней! Мне некстати вспомнилось, как год назад я сумела оторваться от домашних дел на несколько часов. Тогда мы с Вольгастром тоже пошли на реку. В тот навсегда запавший в память, в лучший день моей жизни, как и сегодня, тоже была теплая вода, гудение стрекоз над берегом, пенье жаворонка в небе, мокрый букет кувшинок, лилия в волосах, счастье в сердце… Тот день, те несколько часов были светом для моей души целый год. Да и сейчас я не могу о них забыть… Так, это все осталось в прошлом, и незачем лишними воспоминаниями загромождать память!

И еще я остро ощутила одно: мне не хочется возвращаться домой! Не просто не хочется, а даже сама мысль о том, что меня ждут домашние дела, вызывает сильнейшее отвращение. Будь моя воля, я бы сейчас бесконечно долго лежала в воде, ожидая, пока меня как можно дальше отнесет медленное течение, а там бы выбралась на берег, и пошла, не оглядываясь, куда глаза глядят. Желание уйти, отправиться в путь было таким сильным, обжигающе-острым, что я с великим трудом заставила себя не поддаться этому влекущему зову. Кроме сестрицы ничто меня здесь не держит. Эх, если бы не сестрица!.. Ушла бы сейчас же, не раздумывая ни секунды! Ведь где-то есть высокие горы, безбрежные степи, далекие города… Есть пыль дорог, ветер странствий, падающие ночной порой звезды с неба… Как же я хочу увидеть это хоть краешком глаза!.. А еще есть бесконечная лента дороги, ведущая в неведомые дали… Дорога… Какое волшебное, чарующее, влекущее слово!

Кажется, я излишне размечталась… Как ни хорошо купаться в реке, надо вылезать, и можно быстрей бежать домой! Время подходит коров доить и в стадо их выгонять, а кроме меня в нашем доме это сделать некому — сестрица встает куда позже. Но как же не хочется, как мне не хочется возвращаться в поселок! Готова завыть, как волк зимой, при одной только мысли о своих вечных обязанностях! Как же мне в тягость заниматься домашними делами! Второй день силой заставляю себя делать то, что привычно и не задумываясь делала многие годы.

Да, если бы не Дая, то сегодня же бросила бы все и ушла отсюда, даже не зная куда! Ох, девочка моя милая, если я уеду, то как же трудно тебе придется с нашим огромным хозяйством! Твой бездельник тебе ни в чем не поможет — это ясно. И вообще: стоит ли мне уезжать? Плохо то, что одна только мысль о домашних обязанностях вызывает у меня нечто, похожее на тошноту… Перетерплю как-нибудь это отвращение к работе, может, все постепенно вернется на привычные круги, наладится, утрясется… Ну, случилась у меня большая неприятность — несостоявшееся замужество, так это со временем у людей забудется. Оставить сестрицу одну, без защиты? Да ее же муженек разлюбезный заест, и она ему ничего сказать не сможет! С хозяйством одной ей не справиться, а оставленные деньги могут уйти быстро. Их наша радость несказанная промотает моментально… На что тогда сестрица жить будет? Я очень и очень сомневаюсь в том, что ее дорогой примется за работу. Что еще у меня за нужда в поездке, кроме неизъяснимого желания уехать подальше? Одежды нашито много? Так одежду и здесь можно продать, пусть и не так дорого. Выкинуть мне надо из головы все мысли о поездке — сестрица важнее…

Домой я все же смогла вернуться почти вовремя, и даже успела переделать все утренние дела, когда ко мне на кухню заглянула Дая.

— Лия, ты где всю ночь пропадала? И еще мне интересно, когда ты домой вернулась?

— Где была — ты знаешь. У Мариды. А домой поздно, или рано — считай, как тебе удобнее, — пришла оттого, что чем меньше я и твой разлюбезный будем видеть друг друга — тем для всех нас будет лучше!

— Ты мне зубы не заговаривай! Отвечай, где была!

— Я тебе уже сказала — у Мариды! Если мне не веришь, можешь спросить у нее. Лично я к ней больше не ходок!

— А что случилось?

— Ничего. Поссорились мы с ней.

— Ты поссорилась с ведуньей?

— Что-то похожее на то…

— Зря. Женщина она неплохая.

— Кому как, — буркнула я, не желая больше говорить на эту тему.

Сестрица помолчала, походила около меня, пожевала корочку, запивая ее молоком, поковырялась в омлете с ветчиной.

— Дая, в чем дело? Ты меня о чем-то хочешь спросить?

— Ну вообще-то, хочу… Ты только не сердись, ладно?

— Хорошо, — улыбнулась я. — И о чем же таком жутком и ужасном ты хотела у меня узнать?

— Лия, а ты уже подумала, когда поедешь в Стольград?

— Не знаю… Может, я еще и не поеду никуда.

— Ты что, передумала ехать?

— Да.

— Но почему?

— Да что мне там делать? Я выросла здесь, в поселке, и в столице буду чужим человеком. И ты сама знаешь, что нашей любимой тетушке родственники под боком не нужны.

— Нет, Лия, тебе стоит уехать. Отвлечешься немного, от работы отдохнешь. Может, в столице с каким хорошим человеком познакомишься. Ты же не будешь тянуть с отъездом, правда?

Я посмотрела на сестрицу. Она старалась не смотреть мне в глаза, делая вид, что накладывает себе в тарелку гречневую кашу с грибами.

— Так, кажется, понимаю, в чем дело. Твой настаивает на том, чтоб я уехала? Он что, не желает, чтоб я жила с вами?

— Иначе он от меня уйдет…

— Интересно, куда? Я что-то не вижу охотников взять к себе в дом этакое счастье.

— А мне интересно, почему ты второй день на себя не похожа. — Сестрица бросила тарелку с нетронутой кашей на стол — Тут дело уже не в Вольгастре. С тобой что-то произошло, правда, не могу понять, что именно. Ты изменилась даже внешне. И с моим ты раньше так не ссорилась. Отмалчивалась, если что не так. А сейчас что? На каждое его слово у тебя пять в ответ. Неужели так трудно промолчать лишний раз? Ты меня просто из себя выводишь! Почему не можешь вести себя так же, как прежде? Это же ты, именно ты начала с ним ссору, это ты довела его до того, что он может уйти от меня….

Ах, Дая, Дая, ну неужели ты не понимаешь, что никуда отсюда твой муженек не уйдет, даже если его гнать из нашего дома палкой и в три шеи? Он настоящий лентяй и бездельник, здесь для него — королевское житье, и по-настоящему захочет уйти от тебя только лишь в том случае, если найдется более богатая дурочка, готовая кормить-поить этого тунеядца и терпеть его растущие день ото дня капризы, да вот только таких безголовых, кроме сестрицы, пока что не находится. Однако говорить что-то Дае сейчас было бесполезно. Сестрица настолько попала под влияние мужа, что не воспримет никакие мои слова. Я кивнула Дае:

— Садись за стол, поговорим. В ногах правды нет…

Сестрица уселась напротив меня, глядя во все глаза. Настрой у нее был явно боевой. Похоже, она всерьез намерена защитить от меня свою семейную жизнь.

— Дая, девочка моя милая, подумай сама: на что, и как ты будешь жить, если я уеду? Ты так и не научилась мастерству, даже по дому работать не любишь, да и не умеешь, а твой разлюбезный вообще ничего тяжелей горшка со сметаной поднимать не желает!

— Лия, ты исполняешь всю работу по хозяйству и мой считает, что так и должно быть. А вот если ты уедешь, то он поймет, что ему надо работать, чтоб содержать дом и…

— Да он дня в своей жизни не проработал, и до сих пор такого желания не проявлял, а тут вдруг начнет трудиться в поте лица? Милая моя девочка, ты сама веришь в то, о чем говоришь?

— Я знаю, что говорю! И вот еще что: перестань относиться ко мне, как к малому ребенку! Перестань сюсюкать! Сколько можно?! Мне уже двадцать лет и твое бесконечное кудахтанье начинает выводить из себя!

— Да, то, что ты выросла — это заметно… Хорошо, я постараюсь сдерживаться.

— Спасибо за одолжение! Но суть не в том… Ты вмешиваешься в наши с мужем отношения. А тут еще ваша ссора… Ну Лия, ну пожалуйста, ну уезжай, и у нас с ним все наладится! Я это точно знаю! Я даже не знаю, как мне извиниться перед ним за твое поведение!

— За мое?

— Конечно! Ты его постоянно обижаешь, и в наши отношения постоянно влезаешь, хотя не имеешь на это никакого права! А уж твои последние грубые выходки вообще не имеют никакого оправдания! Ты постоянно цепляешься к нему, выводишь его из себя… Сколько это еще будет продолжаться? Прости, но сейчас ты в доме — лишняя! Мы с ним — семья, а ты… Ты же мне всегда говорила, что любишь меня, что ради меня готова на все! Так докажи это — уезжай! Ты нигде не пропадешь, сумеешь устроиться и на новом месте! А я к тебе потом в гости приеду!

Сестрица умоляюще смотрела на меня во все глаза. Моя маленькая, глупенькая, влюбленная сестрица! Ну, и что мне с ней делать?

— Солнышко, да с чего ты решила, что во всех ваших неурядицах виновата я? А может, дело в вас обоих? Ты выбрала себе в мужья человека из числа тех, кто просто не способен ни к чему хорошему, доброму. В него это просто не заложено. Их семья живет в нашем поселке не одно поколение, и за все эти десятилетия в семье твоего супруга никогда не работал ни один человек. Они все — потомственные лодыри и бездельники, не привыкшие ни к какому труду, и не делающие даже попыток изменить свое нищенское существование. Как говорит Марида, существует такая вещь, как плохая наследственность. Вот твой муженек — именно из таких, с той самой дурной наследственностью. Он не способен дать никому ни любви, ни ласки, ни тепла, зато в полной мере требует этого для себя от других. Привык только потреблять, ничего не давая взамен! Вдобавок ко всему, отсутствие хотя бы малейшего воспитания делает твоего муженька совершенно невыносимым. Он, конечно, сказочно красив, но это красота пустоцвета… Однако пользоваться своим единственным достоинством — своей внешностью, он умеет неплохо. У твоего сокровища не привито даже малейшего желания ни к труду, ни к состраданию, ни к простому человеческому обращению с другими. У него на уме другое — вцепиться зубами в то, что имеет, и насмерть держаться за достигнутое. Ты влюбилась в него по уши, и, думаешь, он этого не знает? Погоди, пройдет немного времени, он станет похожим на пиявку, сосущую твою кровь!..

— Это ты мне из собственного опыта советуешь? Не сравнивай моего мужа и Вольгастра!

— Девочка моя, ты на своего красавца, конечно, пока еще надышаться не можешь… Да только любишь ты дорогого супруга только за внешность, за красоту, а как человек твой муженек ничего не стоит! Единственное, что он сам любит и на что способен — так это ежедневный поход по постоялым дворам, где без устали хвалится тем, как хорошо он сумел устроиться в жизни. Впрочем, нет: еще он не может прожить без восхищенных вздохов влюбленных в него молоденьких дурочек! Девочка моя, как я могу оставить тебя одну с ним? Худо-бедно, но меня он побаивается, а ты… Да стоит твоему лентяю хотя бы заикнуться о том, что он может тебя оставить, как ты прямо с ума сходишь, и готова сделать все, лишь бы этого не случилось! Он скоро из тебя веревки вить будет и ты ничего не сможешь сделать, чтоб этого не произошло!

— Не суйся туда, где ты ничего не понимаешь! Так вот, что уже я хочу сказать: перестань меня поучать. Твое мнение меня не интересует по той простой причине, что это говоришь мне ты — неудачница! Причем неудачница во всем! Или ты просто-напросто перекладываешь на меня то, на чем сама обожглась? Спасибо, в таких советах не нуждаюсь! Тем более — от тебя! И не говори мне о том, чего не понимаешь! Что такое любовь — тебе не понять! Занимайся своими горшками на кухне, да грядками на огороде и не учи меня тому, о чем не имеешь ни малейшего представления!

— Дая, милая, ты меня совсем не слушаешь! Ну, постарайся же понять то, что я тебе пытаюсь сказать все это время! Не хуже меня знаешь, как говорят в поселке: краса — до венца, ум — до конца! Красы, не спорю, у него на десятерых хватит, а вот ума вовсе не наблюдается. С ним и сейчас нелегко, а дальше будет только хуже. Зачем тебе это нужно? Из-за так называемой любви? С твоей стороны она есть, и немалая. А он лишь позволяет тебе себя любить, ему с тобой просто удобно. Он уже и так, от отсутствия ума, вообразил о себе невесть что! Вместе у вас нет будущего! Одна беда и горе…

— Все сказала? — спросила меня сестрица, причем в ее голосе было нечто столь чужое и холодное, что у меня сжалось сердце. — Долго свою речь готовила? Я слушать устала… Говоришь, так называемая любовь?.. Понимаю, отчего тебя жених бросил! Ты просто не знаешь, что такое любовь, и не умеешь любить… Знаешь, кто ты на самом деле? Холодная лягушка с расчетами в голове. Лия, так дальше жить невозможно. Ты нам мешаешь, и сама это прекрасно понимаешь. Хватит, надоело! Считаю, что тебе не стоит и в дальнейшем придумывать невесть какие причины, чтоб остаться здесь. Уезжай, прошу тебя!

— Дая, но ты же совсем не приучена к хозяйству! Работать не умеешь, да и, прости за правду, не хочешь… Подумай сама: как ты будешь жить без меня? Ты просто пока еще не представляешь, что я для тебя являюсь той подпоркой, без которой придется невероятно трудно! Если останешься без меня… Я даже представить себе не могу, что с тобой может произойти! Милая, не обижайся, но возьмем для примера хотя бы сегодняшний день: когда я вернулась домой, то увидела, что ты, как обычно, ничего не сделала ни в доме, ни по хозяйству. Ни коровы с вечера не доены, ни птице, ни скотине корма не задано, вся грязная посуда как стояла на столе, так и стоит, в доме неубрано… Даже тот разбитый горшок с кашей, который твой муж бросил в меня, по-прежнему валяется у стены… Разве так можно жить?

— Ты что, упрекать меня вздумала? Спасибо, дорогая! И после этого ты еще можешь мне говорить о сестринской любви!?

— Дело не в упреках. Просто я пытаюсь тебе сказать, что без меня тебе будет прожить очень сложно. Повторяю лишь то, что только что сказала: ты совсем не приучена не только к домашней работе, но и к самому простому труду…

— Ты опять выдумываешь какую угодно отговорку, лишь бы остаться здесь, в этом доме, в этом поселке… Никак, Вольгастра намерена вернуть? Неужели больше заняться нечем?

— Перестань!

— Не смей кричать на меня! Обнаглела! За последние пару дней из-за Вольгастра ты совсем распустилась, повышаешь на меня голос! Разве я тебе это позволяла? Ну, если тебя так беспокоит, как я управлюсь с хозяйством, то сразу сообщаю тебе: найму женщину для работы и услуг. Пусть и в доме, и по хозяйству управляется!

— Одна не справится…

— Найму двух! Все, больше причин для отказа уехать нет? Или что еще собираешься придумать? Все одно у тебя ума на то не хватит! Поймешь ты, наконец, или нет: я хочу жить своей жизнью, сама, без постоянной оглядки на тебя и на твое мнение! Лия, уезжай! Устраивай свою судьбу, найди себе парня, наконец, а я останусь здесь и все у нас с мужем будет хорошо!

Ах, Дая, Дая, сестренка ты моя неразумная… Ну зачем ты меня гонишь от себя? Девочка моя, тебе одной будет тяжело…

— Дая, а что будет, если я не уеду? Возьму и останусь? Здесь мой дом, хозяйство… Я столько сил вложила во все то, что нас окружает! Вся моя жизнь здесь прошла. Все, что у нас есть — все поднято моими руками. Ну, подумай сама, как мне все бросить и уехать неизвестно куда? И вообще в поселке спокойно живется, а в мои годы начинать все заново сложновато… Все же мне уже двадцать семь лет…

— Ты… Ты не можешь так со мной поступить! Он же уйдет от меня! Это ты его не выносишь, а я его люблю! Ты что, таким образом решила мой брак разрушить?! Завидуешь мне?! Моему счастью?! Тебя бросили, и я такой же должна быть?! Не выйдет! Раз ты так со мной поступаешь, то и я сделаю с тобой то же самое! Так и знай: если он уйдет, тогда и я уйду вместе с ним! Заберу половину имущества, ту, что мне принадлежит по закону, и уйду! Оставайся здесь одна! Ты этого хочешь!?

Вот так! Ясно и четко, без недомолвок: из нас двоих Дая выбрала мужа. Я не узнавала сестрицу. На меня как будто глядел другой человек: злой, незнакомый, ненавидящий… Что ж, если так… Ладно! С тяжелым сердцем я встала из-за стола, бросив Дае:

— Пошли со мной!

Я привела сестрицу в огород, туда, где у нас начинался небольшой яблоневый сад. Да, впрочем, какой там сад — так, с десяток деревьев, среди которых находилась небольшая беседка, обвитая вьюнком, и качели.

— Зачем ты меня сюда притащила?

— Надо поговорить спокойно, чтоб твое сокровище нас не подслушало! И не спорь со мной, — подняла я руку, увидев, что Дая собирается возражать. — Хочу, чтоб ты кое- что знала. Боюсь, это тебе пригодится на будущее. Когда твой муж стал жить в нашем доме, я, зная милые нравы его бессовестной семейки, на всякий случай спрятала часть имеющегося у нас золота.

— Зачем?!

— Мне кажется, ответ очевиден. На всякий случай. Ты можешь думать о нем, что твоей душе угодно, но я на твоего супруга смотрю более трезво. Вот поэтому я ссыпала в мешочек с треть имеющегося у нас золота, добавила туда же прабабкино бриллиантовое ожерелье с сережками, украшения из сапфиров и изумрудные браслеты.

— А я все голову ломала, куда у нас самые дорогие украшения делись! На своего грешила! А это все твои проделки! Да как ты осмелилась…

— Верно, мои проделки. Считай, что таким образом я отложила для себя приданое, и спрятала его в тайнике. Денег и драгоценностей у нас, тем не менее, осталось немало. Где они у нас лежат — знаешь. Оттуда я возьму себе денег на поездку, и на первое время, чтобы обустроиться в городе. Все остальное — деньги, драгоценности, а также дом, хозяйство, имущество — все твое! Будь хозяйкой в нашем доме, а уж как-нибудь устроюсь в столице. Если твой муженек не будет швыряться деньгами направо и налево, то вам, даже не работая, на безбедную жизнь хватит надолго. А то, что я припрятала, пусть так и лежит себе в тайнике. Ты можешь открыть тайник, и взять оттуда деньги только в самом крайнем случае, если не будет другого выхода. Запомни, только в самом крайнем случае! Я скажу тебе, где он находится, если ты поклянешься мне, что не расскажешь о тайнике своему разлюбезному.

— Почему ты его так не любишь?

— Потому что, в отличие от тебя знаю, что от него можно ожидать. А тайник — это моя тайна, там лежит мое приданое, или же твое спасение на самый крайний случай. Договорились?

— Хорошо. Клянусь памятью матушки, что никто, кроме нас двоих, не узнает о спрятанных деньгах. Удовлетворена? И где же тайник?

— Ты стоишь рядом с ним.

— Ну, конечно же! В старой яблоне! И как я сразу не догадалась?

Когда-то, еще в раннем детстве, я нашла в стволе одной из больших яблонь нашего сада, расположенное неподалеку от земли небольшое дупло. Снаружи оно было почти незаметно, никто, кроме меня о нем не знал и это стало для меня самой большой тайной детства. Я прятала в нем красивые бусинки, стекляшки и всякую ерунду, которую так любят маленькие девочки. Даже когда я подросла и бабушка следила за каждым моим шагом, в корне пресекая малейшее непослушание, я, набравшись храбрости и выкроив минутку, бегала к своему тайному местечку, чтоб разок перебрать хранящиеся там сокровища, положить туда найденный необычный камешек, забавную щепку или чудный корешок. Позже, став взрослой, я показала тайник сестрице, но она осталась равнодушна к моим детским секретам. Сейчас я положила туда мешочек с золотом и драгоценностями, замазала глиной отверстие, и даже приложила к замазке старую кору. Потом я побелила деревья, и сейчас, не зная точно, где находится дупло, никто не сможет найти спрятанное.

Немного позже, уже в доме, сестрица, чуть виновато глядя мне в глаза, покаялась:

— Лия, не сердись, но я вчера вечером ходила к семейке Вольгастра.

— Пресветлые Небеса, зачем?

— Ожерелье им отнесла.

— Дая, но я же тебя просила сделать это после моего отъезда!

— Ну и что из того? Сегодня, завтра — какая разница! Уж очень мне хотелось в нахальную рожу твоего бывшего посмотреть, когда я с них потребую то, что нам по закону положено. Тем более что к себе в гости они меня явно не ждали. Решили, видимо, что если мы с самого начала шум поднимать не стали, и мужа моего позавчера к себе не пустили, то сейчас никто из нас и близко к их дому не подойдет. Ага, как же! Разлетелись их мечты, как дым! Пришла к ним, а там пир горой — второй день свадьбы гуляют. Большинство гостей мне незнакомо; это со стороны молодой жены родни наехало — не сосчитать! И показалось мне, что юная супруга губки надула, на мужа не смотрит — как видно, уже поссорилось с ним, а родители твоего бывшего тоже что-то не больно веселы. Ну, подошла я к Вольгастру, положила перед ним ожерелье. Так и так, говорю, возвращаем вам то единственное, чем одарили бывшую невесту за все те годы, пока были ее женихом, и больше мы вам ничего не должны. В ответ ждем и от вас того же. Понимаю, сегодня, мол, праздник у вас, гуляйте — мешать не будем, но завтра ожидаем вас с деньгами и всем прочим.

— Дая!

— Ох, что тут началось! — продолжала сестрица, не слушая меня. — Родственники молодой жены раскричались, узнав, что старая помолвка не расторгнута. Вольгастр, нагло глядя мне в глаза, заявляет, что вы давно все миром уладили между собой и он нам ничего не должен, а я вообще не имею права вмешиваться в то, что меня не касается. Его родители вздумали было шуметь — с чего это, мол, я их позорю? Но после моей просьбы назвать имя свидетеля, подтверждающего разрыв помолвки, замолчали. Впрочем, у меня создалось такое впечатление, что они б ничуть не расстроились, если бы вдруг свадьба была признана незаконной. Молодая жена ударилась в слезы, Вольгастр кинулся ее успокаивать, что, дескать, это все вранье, и мы просто желаем с них еще разок денег содрать. И вообще, оказывается, у тебя, у девы старой, с головой не все в порядке! Он, дескать, тебя жалел все эти годы, а любить никогда не любил, просто терпел! Не знал, как расстаться. А ты прилипла к нему, как смола к одежде, не отстаешь. Услышав такое, родственники молодой жены напустились на меня чуть ли не с кулаками. А я им в ответ высказала все, что думаю про Вольгастра, про его мамашу и про всю их семейку. Разорались мы друг на друга так, что стали сбегаться люди с улицы… В общем, вчера у них на свадьбе было еще то веселье…

Да, я представляю! Даже в смягченном пересказе сестрицы чувствуется, какой там вчера был скандал. Ох, беда… Вот еще неприятности на мою голову! Так ты, Вольгастр, оказывается, не любил меня, а лишь терпел? И не знал, как от меня, смолы липучей, отвязаться? Ну, милый, ну, дорогой, ну, спасибо! Теперь буду знать, что именно ты обо мне думал все то время, пока женихом считался!

Значит, пока я вчера с ведуньей по болоту ползала, здесь шум просто до небес был! Ах, Дая, Дая, девочка моя, ну зачем тебе это все надо? Как будто отвечая на мой невысказанный вопрос, сестрица напористо заговорила:

— А что, по-твоему, я должна молчать? Не дождутся! Опозорили нас на весь поселок и думают, что это сойдет им с рук! А вот не получится! Ты уедешь, а сколько они нам задолжали, напомнить? Отдавать же, похоже, у них и в намерениях нет! Пусть все об этом знают, тем более что я с них эти деньги все равно стребую!

— Да хватит вам того, что я оставляю. И перестань к ним ходить. Я ничего от них не хочу!

— Не скажи! Деньги лишними никогда не бывают, тем более, если ты уедешь. Но я с этим разберусь! Видишь ли, тут дело в другом: боюсь, что к нам в дом с утра гости повалят.

— Ты кого имеешь в виду?

— Да, прежде всего, думаю, твой бывший заявится к нам свои семейные денежки спасать, или его родственники могут объявиться за тем же. Знаешь, переоденься, а? Вдруг кто из родни молодой жены придет, и я хочу, чтоб они видели, что ты куда лучше их нежного одуванчика.

Ага, вот только незваных гостей с утра пораньше мне еще не хватало! Ну, Дая, удружила! Неприятности так и сыплются со всех сторон! Однако кое в чем она права. И все же, надо признать: какие мы, бабы, дуры! Хоть и оставил меня Вольгастр, хоть и сказал всем, что никогда не любил, а все же хочется, если он придет, выглядеть так, чтоб он пожалел, что выбрал не меня

У себя в комнате я взяла зеленое платье, и, рассмотрев, отложила его в сторону — как не умывалась в ручейке у дома ведуньи, а отмыться хорошенько тогда не сумела: кое-где на тонком зеленом шелке была видна чуть заметная грязь. Пришлось одевать то, что еще вчера было отложено для дороги — серые шелковые брюки и рубашку. Волосы уложила так же, как вчера. Повертелась перед зеркалом. Ну что ж, несмотря на вторую подряд бессонную ночь, выгляжу неплохо.

Гости не заставили себя ждать. Первой заявилась соседка-сплетница, та, что и сообщила мне о женитьбе Вольгастра. Ну, естественно, все с теми же двумя своими приятельницами. Теплой компанией ходят, чтоб сразу же последние новости обсуждать. У них что, домашних дел с утра нет?

— Здравствуйте, — сразу же ласково запела соседушка, обшарив глазами двор, и меня заодно, — Лия, а чего это ты такая нарядная с самого утра? Аль ждешь кого? Может, жениха себе какого уже приглядела? Шустра ты у нас, оказывается. Такую тихоню из себя строила, а второй день подряд домой под утро являешься. Неужто столь хороши темные ночи? Так и вспомнишь о тихом омуте, в котором кое-кто водится…

Ну, я так и знала, что в нашем поселке ничего не утаишь. Ладно, я не хотела, ты, соседка, сама напросилась.

— А то как же, жду. Женщина я теперь одинокая, а от женихов у меня с вчерашнего дня отбоя нет. Да ты уж об этом знаешь, наверное.

— Как не знать! Трех дней не прошло, как с Вольгастром рассталась, а уж любовь с кем-то на стороне закрутила. Хоть бы для вида пару седмиц подождала!

— А зачем? Да не завидуй ты мне так! Впрочем, я тебя понимаю: ты же, как рассказывают, в молодости еле-еле парня обманом сумела окрутить, бегал, говорят, от тебя, как от чумы! Не находилось для тебя женихов, как ни старалась! И насчет темных ночей не ошиблась… Эх, не знаешь ты, какая это трудная задача: из нескольких кавалеров выбрать кто получше, а на это время требуется. Ну, и звезды, конечно… Впрочем, тебе, соседушка, об этом знать уже по возрасту не полагается. Старовата. Да, дорогуша, все спросить тебя хочу: позавчера, когда ты меня Вольгастра с молодой женой встречать потащила — это что, была твоя задумка, или просьба матери моего бывшего? Вы все втроем, гости дорогие, в тот день, когда Вольгастр супругу привез, у крыльца его дома окружили меня прямо со всех сторон. Тогда я на это внимания не обратила, а сейчас думаю: если бы я что сказала тогда, при виде новоявленной молодой жены, или к Вольгастру рваться стала — на этот случай у вас для меня что придумано было? Неужто втроем меня собирались держать, да еще и рот бы заткнули? Я права?

— А хоть бы и так! Там такая юная деточка, такая нежная лебедушка, уж такая лапушка!… Не тебе чета! И то верно: зачем Вольгастру залежалый товар? Вон какую нежненькую да кроткую красавицу себе нашел! Любой мужик был бы счастлив такую жену иметь! Да еще, как оказалось, ласковую, покладистую, добрую! С уверенностью можно сказать — не промахнулся племянничек мой троюродный! Сердце радуется на молодых глядючи! Кому еще так повезет?!

— Соседушка, ты зачем ко мне с утра пожаловала? Неужто дел дома нет? — от подобных высказываний я настолько оторопела, что не могла связать двух слов, или ответить соседке так, как она того заслуживает. — Если не знаешь, чем заняться, то хоть в огород к себе загляни! Там же, кроме бурьяна да мокрицы, не растет ничего! Скоро сорняки на твоем огороде выше забора вымахают! Прополи хоть пару грядок, все толку будет больше, чем языком впустую молоть!

Но с соседки все как с гуся вода! Не получив должный отпор, и услышав растерянность в моем голосе, она продолжала петь с укоризненным лицом:

— Мой огород — не твоя заботушка! Тебя другое беспокоить должно. Вольгастр велел передать, что он на тебя очень обижен. Ты, вместо того, чтоб порадоваться за него, что он счастье свое нашел, чего устроила, а?! Ведь сама же любому да каждому твердила, что, мол, счастья ему желаешь от всего сердца, и все для того сделать готова, лишь бы он доволен был! Да уж, это твое стремление вчера было заметно! Как же тебе хотелось укусить бедного парня побольнее, да еще и при всех! А за что? За то, что он не тебя женой назвал? Сама понимать должна: не по себе ты кусок ухватить вздумала! Давным-давно в девках свой век пересидела, так что тебе кого попроще выбирать надо было, не зариться на такого добра молодца, как наш Вольгастр…

— Надеюсь, что Пресветлые Небеса послали ему именно то, что он и хотел найти, — я сдерживалась из последних сил, чтоб от души не напинать соседушке. — А ты тут с какого боку припека?

— Да все с того, что я и мать Вольгастра троюродные сестры, так что по-семейному мы помогать друг другу должны! Еще ругани нам не хватало на свадьбе! Так ведь ты не удержалась! Нет, чтоб пришла позже, поговорила наедине с Вольгастром по-хорошему! Ну, полюбилась ему другая, бывает! Так мирно все разрешить следовало. А вместо этого что удумала? На денек затаилась, а вчера сестрица твоя драгоценная там такой скандал учинила, что вспомнить страшно! Всем ясно, что не просто так, а по чужой указке! Думаешь, после этого Вольгастр к тебе вернется? Да никогда! Хоть десяток коней ему купи, а все одно своего не добьешься! Тоже мне, нашла, чем парня соблазнить можно! Не нужна ты ему, так что перестань человеку жизнь портить! И не совестно тебе нисколько, бесстыжая! Постыдилась бы хоть перед приезжими, перед родней нашей новой! Что теперь о нас люди подумают? Да, удружила ты всем нам! Вот оттого я к тебе и пришла, чтоб передать слова Вольгастра: несмотря ни на что, он тебя понимает и прощает. Обещает, что во всех недоразумениях вы разберетесь позже. Однако он требует, чтоб ты сейчас же, неотложно, пришла к ним и сказала гостям, что сестрица твоя не в себе была, когда к нему на свадьбу с руганью явилась, да и с требованиями несусветными. Да признай, что это ты ее послала на свадьбу, чтоб бедного парня перед всеми опорочить. Покайся перед людьми и за себя и за свою сестрицу. Не заставляй нас тащить тебя силой, лучше добром иди сама. И вот еще что просил тебе сказать Вольгастр: то платье зеленое, в котором ты вчера ходила, жене его приглянулось, так что он согласен принять его в качестве извинения.

Глаза соседки сверкали праведным гневом, хотя свою обличительную речь, хамскую по сути, она произнесла медовым голосом. У меня же от столь беспримерной наглости просто горло перехватило. А я-то, дурочка наивная, рассчитывала на какое-то извинение, или запоздавшее объяснение… Ты, Вольгастр, совсем обнаглел — приказы мне с нарочными шлешь! Неужто и вправду уверен, радость моя бывшая, что я по-прежнему, все так же преданно и безропотно, побегу к порогу вашего дома лишь по одному движению твоего пальца, и буду делать все, что ты захочешь? И слова эти глупые подтверждать стану, чтоб оправдать тебя перед новой родней? Нет, милый, прошли те времена! Причем у бывшего жениха, похоже, даже сомнений нет, что я по-прежнему могу ему хоть в чем-то отказать. Нет, ну надо же умудриться все так поставить с ног на голову! Оказывается, он здесь ни при чем! Бедный, невинно оклеветанный человек, жаждущий справедливости! Да еще, вдобавок ко всему, я и жену его ублажать должна!.. Детке его любимой что-то приглянулось, так я должна ее порадовать! Нет, дорогой, нет, мой милый, со всеми нынешними проблемами отныне разбирайся сам, на мою помощь не рассчитывай! А вообще-то задумка неплоха: и самому перед гостями обелиться, и меня с сестрицей жадными, истеричными дурами выставить, а обо всех остальных вопросах позже можно просто забыть, тем более что сейчас я сама должна подтвердить: дескать, все, сказанное вчера сестрицей — ложь! Как там про тебя Марида говорила? А, да: ловок, каналья! Права, ведьма старая! А вообще-то, по какому праву, бывший друг мой сердечный, ты указываешь мне, как я должна поступить?

— И еще Вольгастр просил тебе передать, — продолжала соседушка все тем же сахарным голосом. — Если покаешься перед его новой родней за то оскорбление, что вы нанесли вчера на свадьбе, то он на тебя и в будущем обиду держать не будет. Поясни людям, что не со зла ты свою сестрицу к ним послала, а с больной головы да с досады оттого, что бросил он тебя. А сейчас ты должна понять и сама, что прав был Вольгастр, не тебя выбравши…

Мне как кипятком в душу плеснули, выжигая остатки того доброго, что я пыталась сберечь только для себя. Да как у них наглости хватает мне такое заявить?!.. Да как у соседушки только язык повернулся?!..

— Вольгастр не мог такое сказать! — вырвалось у меня.

— Еще как сказал, да еще и при всех! А ты сейчас с нами пойдешь, эти слова подтвердишь…

— Спрашиваешь, что о вас люди подумают? — На крыльцо вышла сестрица. — Да что есть, то и подумают. Хуже думать все одно невозможно. Слушаю вас — и диву даюсь! Надо же такое нести! Никак вам с утра голову напекло? Все же жарко сегодня. Или за столом праздничным вчера лишнее приняли? Уж очень заметно по вашим разговорам, что хлебнули куда больше, чем нужно. Не все, видать, новая родня съела-выпила… Здравствуйте, соседи дорогие, что-то вы раненько сегодня! Соскучились, или случилось что? А ты, соседушка, что ж к нам с пустыми руками от родственников заявилась? А должок, что у них накопился, отчего не прихватила? Или нести тяжело было? Это понятно, если учесть, сколько вы нам задолжали! Тут не на одной телеге добро с деньгами везти придется! Кстати, сколько там лично от тебя на одной из телег будет находиться, не упомнишь? Ничего, я напомню! А отчего сестра твоя троюродная, свекровь свежеиспеченная, к нам сама не пришла? По-семейному, тебя послала? А, понимаю: она занята, приданое, полученное за невестой, пересчитывает! Да, там точно сбиться легко! А Вольгастр почему самолично нам на глаза не явился, коли так разобижен? Или все же стыдно ему? В глаза бы нам сказал то же самое, что вас просил передать. Аль не решается? Боится молодую жену хоть на мгновение одну оставить: как бы красоту такую несказанную не украл кто?! Ну что же, дело хорошее! Пусть за порядком в своей молодой семье бдит! Однако что-то я не заметила особого веселья у сестры твоей троюродной вчера за столом! Сидит, как в воду опущенная! Никак, внуку будущему не рада?

Ну, Дая в своей стихии! Впрочем, соседка тоже не промах, и через минуту на нашем дворе разыгралась целая буря. Колкости, ругань, взаимные обвинения… Этак скоро у нас скоро и до выяснения на кулаках дойдет! Привлеченные шумом, во двор стали заглядывать не только другие соседи, но и прохожие с улицы — не каждый день такую бабскую свару увидишь и услышишь. Некоторые стояли в воротах и оттуда наблюдали за происходящим. Трудно сказать, кому из двоих больше сочувствовали, но слушали с явным удовольствием.

А я стояла в стороне и чувствовала, как во мне начинает потихоньку нарастать гнев на всех: на соседку-сплетницу, на заглядывающих к нам во двор любопытных, на Вольгастра, укрывшегося от неприятностей за бабскими юбками, на сестрицу, которая шумит не хуже остальных… Вся эта история стала вызывать у меня зло и раздражение. Хватит, надоело! Нарастало желание выкинуть их всех со двора подальше, пусть там кричат!

Не знаю, может, я и выполнила бы свое намерение, да тут у нас во дворе появилась Марида. А этой что надо? Кстати, глядя на нее никто не скажет, что она ночь не спала. Ведунья явно была в приподнятом настроении.

— Здравствуйте, — заговорила она. — Шумновато у вас с утра… Лия, а ведь я к тебе.

— Да пропади ты пропадом! — искренне вырвалось у меня. — Только тебя еще не хватало! Не видишь, разве, что у нас здесь творится!?

Все, кто был на дворе, притихли. Как бы к ведунье люди не относились, но все же ее немного побаивались, и обычно не грубили.

— Да ты, милая, не сердись. Помочь я тебе не смогла, не в моих это силах, да на твое счастье под утро мне вспомнилось, что есть в столице одна лекарка. Вот она, думаю, тебе поможет.

— Что!? Какая еще лекарка? Никуда не поеду! Хватит с меня!

— Марида, а что случилось? — вмешалась в разговор Дая. — Сестра разве заболела? Лия, ты почему молчишь?

— А вот пусть она тебе все и выложит, — огрызнулась я. Интересно, что Марида еще придумала, чтоб заставит меня поехать. Напрасно стараешься — с места не сдвинусь!

— Как, тебе разве Лия ничего не рассказала? — с искренним удивлением покачала головой ведунья. — Ох, Лия, стоит ли в себе все беды держать? Иногда и с родными поделиться надо! Вот уж кто, а сестра тебя всегда поддержит! Так, Даюшка?

— Конечно! Тут никаких сомнений быть не может! Так что стряслось?

Хм, опять очередную пакость придумала, ведьма старая! Интересно, как она сможет заставить меня поехать? С ее ненаглядной парочкой весьма неприятных типов, вызволенных из невольничьего каравана, пусть едет кто угодно, но не я!

— Да прибежала ко мне Лия позавчера — начала Марида. — Как узнала, что Вольгастр женился, так в ту же минуту от потрясения у нее что-то с глазами приключилось. Ладно, хоть до меня дойти сумела! Только вот беда: помочь я ей смогла лишь совсем немного. Сейчас девка вблизи еще видит, а чуть подальше уже ничего рассмотреть не может. Какой из нее сейчас работник? И как же ей дальше жить, и на что, если совсем ослепнет? И кто же слепую за себя возьмет? Да и вы тоже хороши! — повернулась ведунья к соседушке-сплетнице. — Неужели так трудно было заранее девке правду открыть? Сегодня пришли скандал закатывать, а сами что творите? Отчего раньше молчали, чего ждали? Сообщили б Лие как-то помягче известие о женитьбе ее парня или набрались бы храбрости, да договорились бы честно о разрыве помолвки — все бы с ней такой беды не случилось! Если Лия вылечиться не сумеет, то грех за это ляжет на вас! А сейчас зачем крик подняли? Или вы считаете, что одной беды девке мало? Да рассказывайте вы новой родне все, что вам заблагорассудится, а наш поселок и так правду знает: ничего не говорил Вольгастр Лие о своей свадьбе, так что и не наглейте сверх меры. Не было разрыва помолвки, и свидетелей договора вы предоставить тоже не можете. Вам бы всем Лие в ноги поклониться надо уже за то, что она спустила вашей семье такое и шум на весь свет поднимать не стала! Иногда вам, нахалам, и гнева Высоких Небес побояться не помешает! Ты же сама, трещотка, ко мне не раз приходила, спрашивала, отчего это у твоих детей счастья в жизни нет? Я тебе уже не раз говорила, да, как видно, без толку: оттого и не везет им, детям твоим, что их мать к каждой поселковой сплетне свой голос приложила, и в каждую свару сунулась, и плавает в людских бедах, как рыба в воде! Ведь Светлые Небеса через детей родителей наказывают за их грехи, да только ты этого никак в свою голову взять не хочешь Ты ж ссоры между людьми сеешь, да еще и радуешься тому! Думаешь, такие вещи просто так проходят, без последствий? Ошибаешься, мы в ответе за все свои поступки, да только ты никак не хочешь это знать, и отскакивают от тебя все мои слова, как сухой горох от стенки! И передай своей бессовестной родне: пусть ваша семья успокоится, и оставит Лию в покое.

Вот что мне доставило искреннее удовольствие, так это растерянность на лице соседушки. А поддай-ка ей еще, Марида! Сказано так, что и возразить нечего. Быстро она соседке язык укоротила. Весь поселок знает, что любимое занятие соседушки, лучшее из удовольствий — ошарашить человека неожиданной вестью, вывести его из себя, довести до слез, и с ханжеским сочувствием на лице наблюдать за этим. Вот пускай теперь подумает о том, что далеко не каждая новость без последствий может пройти. Пустяк, а мне приятно!

— Так вот, — продолжала ведунья со скорбной миной на лице, — два дня я пыталась Лие хоть немного помочь, да не в моих это силах! Стара стала, здесь кто посильней меня требуется. А она видит с каждым днем все хуже!

— Так вот в чем дело! — ахнула Дая. — А я-то голову ломаю, в толк не возьму, отчего она последние два дня ходит сама на себя непохожая! Сказать ей ничего нельзя — ко всем словам цепляется, с моим мужем постоянно ссорится, за вышивку не садится, по вечерам ее дома нет… Как подменили человека!

— Она у меня оба вечера была. Я ее лечить пыталась, да все без толку. Сестра твоя даже обиделась на меня немного за то, что я помочь ей не сумела! Поэтому и сейчас меня неласково встретила! Сколько она слез пролила за эти две ночи — не передать! А сегодня поутру Пресветлые Небеса мне помогли: вспомнилась мне та, кто Лие излечиться поможет! Собирайся, милая! Сейчас для тебя главное — время не упустить! Я тебе даже письмо для лекарки дам, чтоб помогла тебе во имя нашей с ней старой дружбы! Девка ты у нас молодая, вся жизнь еще впереди. Знаю, что летом по хозяйству работы много, но наработать ты сейчас все одно много не наработаешь, последнее зрение можешь потерять, а здоровье куда важней. По хозяйству управиться в твое отсутствие и Дая может. Ничего с тобой не случится, съездишь на лечение в столицу, вернешься оттуда зрячей! Заодно и отдохнешь немного, по приезде оттуда за работу с новыми силами примешься. Все переделаешь, что отложено было до твоего возвращения.

Народ во дворе одобрительно загудел. Всем известно, что здоровье — одна из главных ценностей. Разок его потеряешь — потом его ой как сложно восстановить! От больного проку в хозяйстве немного. Ах, Марида, ах, паразитка! Ну и хитра же ты! Это же надо суметь так все обставить, что мне сложно отвертеться от поездки! Главное, все, кто находится сейчас у нас во дворе — все единодушно с ней согласны, все ее поддерживают! Да я еще и в страдалицах оказалась! Хорошо, попытаемся отказаться по-иному!

— Да как же мне одной до столицы добраться? С незнакомыми людьми ехать не хочу, а вот если обоз какой подвернется, где наши поселковые будут — тогда другое дело! С ними в путь отправляться не побоюсь.

— И тут тебе повезло! — радостно сообщила мне Марида. — Надеюсь, мне ты доверяешь? Сейчас в Стольград от нас идет обоз, правда не наш поселковый, а из других мест, но там сын моей старой знакомой едет, вместе со своим родственником! У него племянник, парнишка, молоденький совсем, прихворнул, так он его тоже в Стольград на лечение везет. Будешь и под охраной, и на их телеге все свои сундуки заодно отвезешь! Не благодари меня и не спорь со мной! Собирайся побыстрей, не тяни, не каждый день такая возможность уехать выпадает!

— Не хочу я никуда ехать! — заявила я, но меня никто не слушал, и мнением моим никто не интересовался. Нечего, мол, слушать, заболевшего человека, все одно без толку. В таких случаях решения должны принимать здоровые люди. Вот они, сестрица и односельчане, все решили и обсудили без меня. Марида и здесь оказалась куда более ловкой, чем я со своим "не поеду". Ну, соседи — ладно… А сестрица — та вообще чуть ли не запрыгала от счастья, когда услышала о моем отъезде Как же, вот оно — желанное разрешение нашего утреннего разговора…

Как я не упиралась, но сестрица отправила меня собираться в дорогу. А что там собирать, если у меня и так уже почти все приготовлено для поездки. В одну дорожную сумку сложила свои немногочисленные пожитки, в другую — все принадлежности для рукоделия (Дае они так и так ни к чему), а в третью уложила припасы дорожные.

Оглядела свою комнату, в которой прожила всю жизнь. Надо же, даже не жаль ее покидать! А что хорошего я в ней забыла? Да ничего.

Немного постояла у кровати матушки… Прости, я ухожу…

Осталось только усмехнуться. Нет, ну надо же такому случиться: меня как волна какая подхватила и понесла по течению, а все слабые попытки удержаться на берегу ни к чему не привели! Ладно, пусть будет так. Все одно в поселке мне оставаться тяжело, а то и просто невозможно…

В конюшне взнуздала Медка. Хорошо, что сегодня Лорн его не вывел в поле. Давненько я не сидела в седле, с детства почитай, когда еще матушка не была прикована к постели. Да только навыки подобные так просто не забудешь.

Ну что, мой хороший, застоялся ты здесь? Ничего, сейчас выйдешь на свежий воздух, на зеленую траву… Взяв коня за узду, я пошла с ним к выходу, и вдруг кто-то преградил мне дорогу. Ну, конечно же, зятек любимый! В руках он держал вилы, недвусмысленно направленные на меня.

— Слышь, ты, стерва, — прохрипел он, — а ну, оставь лошадь! Она моя. Я здесь хозяин, и все, что в доме есть, все мое. А иначе….

— А что иначе?

— А то! Скажу, что ты сама на вилы сослепу напоролась! — зятек довольно заржал. Он чувствовал себя хозяином положения. — Че, не ожидала? Страшно те, зараза? Не боишься, что я те щас нос набок сверну, как ты мне, или глаз выколю? А я ведь это сделаю! Не трогай здесь ничо, здесь все мое! Поняла? Все — мое! Себе новую лошадь купишь, у тя денег много! Пшла вон отсель, и чтоб я тя в жизни больше не видал ни разу, курица слепая! И вздумай токо назад припереться! Пришибу, стерва! Втеши в свою пустую башку — тута ты никому не нужна!

Все, хватит! Сколько можно терпеть подобное?! Почувствовав, как внутри меня снова забурлила темная злость, я быстро шагнула к зятьку, легко выбив у него из рук вилы. Затем, схватив за шиворот растерявшегося супруга Даи, от души приложила его об стену, да так, что пара кур, забредших в конюшню, всполошено закудахтав, вылетели на улицу, а зятек медленно сполз по стене, схватившись за сломанную руку. Лежа на земле, он испуганно смотрел на меня. Наклонившись к ненавистному лицу, я в бешенстве прошипела:

— Ну, так что, кто здесь хозяин? Если ты до сих пор не понял, объясняю в последний раз: хозяйка здесь — Дая! А ты — никто! Так, чурбан безмозглый, взятый с улицы по причине смазливой рожи и по капризу моей сестры. Бездельник, дармоед, грязь под ногами! И живешь в этом доме лишь потому, что этого хочет Дая! Если я в будущем хоть краем уха услышу, что ты ее обижаешь, то вернусь, и живого по костям разберу. Понятно, или еще раз, для ума, повторить?

Не сдержавшись, от души пнула. Под ногой что-то отчетливо хрустнуло, а зятек затравленно взвизгнул. Похоже, пару-тройку ребер я ему дополнительно сломала. Да, когда меня охватывает злость, то вдобавок откуда-то появляются непонятные силы… Ладно, будем считать, что пока обожаемый зятек получил достаточно. Глядя в его перепуганные глаза, с трудом сдержала порыв окончательно свернуть голову красавчику. Эх, если бы не Дая, давно бы его в нашем доме не было! Или на этом свете…

Когда я вывела Медка на двор, там уже стояла телега, а в нее грузили и привязывали мои сундуки. Всем руководила сестрица. Быстро у них дело идет! Даже очень быстро. Н-да, задержаться в поселке хоть ненадолго мне явно не дадут! Усиленно спроваживают как ведунья, так и сестрица. И почему я здесь никому не нужна?

Кстати, а с кем я отправлюсь в дорогу? Рыжеватый возница при взгляде на меня отвел глаза. Великие Небеса, да это же один из спасенных! Тот, что вчера был со светлыми волосами…

— Узнала? — Это Марида подошла ко мне.

— Что-то у него после общения с тобой цвет волос поменялся. Довела, видно, мужика!

— Да нет, все куда проще. Обычная краска. Детка, у нас с тобой для разговоров слишком мало времени, да и ушей сторонних рядом много. Поэтому скажу лишь основное и то очень коротко. Я вынуждена просить тебя проводить наших друзей в столицу, да и там помочь им, чем сможешь. Лия, как это ни странно звучит, но я возлагаю надежду только на тебя. Спасенные парни… Чтоб ты знала: им одним добраться до столицы будет сложно. Они не знают многих обычаев нашей страны, могут ошибиться в тех мелочах, что бросаются в глаза, и твоя помощь может оказаться бесценной. Я сегодня просмотрела ваши линии судьбы, о том, что вас ждет на пути в Стольград. Нравится это тебе, или нет, но в твоей помощи у них возникнет нужда уже сегодня… Если появится необходимость, защити. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю, и прекрасно помнишь наш давешний разговор. Кроме того, когда об их побеге станет известно, начнутся поиски. Скорее всего, они уже начались. В невольничьем караване была клетка с почтовыми голубями, так что сообщение о пропаже двух человек уже дошло до хозяев. О Небо, как же мне жаль, что не могу поехать вместе с вами! Но нельзя, это может навести на след ищеек.

— А мне очень хочется послать тебя, и наших общих знакомых куда подальше, да все никак не получается! Может, хоть сейчас мне что объяснишь? Кто они такие, зачем им надо в столицу, кто их будет искать?

— Детка, на это совсем нет времени, и к нам может подойти кто-то посторонний. На нас и так поселковые глядят во все глаза… Парни тебе сами все по дороге расскажут. Будь на то моя воля, одних их я бы ни за что не отпустила! Но поехать с вами сейчас никак не могу! Во всяком случае, пока… Так что, детка, думай обо мне, что хочешь, ругай, как только можешь, только помоги! И еще хочу, чтоб ты знала: помнишь то необычное кружево, что ты плела по моей просьбе четыре года назад?

— Забудешь такое…

— Так вот, пора тебе узнать: ты изготовила его для одного из этих ребят, вон для того, молоденького парнишки. Этим ты спасла его от неминуемой смерти. Ну, а после того, как ты помогла мне спасти его во второй раз, мой долг перед тобой вырос еще больше. А я привыкла всегда платить долги. Позаботься о нем, прошу. И ты знаешь, что я позже попытаюсь для тебя сделать, чем постараюсь расплатиться… Если что, жди меня на постоялом дворе при храме Пресветлой Иштр. Сама знаешь, зачем.

— Ты меня что, им в няньки пристраиваешь? А если я не хочу? Была охота связываться…

— Лия, у меня совсем нет времени! Ну, сделай это ради меня! Потом все поймешь, позже…

— Марида, как же ты мне надоела!

— Детка, я знала, что ты не откажешься! Спасибо, милая! Пообещай мне, что не оставишь их одних! А если что худое произойдет, то поможешь им, чем сумеешь!

— О, Пресветлые Небеса, и зачем только я с тобой связалась?!

— А я, детка, по приезде в столицу постараюсь выполнить все, что тебе обещала!

— Твоими бы устами… — пробурчала я.

— К сожалению, только ради их безопасности и чтоб никто ничего не заметил, я на них не могу наложить ни самое простенькое маскировочное заклинание, ни заговор на удачный путь. Неизвестно, кто вам в дороге может встретиться! Не приведи того Всеблагой, попадутся на глаза знающему человеку, проверят! А так они вряд ли привлекут к себе хоть чье-то внимание: обычные обозники без следа магии. Таких простолюдинов по дорогам без числа ездит. У меня большая надежда на тебя… И запомни: на все расспросы отвечай одно — ты едешь в Стольград к лекарке! Конечно, незамужней девушке легко уколоться о дурной глаз, да и в дороге одной небезопасно, оттого ты и взяла себе охранника, а тот с собой племянника прихватил. Тоже парнишку к лекарке везет. Понятно?

— Да чего там не понять… Ну, Марида, ну, ты и…

— Потом, детка, все потом… Знаю, многое здесь непонятно, но я позже обязательно все расскажу! Правда, ты пока еще не знаешь, во что я тебя втравливаю! Обещаю, все поймешь в свое время, я отвечу на все твои вопросы, но потом, в Стольграде!

— Лия, у нас все готово, — подошла сестрица. — Сундуки привязаны, возница тебя ждет. Поторопись, не то обоз уйдет и вам его догонять придется. Ну, давай, говори!..

— О чем?

— Не притворяйся, будто ничего не понимаешь! Говори о том, что передаешь все мне…

Так вот она про что! Я должна прилюдно заявить, что навсегда передаю ей все содержащееся у нас имущество и что отныне в доме хозяйкой является Дая, а не ее старшая сестра. Я же остаюсь с тем, что сейчас увожу на телеге и в будущем не имею права ни на что претендовать. Ах, сестрица ты моя неразумная, зачем тебе все это нужно? Хотя, может, ты и права… Что ж, если тебе этого действительно хочется…

Взяла Даю за руку, подошла к толпящимся соседям. Что ж, свидетелей хватает, во всяком случае, есть кому подтвердить подлинность моих слов. Громко сказала:

— Заявляю и подтверждаю, что отныне и навсегда отдаю в руки своей сестры Даи наше хозяйство, имеющиеся деньги, дом и прочее имущество, равно как долги и прибыль. Владей и распоряжайся всем так, как сочтешь нужным.

Соседи, до того с интересом слушавшие меня, загалдели. Не каждый день на их глазах случается такое, чтоб поселок покидал кто-то из постоянных жителей, отказавшись при этом от своего имущества… Ох, и разговоров же будет сегодня вечером по всем избам и завалинкам!

А сестрица просто лучилась радостным возбуждением. В глубине души меня кольнула неприятная мысль: неужели ей так хочется, чтоб я уехала? Да нет, успокоила я себя, просто этого хочет ее муж.

Дая тем временем обняла меня, и сбивчиво заговорила:

— Лия, ты прости меня, хорошо? Просто если уедешь, то будет лучше для нас всех. У нас с ним все наладится…. Я знаю, ты нигде не пропадешь…

— Сестрица, ты ни в чем не виновата! Это все муженек тебя с пути сбивает. Кстати, о нем! Только пообещай мне, что не рассердишься.

— Не рассержусь.

— Так получилось, что мы с ним опять сцепились, и, каюсь, ему от меня здорово попало.

— Ты… что ты с ним сделала?!

— Боюсь, у него есть пара переломов. Да не бойся так — он жив…

Сестрица шарахнулась от меня, как от зачумленной. Ее красивое лицо стало злым, недобрым.

— Что?! Да как ты посмела?! Опять за свое?! — сестрица кричала так, что гомон людей на дворе стих, и все взгляды были прикованы к нам. — Я поняла: ты хочешь его убить и никуда не уезжать, по-прежнему не давая мне жить так, как я того хочу! Сколько я тебя уговаривала оставить нас в покое, не вмешиваться в наши отношения, и все без толку! Прошлый раз я простила, и ты что, решила, что и дальше будешь поступать так, как вздумается? Нет, хватит с меня! Раз ты слов не понимаешь, то вон отсюда! Убирайся!

— Дая…

— Замолчи! Ты возненавидела его с самого того момента, как он появился в нашем доме! Что, решила расквитаться с ним перед отъездом? Убить моего мужа, как обещала, не получилось? Хочешь, чтоб я одна осталась? Ну какая же ты дрянь, оказывается! Убирайся отсюда и не смей никогда возвращаться в этот дом! Никогда! Неужели ты до сих пор не поняла, что я люблю его, и он мне куда дороже тебя! Ясно? Вон отсюда!

— Сестрица…

— Слышать тебя не желаю! И видеть тоже! Как же ты мне надоела со своими проповедями, указаниями, заботами… И от разговоров соседей, что будто бы я тебе жизнью и здоровьем обязана — меня от них уже мутит, и слышать их я больше не могу! Если не поняла или оглохла, то я повторю для тебя, идиотки: он один мне дороже, чем десяток таких, как ты! Я сказала — вон отсюда! Прекрасно проживу и без тебя! Ты мне не нужна! Совсем не нужна! Или еще раз повторить? Ты мне больше не сестра!

— Дая, девочка моя, да что ты такое говоришь?!

— Ненавижу! Вон! Здесь для тебя больше нет дома! Сюда отныне дверь для тебя закрыта навсегда! Только появись — собак на тебя спущу! Сегодня же куплю таких, чтоб на куски тебя порвали, как только сунешься! И близко показываться не смей!

— Дая!..

— И еще: пусть проклятие падет на твою голову, если посмеешь назад в поселок вернуться! Заклинаю тебя от дороги назад, в этот поселок! Нет тебе с этой секунды пути в наш дом и отныне не будет!..

— Никак, сбрендила девка! — ахнули в толпе. — Да разве ж можно говорить такое?! Родной сестре! Ей же теперь назад, в отчий дом, дорога навек будет перекрыта! Не возвращаются назад после таких слов!.. А многие и вовсе попадают!..

— И пусть пропадает! — крикнула Дая, не помня себя. — И хорошо! И прекрасно! Она моего мужа опять чуть не убила! Да вы знаете, что она на его уже второй раз руку поднимает?! Два дня назад уже чуть не уморила! Первый раз я промолчала, так она сегодня опять это попыталась сделать, стерва! Стерва! Не нужна мне такая сестра! Дрянь! Дрянь! Вон отсюда, я сказала!

Услышав крик Даи, народ, все еще толпящийся на нашем дворе, притих. Опять я дала людям повод поговорить… Все смотрели на нас, а Дая, повернувшись ко мне, убежала в дом. Ясно, к дорогому направилась выяснять, что же такое я с ним сотворила. Дая, сестрица, ну зачем же ты со мной так? Почему выкидываешь из своей жизни? Знаю, что виновата, не сдержалась, но ты мне даже не дала возможности хоть что-то объяснить. Я перевела взгляд на Мариду. Надо пойти за сестрицей, все ей объяснить…

— Ничего, — вздохнула ведунья, — постарайся ее понять. Сестра твоя влюблена в своего красавца мужа до беспамятства! Мы часто любим тех, кто этого не заслуживает. Позже она поймет, насколько была не права. Но это случится не сегодня, и не завтра. И даже не послезавтра. Любые твои слова для нее сейчас — пустой звук, так что и не пытайся ей хоть что-то доказать. Бесполезно. Эх, меньше надо было твоим родным носиться с этой забалованной девчонкой и потакать всем ее капризам! Выпороли бы хоть разок эту капризулю — глядишь, в свое время ума бы поприбавилось! Я, после того, как ты уедешь, схожу к ним, посмотрю, что ты там натворила. Что, здорово допек? Жив ли?

— Увы… Жив, хотя будь моя воля… Но из-за сестрицы сдержалась.

— Молодец. Я могу лишь удивиться подобной сдержанности. Ты способна себя контролировать и это очень хорошо, хотя и крайне необычно. Почти все твои товарищи по несчастью на этом бы не остановились… Все, время вышло! Поторопитесь, а то ваш обоз уже выходит из поселка…

Под обстрелом любопытных глаз, едва сдерживая слезы, я выехала со двора. Многие смотрели соболезнующее, чуть ли не как на поминках… Я их понимаю: произнести проклятие вслед уезжающему человеку, да еще перед дальней дорогой — это почти наверняка больше никогда не увидеть того человека, на голову которого призываешь несчастье… Так что сейчас люди прощаются со мной навсегда.

Ах, Дая, Дая, девочка ты моя глупенькая! Кто ж тебя за язык тянул говорить такое? Ну, вспылила, бывает… Так ведь ты же сама успокоишься вскоре, раскаешься и начнешь себя казнить за глупые и неосторожные слова! Ах, Дая, малышка моя неразумная! В голове без остановки вертелось то, как меня обозвала сестрица… Стерва… Да уж, припечатала…

Медок шел мягко и его лиловые глаза с сочувствием посматривали на меня. Милый мой, как же мне плохо! Дая, сестрица, хоть бы ты одумалась побыстрей! Не сердись на меня, девочка! Пресветлые Небеса, нас же всего двое родных на свете осталось, не надо нам ссорится! Виновата я, конечно, но зачем же ты меня так?…

И Вольгастр… Почему-то я поверила словам соседушки. Стоит признать, что, скорей всего, она сказала правду и в точности передала мне его слова. Что самое неприятное — Вольгастр, судя по всему, нисколько не сомневался, что я прибегу к нему по первому же его зову и повторю новой родне бывшего жениха все, что он мне прикажет сказать. Видно, я его сама к такому безропотному поведению с моей стороны приучила.

Да, Марида права: высоко ты меня ценил, дорогой…

Кажется, Всеблагой призывает прощать обиды, нанесенные друг другу. Увы, но сейчас я на это, кажется, не способна! Во всяком случае пока… И особенно в отношении моего бывшего жениха. Умом-то я понимаю, что не виноват он в случившемся — сердце сильнее человека, и не властны мы над своими чувствами… Но вот того, как он обошелся со мной, и то, что захотел унизить в глазах своей молодой жены — этого простить не могу… Да, наверное, и не хочу. Надо же, а ведь такого чувства я прежде не знала! Прощала всех и за все, и винила раньше только себя, а не других…

В душе все смешалось в одну кучу. Тут и Вольгастр, окончательно отказавшийся от меня, и сестрица, выставившая из дома, и невесть откуда взявшееся знание, что назад в Большой Двор я больше никогда не вернусь… В то же время меня дурманило пьянящее, захватывающее чувство свободы…

Я настолько была поглощена своими мыслями, что немного отходить от переживаний, связанных со словами сестрицы, стала лишь когда мы уже далеко отъехали из поселка. Ничего не поделаешь, надо пережить, успокоиться. Тяжесть на сердце все одно никуда не денется. Пока надо думать о том, как добраться до Стольграда вместе со своими попутчиками. Все, неприятные воспоминания стоит временно отодвинуть куда подальше. Позже успею вновь перебрать все обиды и их причины…

Мы были последними в обозе из двух десятков телег, и, кажется, ничем не выделялись из общей массы. Я, на счастье, не была здесь единственной женщиной: на телегах впереди ехали еще две-три. Телеги в обозе были тяжело нагружены, и, так же как и наша, накрыты сверху дерюгой. Оттого определить, что именно везли обозники было сложно. Интересоваться же из любопытства считалось верхом неприличия (это мне еще Вольгастр рассказывал.) Кому хочется, тот может рассказать о своем товаре другим, но обычно этого в пути не делали. В обозе имелись и всадники, но в основном лошадьми правили крепкие мужики.

Постаравшись выкинуть на время из головы все ненужные мысли, в том числе и про ссору с сестрицей, я внимательно оглядела своих спутников и мысленно застонала. Понимаю теперь, отчего Марида попросила меня приглядеть за ними. Ну никак не похожи эти парни на обычных обозников! Прежде всего, их вид… Хотя и одеты они были как обычные крестьяне, но чувствовалось, что эта простонародная одежда им чужда. Ну не смотрится на них никак, хоть ты тресни! Ухватки совсем не крестьянские, а молоденький парнишка, хоть и сидит на телеге, правя лошадью, но взгляд лучше всяких слов говорит: "Я выше вас всех по рождению". То, что они оба не из простых людей, а из высокородных, видно сразу. Быстро вы, парни, в себя пришли после вчерашнего! Да, если будут искать целенаправленно, то любая мало-мальски внимательная стража сразу обнаружит необычную парочку. Надо что-то придумать, дабы эта парочка не так выделялись. Ведунья покрасила им волосы в рыжеватый цвет. Правда, у мальчишки, из-за природного темного цвета, рыжина получилась не такая яркая, как у его спутника. Тем не менее, мужчины стали чем-то схожи между собой, даже за родню могут сойти, хотя внешне абсолютно разные. Это единственное, что не вызывает нареканий.

И оба все так же не смотрят в мою сторону. Боятся, а может, брезгуют? Ничего, я их сейчас быстро в себя приведу.

— Значит, так, — начала я негромко. — Нам вместе добираться до столицы, так что давайте сделаем все, чтоб в пути не привлекать лишнего внимания… Скажите, а где и как вы достали телегу с лошадью.

— Да это все ваша э-э… ведунья, — заговорил после нескольких секунд молчания тот, что постарше. — У вас в поселке вчера остановились два обоза, причем направлялись они в противоположные стороны, и остановились на ночевку на разных постоялых дворах. Вот сегодня рано утром в одном обозе ведунья и купила телегу с лошадью, а в другом, в котором мы сейчас находимся, она применила к хозяину обоза небольшое внушение. Ну, чтоб взял нас с собой… Хозяин когда-то служил в армии и теперь считает, что мы с ним были наемниками в одном полку, правда, недолго. Как же не помочь добраться до столицы боевому товарищу?

— Понятно… Да, кстати, думаю, вы знаете, как меня звать. Но на всякий случай представляюсь — Лия. А как к вам обращаться?

Небольшая пауза. Парочка переглядывается между собой.

— Слушайте, мне нет никакого дела, как вас звать на самом деле. Назовите, под какими именами вы устраивались в обоз. Должна же я как-то вас звать.

— Я — Вен, а он — Дан, — неохотно произнес светловолосый.

Спорить готова, что их звать не так. Да и не подходят простые крестьянские имена этим, вне всякого сомнения, высокородным людям. Впрочем, мне до этого дела нет. А вот до чего есть дело, так это до того, что их в нынешнем облике легко раскусит первый же стражник.

— А теперь послушайте меня. Марида просила помочь вам добраться до Стольграда, не привлекая излишнего внимания. Но при взгляде на каждого из вас можно прямо на его лбу прочитать почти что полную родословную с толпой знатных предков, уходящую в невесть какие глубины веков… Да и ухватки ваши явно не крестьянские. Так что давайте придумывать вместе, как выкрутиться. Вен, давай сначала разберемся с тобой.

Светловолосый Вен. Ему лет тридцать, ну, от силы тридцать пять. Необычная внешность для наших мест… Высокий, подтянутый, быстрый. По движениям сразу понятно, что воин. Удлиненное лицо, очень тонкие, породистые черты лица, притягивающие взгляд бархатные карие глаза. Красивый мужчина. Такой не затеряется в любой толпе. От него исходит чувство уверенности в себе, в своем превосходстве, силе. Женщины к ногам таких мужчин падают, как скошенные цветы. Интересно, как же ты, такой храбрый и самоуверенный, в невольничий караван попал? Вольгастр тоже был уверен в себе, хотя ему ой как далеко до этого красавца… Стоп, а вот это лишнее!

Я достала дорожную сумку, где были сложены предметы рукоделия. Нашла там тесьму, охватила от нее два куска.

— То, что ты служил в армии, хорошо заметно. Убери свои длинные волосы, собери их в хвост на затылке и перетяни одним куском тесьмы. Другим перетяни лоб. Так у нас ходят отставные солдаты… Дальше. Ослабь пояс, не одергивай рубаху. Ты не в армии, а рубаха — не мундир. Одежда у крестьян не должна обтягивать фигуру. Рубашка над поясом пусть свисает свободно. У тебя есть с собой оружие?

— Да, имеется. Два ножа, метательные звезды, боевой топор, лук, стрелы…

— Что такое метательные звезды я не знаю. А вот ножи… Один засунь в сапог так, чтоб из рукоятка наружу торчала, другой закрепи на поясе. Ага, вот так. Там же, на спине за поясом, солдаты обычно носят боевой топор, ну да ты и сам знаешь, наверное. Лук и колчан со стрелами пусть постоянно находятся при тебе. Давай их тоже за спину. Что ж, сейчас ты выглядишь как отставной солдат, который подрабатывает охраной. И вот еще: хоть мне этого очень не хочется, но для большей достоверности я вынуждена на время дать тебе своего коня. На телеге ты смотришься совсем не к месту. Женщина, путешествующая верхом, все же притягивает взгляд посторонних, а бывший воин, вложивший все свои деньги в дорогого коня — это довольно обычное явление. Да и трудно предположить, если вдруг нас будут искать, что сбежавшие ночью люди так быстро сумеют обзавестись всем необходимым для поездки. И не радуйся так, Медка я тебе одолжу только до столицы. Дальше выкручивайся сам.

— Медок, — прошептала я, наклонившись к уху коня, — извини, но я вынуждена это сделать. Пусть он пока будет с тобой. Ладно? Ты его слушайся, но по приезде в Стольград я тебя у него заберу. Договорились?

Конь вздохнул, фыркнул, но согласился. Ему тоже не хотелось менять хозяина, даже на время, но раз так сложилось…

Дважды Вена уговаривать не пришлось. Он даже соизволил благодарно улыбнуться. Мне же пришлось садиться на его место в телеге рядом с мальчишкой, который чуть брезгливо пододвинулся. На Медке Вен смотрелся замечательно. Настоящий воин, защитник. Даже его немного заносчивый вид на коне был более чем естественен. Воплощенная наяву мечта многих женщин. Интересно, сколько лет бабонькам, тем, кто едет в нашем обозе? Если молодые, или, не приведи Пресветлые Небеса, незамужние, то как бы проблем не возникло: на такого красивого мужчину женщины не могут не обратить внимание, тем более, что он заметно выделяется на фоне простоватых возниц.

Теперь — второй, назвавшийся именем Дан. Мальчишка чуть насмешливо смотрел на меня. До сих пор он не проронил ни звука. Сидит на телеге, как на троне. Да у кого же из простых людей такая прямая спина, так расправлены плечи, кто так держит голову? А руки… Белые, хотя и в царапинах, но ухоженные, с тонкими удлиненными пальцами — смешно даже подумать, что эти руки могут держать лопату или колун для колки дров. Это руки человека, не привыкшего к тяжелой работе. Мозоли, кажется, на них тоже присутствуют, но скорее как следы от постоянных тренировок с мечом. Насмотрелась я за свою жизнь и на отставных солдат, имею представление об их ладонях… Сейчас мальчишка правил телегой, держа вожжи так, как всадники держат поводья у коня. Не пойдет! И этот его высокомерный взгляд… Крестьяне так не смотрят. Это врожденное или выработанное годами под приглядом строгих учителей. Ростом немного повыше меня, симпатичное темноглазое лицо. Внешне очень милый парнишка. Не знаю, справил ли он двадцатилетие. Скорее всего, ему лет семнадцать-девятнадцать.

Ох, ну а с тобой-то, друг, что делать? Если считаешь, что в нынешнем обличье тебя можно принять за крестьянина, то в таком случае я легко смогу сойти за жену Правителя.

— Послушай, милый, — обратилась я к мальчишке, — ты не мог бы эти несколько дней поездки сидеть не так прямо? И на простолюдина со своим надменным видом ну никак не тянешь…

Мальчишка лишь чуть заметно передернул плечами — понимай это так, как твоей душе угодно.

— Дорогой, — я стала терять терпение, — мне нет дела до того, кто ты есть на самом деле. Будь хоть сыном самого Всеблагого! Но я обещала Мариде доставить вас в Стольград в целости и сохранности, и только поэтому нам надо придумать нечто такое, чтоб вы оба на пути туда не привлекали ничьего лишнего внимания. С этим, надеюсь, согласен?

Опять все то же непонятное передергивание плечами. Он что, не желает говорить с теми, кто ниже его по рождению?

— Дан, ты меня слышишь? А может, ты меня не понимаешь? Или перед обращением к вам, уважаемый, вначале требуется получить письменное разрешение?

— Я тебя слышу и прекрасно понимаю, — наконец изволил откликнуться тот. — И не стоит повышать голос.

О, Великие Небеса! Я почти что схватилась за голову. Нет, Мариду надо убить без всяких сожалений! На нашем языке мальчишка говорил правильно, но с заметным жестковатым выговором уроженца Харнлонгра, соседнего государства. Так он оттуда! Теперь ясно, на каком языке они с ведуньей общались. Вот только при первом же досмотре или проверке, стоит ему открыть рот, как мы пропали! Если нас ищут, то уж такую отметину, как чужой говор, обязательно укажут среди главных примет. И что мне теперь делать прикажете? Такое не спрячешь. А впрочем…

— Вен, — позвала я всадника, — сейчас же нарви мне листьев подорожника.

— Зачем?

— Рви, я сказала!

Тот отъехал с весьма недовольным видом. Не привык, видимо, выполнять женские приказы. Впрочем, скоро он высыпал в нашу телегу пару десятков листьев. Я тем временем снова полезла в дорожную сумку, и, вытащив кусок полотна, оторвала от него полосу шириной в ладонь. Затем стала разминать пальцами принесенные листья и хотела было приложить их к шее мальчишки, но тот мотнул головой.

— Это еще зачем?

— А затем, что отныне и до приезда в Стольград у тебя будет болеть горло. Внутренние нарывы. И отныне при всех разговорах, при ответах на любой вопрос, ты можешь произносить лишь "да" и "нет", ну, и еще издавать пару ничего не значащих звуков. Воспаленное и обложенное горло не дает тебе говорить. А одно из лучших простонародных средств для лечения нарывов — сок подорожника, да где ж его в дороге взять! Вот и приложим листья того же подорожника тебе к шее, прибинтуем, и ни у кого не вызовет подозрения ни твоя осанка, ни то, как ты держишь голову. При нарывах на шее человек держится несколько неестественно, не так, как обычно. Да и иноземный говор таким образом можно скрыть.

— Давай просто обмотаем шею этим полотном? Не хочется прикладывать грязные листья.

— Все должно быть правдоподобно. Если нас поймают, то на шее вместо подорожника у тебя окажется железная цепь. Она, кстати, тоже не очень чистая. Так что потерпишь.

Мальчишка недовольно прищурил глаза и хотел мне что-то сказать, но сдержался. Я приложила к его шее листья и прибинтовала их полосой полотна, причем закрепила листья так, чтоб их кончики кое-где чуть выступали за край бинта. Удивительно, но полоса на шее разом разрешила все проблемы с мальчишкой. С толстой повязкой и выглядывающими из-под нее зелеными листьями парнишка вызывал сочувствие и даже забавно смотрелся. Забинтованная шея сделала естественным и его осанку, и ухватки… Дан чувствовал это и недовольно поглядывал на меня, явно желая сдернуть с шеи раздражающую полосу. Однако, когда светловолосый Вен что-то негромко сказал ему, парень немного успокоился. Меня насторожило другое: когда я бинтовала мальчишке шею, мне показалось, что кожа у него слишком горячая, да и глаза слишком уж блестят.

— Дан, ответь, только честно: ты здоров?

— Да.

— Прости, но мне показалось, что у тебя жар.

— Показалось.

— Ты уверен?

— Да.

Н-да, парень, тебя никак не назовешь интересным собеседником. Может, действительно, заболел? Вон сколько ночью по болоту ходили, а там даже летом вода холодная. Хотя, кто знает: может у них в Харнлонгра у жителей кожа более горячая, чем у нас. Да ладно, позже разберемся.

А сейчас, несмотря на саднящую горечь последнего разговора с сестрицей и тяжесть от непривычного чувства расставания с домом, в моей душе царило пьянящее ощущение свободы, радость того, что я отныне свободна! Все, не будет больше домашней работы от рассвета до рассвета, можно не торопиться с выполнением очередного срочного заказа, не нужно угождать домашним и подстраиваться под их капризы… Я вольна идти куда хочу, и делать все, что угодно моей душе! Какое счастье! А сестрица… Она добрая девочка, она вскоре перестанет сердиться, успокоится… Бедная, как же она тогда будет раскаиваться в своих неосторожных словах! Надо будет каким-то образом дать ей понять, чтоб она не очень переживала по этому поводу.

Жарко грело солнце, мерно покачивалась телега, дул легкий ветерок… Обоз тянулся по широкой дороге, проложенной среди высокого леса. Чуть шумела листва, пели птицы. Яркое солнце пронизывало светом кроны деревьев по обе стороны дороги, отчего радостным и счастливым казался даже стоявший сплошной стеной темный ельник по правую руку. Пахло разогретой хвоей. Иногда меж колючих ветвей мелькали беличьи хвосты.

Чудесный день! Как давно я не сидела без работы так, ничего не делая, никуда не торопясь, а просто отдыхая! Пресветлые Небеса, как это, оказывается, хорошо! Прислонившись к накрытым дерюгой сундукам я задремала, а потом вообще уснула. Не знаю, сколько времени я так проспала, но проснулась, услышав голоса. Рядом с нашей телегой ехал на вороном коне хозяин обоза, седоватый, крепкий мужчина. Он о чем-то разговаривал с Веном, похоже, ударился в воспоминания об их совместной службе. Мое пробуждение вызвало у хозяина заметный интерес.

— Еще одна баба в обозе. Не люблю я вас брать в дорогу, но все равно навязываетесь. Даже у меня и то жена за обозом увязалась, да не одна, а с обеими дочками. Не сидится им дома, в столицу понадобилось ехать: дед у жены умер, небольшое наследство оставил. Вот и решила моя поехать в Стольград, приданого дочерям в столице накупить. Нет, чтоб зимы дождаться, да куда там! На всю работу рукой махнули, что жена, что дочки — не терпится им деньги потратить! Ну, бабы! А тебя-то, девка, что в дорогу понесло? Летом и на своем подворье работа найдется. Не просто так спрашиваю. Времена сейчас такие, что надо знать, с кем путь делишь. Тебя, девка, взял с собой только оттого, что охранник твой мне знаком. Боевой товарищ, вместе воевали.

— Что, — улыбнулась я, — я вам настолько не нравлюсь?

— Почему же? — хозяин обоза усмехнулся и непроизвольно подкрутил усы. — Нравишься. И даже очень. Да, меня зовут Драг. Тебя, как мне передали, Лия. Вот и познакомились. Но дело в том, что такие красивые девки как ты одни обычно не ездят. С ними муж едет. Мало ли, что с такой кралей в дороге приключится! А если девка не замужем, то с нею отправляются или родители, или родственники, или друг близкий.

— Мне в столицу по делу надо, а то разве поехала бы летом!

— По какому делу?

— К лекарке надо. С глазами у меня последние дни плохо стало.

— А что же ваша ведунья?

— Так она меня туда и послала.

— Понимаю. Ну, а везешь что? Сундуки на телеге — твои? Спрашивать об этом у нас не принято, конечно, но я ж тебя не знаю. Не для лекарки ведь столько добра припасено?

— Там одежда на продажу. Я — швея. Над вышивками глаза и посадила. Раз уж поехала в столицу, то заодно надо хотя бы немного денег выручить.

Мужик лишь хмыкнул в бороду.

— Ты, девка, мне сказки не рассказывай! То, что ты плохо видишь — это заметно. Глаза щуришь. А вот почему одна едешь, да еще и охранника наняла… За охрану платить надо, и немало. Попросила бы кого из поселковых помочь добраться до столицы — они у вас тоже часто туда по делам ездят. Или бы подождала, когда от вас обоз пойдет в Стольград. С ним бы и направилась. Да и в деньгах это куда дешевле выйдет. Не хочешь говорить? Ладно, твоему охраннику я доверяю, а он за тебя поручился. Что с парнишкой-то у вас? Какой-то красный он. Болен, что ли?

Я посмотрела на Дана. Его вид мне совсем не понравился. Парень и верно на лицо покраснел, руки, держащие вожжи, заметно тряслись, а в глазах появился лихорадочный блеск.

— Это мой родственник, — вступил в разговор Вен. — Все горло внутри обложено — нарывы внутренние, вот и выглядит так. Говорить почти не может.

— Надеюсь, не заразно?

— Да ты что! Нет, разумеется! Сам знаешь, что при воспалениях бывает.

— Знаю, — вздохнул старый солдат. — Сам маялся.

— Вот и мы с племянником замаялись! Не знаем, где он эту дрянь подцепил! Наша ведунья говорит, что весной в холодной воде накупался. До тепла подождать не мог!

— Ну, с пацанами это бывает… Значит так: где-то через час-два река. Передохнем там немного, потом дальше. А вечерком мы с тобой посидим, — повернулся хозяин обоза к Вену. — Я кувшинчик припрятанный достану, службу вспомним.

Мужчина неторопливо затрусил на своем коне вдоль обоза, а мы посмотрели на Дана. Мальчишке и впрямь было плохо, хотя он и пытался это скрыть. Я потрогала его лоб; несмотря на вялое сопротивление парня, оттянула его веко, посмотрела в глаза, заставила открыть рот, задрала рукав его рубашки, посмотрела на шею и пальцы рук. То, что я увидела, мне совсем не понравилось. Вен ехал рядом, с тревогой наблюдая за моими действиями.

— Плохо дело, Вен. Скажи, в невольничьем караване не было человека, у которого на голове, сзади, у шеи, там, где кончается линия волос, была сплошная полоса коросты?

Тот растерянно посмотрел на меня. Ага, понял! Еще через пару секунд он потерянно кивнул головой.

— Таких двое было…

Приехали… Серая лихорадка. Далеко не всегда смертельно, но и хорошего тоже ничего нет. Поражает не всех, а как-то избирательно. Можно постоянно находиться с больным человеком и при том остаться здоровым, а иногда достаточно тронуть вещь заболевшего — и все, через несколько дней или недель заболеваешь сам. К вечеру у Дана должна подняться температура, затем по телу пойдет сыпь. Особенно плохо придется лицу: распухнет, глаз совсем не будет видно. Но и не это самое страшное…

Парочка уже с испугом смотрит на меня; даже их холодное высокомерие не так заметно.

— Что такое серая лихорадка, вы, думаю, знаете, — начала я. — Самое плохое в том, что к вечеру ты, дорогой мой, от сильного жара впадешь в беспамятство, у тебя начнется бред. И бредить ты начнешь на родном языке. Мало того: нас сразу же выгонят из обоза, и обозники в первом же селении обязаны будут сообщить страже о заболевшем человеке. Те примчатся и, в лучшем случае, запрут нашу компанию в каком-нибудь отдельно стоящем доме до полного выздоровления Дана, причем стража немедленно доложит о заболевании лихорадкой в столицу. О худшем случае развития событий я вообще предпочитаю умолчать. У вас в стране, думаю, тоже негласно разрешено втихую избавляться от людей, заболевших лихими болезнями. Кое на что во всех странах правители смотрят одинаково.

Мужчины растерянно помолчали, а затем Вен, с надеждой глядя на меня, спросил:

— Что будем делать?

— Во-первых, можно вернуться назад, к Мариде. Это самый простой и надежный выход. Ведунья с этой болезнью сумеет управиться за несколько дней.

— Нет! — сказал, как отрезал, мальчишка. — Разве нельзя прямо здесь что-то придумать?

— Я могла бы постараться, полечить… Но у нас с собой нет никаких лекарств, никаких трав. Надо возвращаться. Скажем обозникам, что я забыла нечто важное в поселке…

Мои спутники одновременно отрицательно замотали головами из стороны в сторону.

— Нам очень надо как можно быстрей попасть в Стольград. Ты даже представить себе не можешь, насколько это важно! Время скоро не на сутки — на часы пойдет!

— Да что у вас в столице за дело такое неотложное? Пойми же, Дан, серая лихорадка — не простая мелкая болезнь! Ты можешь умереть в дороге! Это более чем серьезная опасность!

— Не может быть даже разговора о возвращении в поселок. Причин этому много. И потом, там нас будут искать.

— Тем не менее…

— Ты не сказала, что мы можем сделать во-вторых.

Я вздохнула. Мужчины уперлись, как бараны, и не желают принимать никаких доводов. Такое впечатление, что они меня не слышат или не хотят слышать, но все равно ждут, что же я такое могу им предложить. Ох, Марида, Марида… Если бы не мое обещание тебе!.. Махнула бы рукой на эту парочку, пусть поступают, как хотят!.. Но парни и без того немало перенесли, да и просьба ведуньи…Не знаю, что ее так встревожило, но, как видно, у нее имелись на то более чем серьезные причины. Кому бы другому я отказала, да вот только не ей. Мне совсем не хотелось делать то, чем, очевидно, все же придется заняться. Вот уж не ждала, не гадала, что снова придется пойти на такое!

— То, что мы можем сделать, вам, боюсь, не понравится.

— Понравится, не понравится — в данный момент это не имеет значения, — проговорил Дан, вытирая горячечный пот с лица. — Сделай все, что только можно, и пусть никто не заметил, что я болен. Нам нельзя покидать обоз ни в коем случае! Время играет против нас!

— Но…

— Делай все, что сочтешь нужным, — бросил мне мальчишка. — Я согласен на все!

Скажите, пожалуйста, он согласен! Радость-то какая! Сейчас от счастья запрыгаю! Здесь, милый, важно, чтоб была согласна я! Но с вами, двумя хмырями высокомерными, разговаривать об этом мне не хочется.

— Тогда сделаем вот что… Скажите, Марида дала вам с собой золото или драгоценные камни для обмена?

— Да, — светловолосый кивнул головой. — У нас с собой есть и деньги и драгоценности.

— Уже хорошо. Тогда мне понадобится несколько камней из тех, что у вас имеются. Желательно, самые большие. Или же дайте какое украшение, но красивое, и хорошо, если в него вправлены крупные камни. В общем, выкладывайте, что у вас есть!

Вен принялся копаться в кошеле на поясе. Ну, хоть в этом случае поступили правильно! Деньги как раз и должны находиться у охранника, а не у сопливого мальчишки.

— Вот. Это все камни, что у нас имеются с собой. Устроит?

Да кто его знает, устроит или нет? Я пожала плечами, непроизвольно повторив жест парнишки. Взяла протянутые мне камни. Хм… Рубин. Много крупней чем те, что Вольгастр купил для молодой жены. И понравился этот камень мне куда больше. Большой, чистый, хорошо ограненный. Немалых денег стоит. Перстень с изумрудом. Такого цвета у этих камней я еще не видела — как нежная весенняя трава. Редкий цвет. И топаз. Просто золотая осенняя листва под солнцем… Восхитительно! И еще перстень, на этот раз с большим сапфиром, обрамленным мелкими бриллиантами. Красиво, нет слов! Подвеска в форме капли, целиком сделанная из черного граната, вставленная в полированную золотую пластинку. Просто чудо, до чего хороша! Крупная жемчужина в блестящей оправе, которую и жемчужиной-то назвать сложно, настолько она своей необычной формой напоминает дивный цветок…

Какое богатство! И откуда у этих мужчин подобные драгоценности? Ответ ясен — Марида снабдила в дорогу, дала вместе с деньгами. Такие камни много не весят, но по прибытии в Стольград за них у любого ювелира можно получить немало тяжелого золота. А интересно: откуда у деревенской ведуньи такие сокровища? Опять тайны? Ох, Марида, Марида…

Еще раз посмотрела на камни. Да, это действительно стоит того, чтоб рискнуть. Ну что ж, попробуем, может, что и получится.

В камнях я немного разбираюсь. Семья наша всегда была не из бедных, драгоценности кое-какие имелись, еще от прабабок скопленные. Да и в своей работе приходилось сталкиваться с тем, что приезжающие ко мне высокородные, бывало, заказывали одежду именно под имеющиеся у них фамильные драгоценности. Насмотрелась. Я и сама не раз в ювелирную лавку заглядывала — Даю или матушку чем порадовать. К тому же хозяин лавки был очень хороший человек, любую мою просьбу в первую очередь выполнял, как бы сам занят не был. Иногда мне казалось, что ему просто нравилось разговаривать со мной. И рассказчиком он был замечательным. Хотя мне постоянно было некогда, а все же выкраивала время, чтоб его послушать. Бывало, к нам домой заглядывал в долгие зимние вечера, и каждый раз мы заслушивались его историями о подземных сокровищах. Вот он-то как раз мне много чего о камнях рассказал, научил в них разбираться… Вольгастр, правда, его отчего-то даже на дух не выносил… А вот про Вольгастра вспоминать не стоит!

— На привале, Вен, занимайся телегой и лошадьми. И отвлеки людей, чтоб на нас не обращали внимания. А я с Даном отойду в лес.

— Зачем?

— Затем! — огрызнулась я, копаясь в одном из сундуков, в том, где были сложены шитые золотом одежды. — Еще раз повторяю, твое дело — отвлечь обозников, чтоб никто из них не обратил внимания на наше отсутствие. Мы — люди в обозе пришлые, никто не знает, чего от нас можно ожидать, поэтому не исключаю, что кто-то из мужчин может пойти за нами следом. Обычные меры предосторожности. Говорил же тебе хозяин обоза, что сейчас времена опасные. Я б на его месте попросила кого из надежных людей на всякий случай приглядеть за нами.

Через пару часов высокие деревья справа от дороги расступились, и мы съехали с дороги на широкую поляну, вплотную примыкающую к небольшой лесной реке. Как видно, здесь часто останавливались люди: трава была утоптана, да и потухших кострищ я насчитала не меньше десятка. Когда обоз остановился на отдых, наша телега оказалась ближе всех к лесу. Молодец, Вен, хорошо все рассчитал: теперь мы с мальчишкой можем уйти в лес на какое-то время почти незаметно.

Пока Вен, привлекая к себе всеобщее внимание, стал что-то громко рассказывать обозникам, Дан, собрав последние силы, поплелся в чащу. Я, выждав несколько секунд, направилась вслед за ним. Далеко нам уходить не стоило: вдали от поляны я легко могу заблудиться, но и вблизи стоянки обоза находиться тоже нельзя — мало ли кому в голову придет по лесу пройтись или еще по какой надобности отойти! Так, куда же нам пойти…

А, вот и подходящее местечко. Высокая, могучая ель, ветви которой свисают почти до земли. Прямо как по заказу. Спасибо вам за помощь, Пресветлые Небеса! Наверное, это самая высокая ель из всех, растущих окрест. То, что надо…

Без разговоров я приподняла тяжелые колючие ветви и кивнула мальчишке: "Заползай туда!". Вместо того чтоб выполнить то, о чем просят, сопляк стал морщить нос. Не нравится ему, видите ли! Надо становиться на четвереньки, ползти… Ну хватит, надоело смотреть на его кислую физиономию! Схватив неслуха за шиворот, я без разговоров зашвырнула мальчишку под ветви, а затем заползла туда же сама. Еловые лапы опустились за спиной, и мы оказались словно в полутемном шатре.

— Вставай на колени, — сказала я мальчишке, становясь на четвереньки и сама.

— Что-о?

— Что слышал! И давай поскорее, не тяни! Время идет. Делай все, что я тебе буду говорить.

Когда Дан, презрительно скривив губы, все же встал возле меня, я расстелила на усыпанной опавшей хвоей земле яркий, сплошь расшитый золотом платок, и положила на него камни. Сложила руки так, как однажды научила меня Марида, и зашептала:

— Леший-батюшка, кикимора-матушка, к вашей помощи прибегаю, к защите вашей взываю… Не за себя прошу, за других…

Просьба-вызов была долгой. Больше всего я боялась, что никто не отзовется или мне не хватит умения… Пришлось подождать и все время повторять воззвание. Тем не менее, я все же вздрогнула от неожиданности, услышав чуть скрипучий голос за спиной:

— Чего зовешь? Что понадобилось?

Испуганный Дан едва не шарахнулся в сторону, но я удержала его твердой рукой. Заговорила, не поворачиваясь назад.

— Прости, хозяин лесной, что от дела отрываю, да беда у нас. С ней к тебе и пришла. Сам видишь, батюшка, что парень заболел. Прошу, помоги!

— Ты, девка, меня с кем-то спутала. Я ж те не лекарь!

— Я переклада прошу.

— Это ты что, от неразделенной любви, что ли, хочешь голову в петлю сунуть? Неужто заняться больше нечем? — раздался совсем рядом дребезжащий старушечий голос. — Э, да ты, девка, не так проста, как кажешься. На кой тебе оно надо?

— Обещание я дала нашей поселковой ведунье, что позабочусь о парне. А он, видишь, заболел. Как мне теперь ей в глаза смотреть?

— Это твои проблемы, не наши. Помрет — так помрет, а выживет — его счастье.

— Я ж не за так переклад прошу сделать. Плату принесла и тебе, и хозяину.

— Вижу. Хаять не хочу — плата нас устраивает. Да вот только не люблю я с вами, с людьми, связываться. Благодарности от вас не дождешься.

— Ты меня и вправду человеком считаешь?

— А то нет? Кто ж ты еще? Конечно, человек, хотя и… — по голосу лешего было слышно, что он усмехается. — Хозяюшка болотная, ты что скажешь?

— А ты и сам видишь. Не повезло девке. Кто ж тебя из родни так осчастливил, да этак век укоротил?

— Бабушка и тетушка.

— Я всегда говорила, что вы, люди, ничего не цените. Семью ни во что не ставите. И совести у многих из вас нет. Ради своей выгоды никого не жалеете, — в старушечьем голосе слышалось явное удовлетворение. — Да, девка, не долгий ты жилец на этом свете… А знаешь, батюшка, давай сделаем, что она просит. Пусть знает, что мы куда благороднее, чем людской род. Парень-то, глянь, тоже не из простых. Я настоящую породу всегда замечу. Чую, не к худу они пришли.

— Ну, мне-то что… Раз ты не против, то давай.

Хоть бы не передумали! С них станется! Пока им не надоело предложенное развлечение, я быстро закатала рукав рубашки до локтя и себе, и Дану.

— А это что? — корявый палец с когтем ткнул в грубую полосу шрама у меня на руке.

— Один раз уже переклад делали.

— Неужто понравилось? — скрипуче рассмеялся леший. — Смотрю, так и рвешься новый получить?

— Понравиться — не понравилось, а выжить — выжила. Оттого не так и боюсь сейчас.

— Поглядим. Раз такая храбрая и знаешь, что делаешь, то вытягивай вперед руку.

Взмах у меня за спиной, резка боль, пронзившая насквозь, и моя рука оказалась распорота от локтя и до запястья. В ту же секунду кровью окрасилась и конечность Дана, правда, его отметина оказалась куда меньше моей. Я крепко прижала свою располосованную руку к ране Дана, и наша кровь смешалась. Придерживая готового грохнуться в обморок мальчишку, я вслушивалась в бормотанье скрипучего старушечьего голоса, окутывающего нас вязкой болотной тиной. Побыстрей бы все это закончилось! Я просто чувствовала, как из тела Дана уходит болезнь и затягивает свои липкие лапы в мое тело. Где-то в глубине, у сердца, появилась горячая точка. Скоро она разрастется, захватит все тело. Чуть заломило в висках, захотелось пить. Ничего, переживу, не впервой…

Я на какое-то время отвлеклась, а когда после посмотрела на землю, то ни платка, ни камня там уже не было. Бормотанья тоже было не слышно. Лишь негромко шумели деревья, да перекликались птицы. Раны на руках были покрыты чуть подсохшей корочкой — тронь, и хлынет кровь. Быстро нам ее затворили. Не мешкая, перевязала порезы заранее припасенными полосками полотна, распустила закатанные рукава. На наше счастье, кровь почти не попала на одежду, так что подозрений не будет. Ткнула побелевшего мальчишку в бок: "Пошли!". Он не шевелился, сидел, уставившись в одну точку. Такое бывает. Как видно, многовато нежданных событий для него оказалось за последние дни, особенно если до того парень находился в тепличных условиях и не привык к подобным потрясениям. Ткнула его еще раз. Бесполезно! В таком состоянии можно просидеть долго, а у нас со временем и без того туго. Извини, парень, лекаря поблизости нет, так что придется мне лечить тебя старым народным способом. Размахнувшись, от души залепила парню хорошую оплеуху, затем еще, и еще…

Подействовало. Глаза у мальчишки прояснились, приобрели осмысленное выражение. Вместе с тем пришло возмущение.

— Ты…ты… Что ты себе позволяешь?

— Что именно?

— Ну… все это…

— Поторопись, — сказала я, поднимая ветки, — время поджимает.

Выбравшись из-под ели, отряхнулись от налипших иголок. Но не прошли мы и десяти шагов, как встретили одного из возниц. Похоже, я не ошиблась — хозяин обоза послал кого-то проследить за нами. Судя по сальной ухмылке конопатого парня, он видел, как мы вылезали из-под дерева. Понятно и без слов, о чем он сейчас будет рассказывать обозникам. Не возражаю. Для нас это в любом случае куда безопасней, чем подозрение на лихую болезнь.

Когда мы подошли к обозу, я почувствовала как заслезились глаза, стали разгораться щеки, в висках закололи первые иголочки тупой боли… Надо терпеть…

Вен тем временем, выполняя мою просьбу, рассказывал что-то смешное собравшимся обозникам, и наше появление не привлекло особого внимания. Еще раз оглядела Дана придирчивым взглядом. Он все еще был растерян, даже чуть подавлен, но это ничего. А вот, что плохо, так это засохшая кровь на его руке. И у меня она имеется, при чем там ее куда больше. Пришлось и мне, и Дану идти на речку умываться.

Забравшись в телегу, я прислонилась к сундукам и закрыла глаза. Меня начинало заметно потряхивать; серая лихорадка — болезнь серьезная. Заледенели руки и ноги, хотя самой было жарко, пересохло во рту, появилась пелена в глазах. Сердце билось как сумасшедшее, кружилась голова. Жгло и дергало распоротую руку, но это переживу — боль я переношу легко. Главное сейчас — чтоб никто из обозников ничего не заподозрил! Мне надо как-то перетерпеть сутки, а то и меньше — и все наладится. Еще хорошо, что при перекладе болезнь дальше, на других людей, не распространяется, гаснет в том человеке, на которого сделан переклад. Так что Вену, если он не заболел раньше, сейчас уже ничто не грозит.

Дан снова взял в руки вожжи. Вернее, в руку. Вторая лежала обвисшей плетью на коленях. Я его понимаю: сейчас ею даже шевелить больно, но делать нечего — приходилось терпеть. Надо отдать парню должное: по нему незаметно будто что-то сильно болит, а, тем не менее, рука у него должна просто гореть от боли. И выглядел Дан куда лучше, чем до остановки. Хуже выглядела я. Не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни смотреть на залитый безжалостно-ярким солнцем лес. Накрывшись одним их одеял, лежавших в телеге, я закрыла глаза. Ой, худо мне…

О чем-то негромко переговаривались между собой Дан и подъехавший к нам Вен, и разговор шел опять все на том же, незнакомом мне языке. Да ну вас, смотреть на обоих не хочется! Если уж на то пошло, могли бы показать свое хорошее воспитание: при женщинах, как я слышала, людям благородного происхождения положено вести себя так, чтоб присутствующие дамы не чувствовали себя лишними. А эти два хмыря общаются лишь между собой и ведут себя так, как будто на меня можно махнуть рукой. И зачем я Мариду послушалась? Для чего с ними поехала? Обещала же себе, что с заморочками ведуньи больше связываться не буду! Подождала бы еще пару дней, а там, помнится, и наши поселковые в Стольград собирались ехать. Вот с ними бы я спокойно добралась до места, и никто бы из них на меня не косился и не цедил бы снисходительно сквозь зубы редкие слова. А тут не успели от поселка отойти, как уже неприятности пошли. Мне что, больше всех надо?

Сквозь горячечную дрему я слышала, как время от времени к нам подъезжает хозяин обоза или подходит кто-то из обозников, как смеются, шутят. Неплохо их Вен на привале развеселил, понравился людям, раз и сейчас его общества ищут. Не помню точно, но и я при обозниках старалась, как могла, вести себя так, чтоб ни у кого не вызвать ни малейших подозрений. Невероятным усилием воли я открывала глаза: устала баба, разморило ее на солнышке — обычное дело! Затем что-то говорила подошедшим, улыбалась, а когда рядом никого не было, то снова проваливалась в короткий сон. Хорошо еще, что к вечеру и без того жаркое солнышко стало припекать и вовсе без жалости: мой красный, распаренный вид уже никого не мог удивить — многие выглядели не лучше. И Вен, и Дан искоса поглядывали на меня, но ничего не говорили.

На ночевку расположились затемно на берегу реки. Хорошее место: мелкая трава, песок, отмель. Большая поляна продувается со всех сторон, сдувает и комаров, и мошку. И здесь старые кострища имеются — без сомнения, это одно из постоянных мест отдыха у проезжающих. Обозники выпрягали лошадей, тащили хворост и дрова. Вскоре весело заплясал огонь костра, над поляной поплыл запах еды. Надо идти к костру, хотя меньше всего мне сейчас хочется ужинать. Глаза б на еду не смотрели! Неприятен уже один вид котла с булькающим варевом! Но и не идти нельзя — это сразу привлечет внимание.

Дойдя на подгибающихся ногах до костра, я села рядом с Даном и Веном. Кто-то сунул мне в руки тарелку и кружку с горячим травяным чаем. На кашу с мясом даже смотреть не хочется, а вот чай — это именно то, что мне сейчас надо. Сунув свою тарелку Дану, я с наслаждением пила обжигающий напиток. Дан, к счастью, не стал кривить нос и с удовольствием уписывал обе порции каши. Слава Пресветлым Небесам, он, кажется, выздоравливает — вон, какой аппетит! Вен от него не отставал и даже попросил добавки. Две тощие бесцветные девицы наперебой бросились накладывать ему кашу из котла, бросая при этом сердитые взгляды друг на друга. Э, да Вен, похоже, здесь имеет немалый успех среди женщин. Вот только этого нам еще не хватало! Надеюсь, у Вена хватит ума вести себя осмотрительно.

— Девка, ты чего не ешь? — с ехидцей спросил меня конопатый возница, который видел нас с Даном в лесу. — Аппетит, что ли, не нагуляла?

— Жарко, — вздохнула я. — Не знаю, как вы можете есть на такой жаре.

— А ты сходи в лесок, остудись, — с ехидной улыбкой продолжал мужчина. — Под елочками прохладно, тенечек… А не то попроси кого из нас, подуем на тебя. Можем дуть и под елочкой. Отказываться не будем, постараемся охладить со всем старанием.

Обозники засмеялись. Пришлось улыбнуться и мне, хотя было большое желание от души врезать по ухмыляющимся лицам. Впрочем, стоит порадоваться уже тому, что никто не заподозрил в одном из нас заболевшего. Чувствую, как напрягся сидящий рядом Дан. Чуть тронула его за рукав — все в порядке, успокойся. Постаралась улыбнуться как можно беззаботней:

— Да нет, спасибо, есть у меня, кому охлаждать.

— Ну-ну… Тебе видней.

Слава Пресветлым Небесам, обозники от меня отстали. Для видимости еще немного посидев у костра, я пошла к своей телеге, потянув за собой Дана. Вслед нам раздались смешки. А, плевать, не до них. Мне сейчас действительно плохо. Вот-вот затрясет или в обморок упаду. Только б никто из сидящих у костра ничего не заметил!

— Дан, — сказала я, когда мы подошли к телеге, — боюсь, тебе предстоит посидеть ночью рядом. Дело в том, что, не приведи того Всеблагой, сегодня, как любой заболевший серой лихорадкой, я могу потерять сознание. И начну бредить вслух. Хотя бред и пойдет у меня в более легкой форме, чем у тебя, но допускать его ни в коем случае нельзя. Возьми, — я протянула Дану длинную острую иглу. Такие иглы у нас в поселке называют хомутинными и используют для сшивания кожи.

— А зачем она мне нужна?

— Затем, что если я впаду в беспамятство, ты вгоняй в меня эту иглу. И поглубже. Запомни, куда: вот сюда, в руку, или в это место на плече…

— Зачем?!

— Чтоб я в себя поскорей пришла. Трудно предположить, насколько глубоким будет беспамятство. Простой толчок в спину или рывок за руку мне не поможет. Ночью, в тишине, услышав беспорядочную речь, обозники могут понять в чем дело. А игла — очень действенная вещь, когда человек теряет сознание при серой лихорадке.

— Это же очень больно!

— Да что ты! Представляешь, а я этого и не знала! Конечно, больно! А может ты подскажешь, как еще человека можно вывести из бессознательного состояния? Методов много, но сейчас они не годятся — слишком людно вокруг. Мне надо каким-то образом перетерпеть эту ночь, а наутро легче станет.

Дан промолчал. Я забралась в телегу и почти сразу провалилась в глубокий полусон-полуявь. Несколько раз я просыпалась от острой боли и снова закрывала глаза, оказываясь в блаженном забытье. Но очень скоро забытье оборачивалось кошмаром. Жуткие рожи, липкие лапы, бешеное биение сердца… Не хватало воздуха, безумно хотелось пить. Время тянулось бесконечно, ночь, кажется, и не думала уходить.

Потом мне стало легче. Открыв глаза, я сначала не поняла в чем дело. Медок! Почувствовал, что мне плохо, подошел к нашей телеге. Он наклонил свою морду к моему лицу и шумно вздыхал, отгоняя своим теплом всю мерзость, что терзала мою душу и тело, отдавая мне свои силы. Милый мой! Я, с трудом подняв руку, погладила его шелковую шкуру. Друг мой, мой защитник, мой целитель… Слушая его легкое пофыркивание, я уснула, но это был не прежний кошмар, а глубокий сон, в котором я перенеслась в прошлое…

Сколько мне тогда было? Лет одиннадцать, или около того, вряд ли больше. В тот день к нам пришла тетушка. Явление это было нечастое — не баловала она лишний раз своим присутствием. Да и хорошо: после ее появлений у нас в доме бабушка, как правило, была со мной еще более сурова, чем обычно. Закрылась гостья с бабушкой в ее комнате, а меня, как всегда в таких случаях, прогнали на кухню.

Все бы ничего, да в этот раз тетушка запретила мне и близко подходить к их комнате. Если честно, то этим они возбудили мой интерес. Подходить к дверям комнаты и подслушивать я не решилась; а вот на кухне, если встать по правую сторону печи, да приложить к ее теплому боку ухо, то можно было услышать то, о чем говорят в комнате у бабушки. Вообще-то так делать не стоило, но если учесть, что я целыми днями работала в доме да на огороде, не выходила за ворота, а все поселковые новости узнавала лишь из обрывков разговоров бабушки и наших гостей, то, думаю, мой интерес вполне извинителен и простителен. Хотя, если быть честной до конца, то следует признаться, что таким подслушиванием я частенько грешила.

Вначале мне сложно было разобрать о чем говорят родственники, но постепенно стала различать голоса, а затем и слова.

— Нет и нет! — это голос бабушки. — А если она умрет? Что мы тогда делать будем? Ты об этом подумала? Я ж не вечна, и на кого тогда мои бедные доченька и внученька останутся? На тебя? Ты о них заботиться станешь? Что-то мне в это плохо верится!

— Да ничего с ней не случится! — это уже голос тетушки. — Не все же умирают после этого! Заживет на ней все, как на собаке. И не надо бояться: Марида все сделает как надо, чтоб Лия выжила. Ничего, расстарается наша ведунья и не пикнет. Вот она у меня где, в кулаке!

— Ох, не ссорилась бы ты с ведуньей! Я знаю людей и, поверь, она не из тех, кого запугать можно. Мало ли что…

— А я с ней не ссорюсь. Просто я ее на место ставлю, на то, на котором ей следует находиться! Заодно указываю, что она делать должна и кого слушаться. Прежняя ведунья, пусть земля ей будет пухом, мне ни в чем не перечила. И эта со временем послушной станет.

— Ты у меня, конечно, умница, но властолюбие тебя не доведет до добра. Ой, не доведет! Еще раз тебе говорю — не связывайся с Маридой! Не тот она человек, которого можно держать в руках. Станет тебе врагом на всю жизнь — не обрадуешься!

— В этом вопросе я разберусь сама. Так что насчет Лии?

— Нет! И не уговаривай! Хватит с нее и того, что мы уже сделали. И тот грех не знаю, как отмолить! Единственное мое оправдание — выхода другого у нас не было. А твоей доченьке Эри меньше надо хвостом крутить по постоялым дворам! Может, когда переболеет, то после у нее ума прибавится. Виданное ли дело: девчонке всего двенадцать лет, а вертеться перед взрослыми мужиками уже охотница великая! А ты почему такое допускаешь? Что, дома ее занять нечем? Вот и доскакалась твоя драгоценная Эри, красу свою всем показывая! Кроме как на постоялом дворе подцепить заразу было неоткуда! Оттуда вся грязь идет! Недаром стражники на днях сожгли тело умершего купца вместе с товаром! Откуда мы знаем, кто там останавливается, из каких краев идет, здоров ли этот человек? А много ли надо, чтоб заразиться? Бывает, рядом пройдешь — и все, заболел! Ты уверена, что это — черная лихорадка? Может, обойдется? Или вдруг Марида ошиблась? Пусть в будущем твоя дочь больше дома сидит — тебе же спокойнее будет.

— Да не ошиблась Марида, к горю моему! Действительно, у Эри — черная лихорадка.

— Плохо. А Марида не проговорится?

— Нет. Я уже с ней пообщалась, припугнула… Страшно представить, что случится, если об этом поселковые узнают. Ведь и спалить могут и мой дом, и все имущество под горячую руку! Да и вам достанется не меньше! Мы же родня, значит, постоянно общаемся, то есть, вполне могли заболеть и вы. А если и вас подожгут? Подумай: что с вами в таком случае будет? Дочь твоя, а моя сестра — она же парализована, и что с ней будет, если на улице окажется?! Да и не дадут ей выйти, так вместе с домом и спалят… А Дая? Она тоже почти не ходит! Куда пойдете вы, куда пойду я? Все на улице окажемся, без гроша за душой! Нас на той улице и прибьют всех в первый же день, чтоб сразу же тела можно было сжечь! А подумай, во что лицо Эри превратится, если даже она выздоровеет без помощи Лии? Как ей после этого жить? Ведь она у меня — самая красивая девочка в округе! Сейчас я всем сказала, что у Эри сильная простуда, но время идет и надо торопиться, а не то догадаются, или кто еще заболеет. Так что другого выхода у нас нет: надо делать так, как я сказала.

Долгое молчание. Затем снова раздался голос бабушки:

— Ну, насчет Эри ты хватила лишнее. Ни Лия, ни Дая ничуть не хуже твоей. Пресветлые Небеса были добры к нам, не обделили наших девочек своей милостью. Все мои внучки — красавицы из красавиц! Еще неизвестно, какая из них самой пригожей будет, когда в возраст войдет. Вот ты говоришь — перенести болезнь на Лию… А если лихорадка ей лицо испортит? Ведь скорее всего, так оно и будет.

— Велика беда! — в голосе тетушки явно слышалось облегчение — Ну и что с того? Продержишь ее недели три в сарайке, чтоб никто не увидел, пока лицо не очистится от струпьев. Скажешь потом, что она обожглась или что иное придумаешь. Так даже лучше. Хоть мы с тобой и позаботились, чтоб в будущем моя сестра брошена не была и до конца жизни за ней уход был, да кто знает, как жизнь повернется? Вырастет Лия красивой — может и такое случится, что не до матери ей будет, жизнь свою устраивать начнет, на родных рукой махнет. А если то, что мы сделали, не поможет? Такие истории сплошь да рядом происходят. Ну а с корявым лицом всю жизнь при матери останется, не бросит ее, да и о Дае все время заботиться будет. Кому, кроме родных, нужна уродина?

При этих словах у меня упало сердце. Вспомнилось, что недавно у нас в поселке от черной лихорадки умер проезжий торговец. Эта болезнь страшна не только сама по себе, хотя от нее умирает почти каждый второй заразившийся. Не менее страшны ее последствия: лицо, руки и шея заболевшего покрываются черной кровоточащей коркой, которая после высыхания оставляет на коже ямки, рубцы и шрамы, бесконечно уродующие человека. Некоторых выживших после перенесенной болезни даже родня не сразу узнает, настолько меняется лицо. Болезнь так опасна, что поселковая стража сожгла без малейшего сожаления вместе с телом умершего все привезенные им товары. Не знаю, что от нас надо тетушке, но мне отчего-то стало страшно. Ой, бабушка, не соглашайся! Не соглашайся ни за что!

— А если я буду против? — это снова бабушка.

— Ты меня знаешь, я за свою дочь пойду на что угодно! Если ей лихорадка лицо испортит, то и жизнь у нее поломается! А этого я допустить никак не могу! На все пойду.

— Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю, я прямо говорю. Мне тогда терять нечего будет. Совсем нечего! Я прилюдно и покаяться могу кое в чем. Тогда, сама знаешь, какие последствия будут… Не доводи до греха, соглашайся. Ты же, да моя сестра — вы же обе в результате в выигрыше останетесь!

— Может, ты и права — помолчав, вздохнула бабушка. — Однако, дрянь ты у меня редкая, доченька! Да и я не лучше. Ладно, возьму еще один грех на душу. Надеюсь, поймут меня Пресветлые Небеса, что не для себя с Лией так поступаю. Ради своей больной дочери стараюсь. Сразу хочу тебя предупредить: если Лия, не допусти этого Всеблагой, после сегодняшнего не выживет или с ней что плохое случится и не сможет она ухаживать за больной матерью, то… Тогда твоя Эри займет ее место. Иначе я не согласна. Такое мое последнее слово.

Тетушка ушла, а бабушка велела мне собираться. На робкий вопрос: "Куда?", — я в очередной раз получила палкой по спине: "Не твое дело! Придем — узнаешь". Всю дорогу до избушки ведуньи я сдерживала слезы, но когда там появилась тетушка, держащая за руку бледную, едва стоящую на ногах дочь, не смогла удержаться. Поняла, зачем меня сюда привели… Слезы закапали помимо воли, и я заплакала навзрыд — кому хочется иметь изуродованное лицо? Ноги подкосились, и я осела на землю, не в силах встать. Тут уже не помогли ни окрики бабушки, ни затрещины. А когда по моей спине стала вновь ходить палка, я услышала властный голос ведуньи:

— Хватит! Еще раз такое увижу — уйдете назад в сей же миг! И пусть тогда вашу Эри лечит кто другой.

— Болтаешь много. И не лезь с приказами туда, куда тебя не просят. Своими делами занимайся, за ними тоже присмотр нужен. Грешков и у тебя навалом. Или я не права? — это голос тетушки. — Что касаемо Лии, то это наше, семейное дело, и не тебе вмешиваться. Делай, что сказано, а нет — так я и рассердиться могу.

— Отойдите, — скомандовала ведунья, причем произнесено это было так, что все подчинились без слов. — Детка, прости меня, — затем негромко заговорила ведунья, наклонившись ко мне, и при этом голос у нее был такой добрый и виноватый, что я заплакала еще сильней. — Я так понимаю, что ты догадываешься, зачем тебя сюда привели. Правильно? Извини, детка, я вынуждена сделать то, что требует твоя тетка, хотя этого мне совсем не хочется. Так получилось… Но я обещаю, что ничего очень плохого с тобой не произойдет. Хорошего тоже будет немного, но не бойся: с твоим лицом все будет в порядке. Сделаю так, что после болезни даже еще краше прежнего станешь. Договорились?

Я кивнула головой. А что мне оставалось делать? Вот тогда я и узнала, что такое переклад…

После него Эри две седмицы лежала дома, окруженная всеобщей заботой — соседям сказали, что у нее сильная простуда. А меня бабушка на то же время заперла в сарае с сеном, дав одеяло и подушку. Первые два дня я провела в бреду, потом стало чуть легче. Каждый день ко мне приходила ведунья, выхаживала, поила водой. Больше никто не заглядывал: бабушка боялась заразы и не пускала ко мне сестрицу, что бы там не говорила Марида о том, что после переклада болезнь дальше не распространяется. И после того, как я пошла на поправку, с лицом у меня ничего худого не случилось — как было чистым, гладким, таким и осталось. Больше того, мне иногда приходило в голову, что, в пику тетушке, ведунья сделала с моей внешностью что-то ведовское, отчего многие стали говорить, будто бы после болезни я даже похорошела. Но вот шрам на руке остался. Грубый, неровный, похожий на веревку… Очень некрасивый. С ним ничего не могла поделать даже Марида. Таким уродливым он останется навек и красоваться на руке будет всю оставшуюся жизнь. Причем у обоих: как у того, кому делали переклад, так и у того, с кого снимали болезнь…

Кстати, именно после переклада наша с Эри прежняя дружба распалась окончательно. И до того произошло что-то такое, лично для меня оставшееся неизвестным, отчего тетушка перестала пускать Эри к нам, а уж потом мы с ней стали и вовсе чужими. Не ссорились, но Эри с той поры явственно начала избегать меня.

Спустя годы, уже после смерти бабушки, Марида научила меня делать переклад. "На всякий случай. Неизвестно, что нам в жизни в дальнейшем пригодится, а что нет", — как она сказала мне. Тогда же рассказала, что отныне, после единожды удачно сделанного переклада, ко мне уже не пристанет ни одна лихорадка, даже если я долго буду находиться среди людей, заболевших этой болезнью. Если у меня (не приведи такого Пресветлые Небеса!) вновь возникнет необходимость сделать переклад на себя, то проболею я всего сутки и в куда более легкой форме. Так что на память о болезни у меня остался некрасивый шрам на левой руке, да неприятные воспоминания.

Что касается тетушки, то вот ее ведунья не любила, причем это чувство у них было взаимным. Тетушка больше не говорила о том, что Марида у нее "в кулаке", а у ведуньи при упоминании имени тетушки нехорошо загорались глаза. Хотя они при встречах и кивали друг другу головой, и даже улыбались, но чувствовалось, будь их воля, каждая с удовольствием стерла бы другую в порошок и пустила его по ветру…

Глава 5

Меня разбудили голоса и веселый птичий гомон. Открыв глаза, я увидела, что люди в обозе просыпаются и готовятся к отъезду. Утро, солнце, теплый рассвет… Сегодня снова будет хороший летний день. Снова над поляной плыл запах еды, но он больше не вызывал у меня отвращения. Наоборот, я бы не отказалась от завтрака и поскорее. Значит, я поправилась, и переклад прошел гладко. Замечательно! Особенно радует, что все закончилось так быстро. Обычно с момента переклада да выздоровления того, на кого делают переклад, проходит не менее суток. Хотя Марида как-то говорила мне, что отныне с лихорадкой мой организм будет справляться без проблем, но такого быстрого выздоровления я никак не ожидала! И хорошо, и замечательно! А есть-то как хочется! И желательно, чтоб еды в тарелке было побольше, и чтоб там мяса целая куча лежала! Уж сегодня я свой завтрак никому не отдам, пусть не рассчитывают!

Рядом тихонько посапывал Дан, но выданной ему иголки ни у него в руках, ни рядом с ним я не увидела. Выронил где-то, дитятко непутевое. Я потрогала его лоб. Все в порядке, похоже, он здоров. От моего прикосновения он не проснулся, лишь что-то пробурчал во сне и повернулся ко мне спиной. Сторож называется! Дрыхнет без задних ног!

Вен тоже был неподалеку, и опять рядом с ним вертелись обе тощие девицы. Они что, всю ночь не спали? Похоже на то. В мою сторону девицы даже не повернулись, полностью были поглощены разговором с нашим охранником. Спасибо вам, Пресветлые Небеса, кажется, никто ничего не заметил!

Вода в реке была чистой и прохладной. Я умылась и напилась с огромным удовольствием. Покопавшись в одном из своих сундуков, нашла подходящую одежду. Та, что была на мне вчера, насквозь успела пропитаться горячечным потом…

Переодевшись и закатав штаны до колен, снова вошла в воду. Хорошо…

Кое-где над тихой рекой еще стоял легкий утренний туман. Если судить по нему, то денек сегодня будет жаркий! Как все-таки замечательно жить на этом свете! Тем более — здоровой!

Подставила солнцу лицо, потянулась всем телом — теплые лучи такие ласковые! И небо такое чистое, что можно было без устали глядеть на эту дивную синеву! Проснувшиеся птицы так радостно выводили на разные голоса, что хотелось засмеяться в полный голос. На душе было хорошо, а все, что мешало этому, осталось во вчерашнем дне. Вот пусть все плохое там навсегда и остается! Впереди меня ждала дорога, новая жизнь, и из всего, что наговорила ведунья, исполнится лишь самое хорошее. Странное, пьянящее не хуже вина ощущение свободы… Конец домашнему рабству! Я сбросила прежнюю жизнь, как змея скидывает с себя старую кожу, и не хочу, да и не смогу возвратиться к ней! А интересно, с чего это я опять змею вспомнила?..

— Как ты? Чувствуешь себя как? — Голос Вена за моей спиной.

Ага, стоит рядом наш воин-защитничек, тоже босой, тоже по колено в боде и отчего-то в одиночестве. Как видно, отправил обеих девиц к родителям. Можно радоваться: высокородный снизошел до разговора с простолюдинкой, да еще и самочувствием интересуется! На какой бы сосне вырезать благодарственный знак в честь такого события?

— Хорошо. Лучше расскажи, как ночь прошла? Из-за меня были какие проблемы? В памяти одни провалы…

— Да как тебе сказать… Было пару раз, что ты громко говорить стала, но после иголки (тут Вена явно передернуло) сразу замолкала. Некоторые наверняка отметили, что на нашей телеге шумновато. Мне очень неприятно говорить тебе об этом… Пару раз было такое, что Дану пришлось обнимать тебя при свидетелях. Со стороны это выглядело очень… э-э… пикантно. Кажется, твоей репутации по нашей вине нанесен непоправимый ущерб… — Вен действительно был расстроен и ему явно было неудобно говорить мне это. — Я хочу сказать, что по первой же просьбе с твоей стороны или при любой необходимости, перед кем угодно я или Дан — мы оба можем засвидетельствовать твою порядочность и самые благие намерения. И в любом случае мы остаемся твоими должниками. Позже мы сумеем достойно и в должной мере отблагодарить тебя.

Я расхохоталась, да так, как не смеялась уже много лет. Моя репутация! Слово-то какое!.. О том, как люди относятся ко мне, я перестала думать еще когда влюбилась в Вольгастра и позволила его матери смешивать меня с грязью. Дорогой Вен, моя репутация и в родном поселке несколько дней назад, после женитьбы Вольгастра, сильно пошатнулась, хотя и не по моей вине. Впрочем, не буду об этом вспоминать — все одно ничего не изменишь! Что касается обозников, то они уже не поверят никаким словам и уверениям: мы сами дали им повод думать о нас то, что видели их глаза. Да нам радоваться надо, что никто не заметил заболевшего в обозе! А что касается меня, то через несколько дней, в столице, мы расстанемся с возницами, и, скорее всего, никогда в жизни больше не увидимся. Так что пусть они думают обо мне, что их душе угодно. Но все же, хоть это и глупо, но было очень приятно узнать, что обо мне беспокоятся.

— Это уже не имеет значения, но все равно спасибо. Не ожидала от тебя…

— Прости, чего не ожидала?

— Не думала, что могу услышать от одного из вас нечто подобное. Народ вы довольно высокомерный. Люди высокого сословия обычно не снисходят до объяснений или слов благодарности с простолюдинами.

— Во всех званиях бывают разные люди. Я повидал немало и скажу тебе одно: в любом из сословий немногие отважились бы на такой шаг, как ты. Я немало слышал об этом способе лечения болезней, но сам с ним не сталкивался. Даже за большие деньги сложно найти добровольцев, согласных принять на себя чужую болезнь. Сама знаешь: после переклада выживают далеко не все. Да и не всегда они… ну, эти, из леса, идут навстречу просьбам людей.

— Давай решим так: той болезни ни у меня, ни у Дана не было. Об этом поговорили и забыли. Я пообещала Мариде помочь вам добраться до столицы. Не знаю, что такое срочное вас там ждет и спрашивать не хочу. Сочтете нужным — скажете. А насчет благодарности… Единственное, что мне по настоящему требуется на этом свете, вы мне вряд ли сумеете дать. Не сомневаюсь, что Марида рассказала вам обо мне, не стала ничего таить… Ладно, спасибо за добрые слова. Надо идти Дана поднимать, а то он спит, как убитый.

— Ну, кое в чем его можно понять. Он не спал почти всю ночь, вот его к утру и разморило. Да и ту, прошлую ночь, мы глаз не сомкнули. Ты, наверное, тоже.

— Да уж, — рассмеялась я, — в прошлую ночь прогулка по болоту была незабываемой! Впечатления у вас от первой встречи со мной, тоже, думаю, не скоро изгладятся из памяти. Кстати, а ты сам хоть немного поспал этой ночью?

— Отосплюсь позже. Я ведь солдат, привык спать тогда, когда есть время. Да и следить надо было за вами обоими, проказниками, — тут Вен весело хмыкнул, — как бы не согрешили ненароком! И за людьми в обозе тоже лишний раз приглядеть не помешает. Вот с дочками Драга и посидел, военные истории им рассказывал. Ох и надоедливые же девицы! А напугался я в позапрошлую ночь на болоте действительно крепко. Хоть мы и ждали помощи, но все равно такое твое… малоприятное появление было более чем неожиданным и даже пугающим… Скажем так: на первую красавицу вашей страны ты никак не походила!

— Вен, я не хочу лезть не в свое дело, но все же с девицами будь поосторожнее. Если хоть одна из них положит на тебя глаз — не будешь знать, как отвязаться…

— Об этом не беспокойся.

Разговаривая, мы подошли к телеге, и я разбудила Дана. Мальчишку еле растолкали, так крепко он спал. Сменила все еще не совсем проснувшемуся парню повязку на шее (старые листья подорожника подсохли, пришлось привязывать свежие), осмотрела его рану на руке. Рука, конечно, распухла, но, тем не менее, порез затягивается. Мальчишка больше не смотрел на меня так высокомерно, видимо, смирился с моим неизбежным присутствием рядом. А когда Вен, посмеиваясь, спросил, как нам понравилась совместно проведенная ночь, мы вместе с Даном одновременно и от души поддали ему кулаками по спине, и, переглянувшись, расхохотались уже втроем. Забавно, но после такой ерунды ледок между нами оказался сломан.

Единственное, что немного раздражало, так это взгляды и смешки обозников, но на это я старалась не обращать внимания. Тут уж ничего не поделаешь. Мы сами дали им повод для насмешек. Многие из возниц, тем не менее, игнорируя Дана, пытались еще и ухаживать за мной, подходили с разговорами. Девицы же косились весьма неприветливо, да и их мамаша, жена хозяина обоза, такая же тощая и бесцветная, как и ее дочки, фыркала мне вслед: "У-у! Бесстыжая! И бровью не поведет, срамница!". А, ерунда все это! У меня было прекрасное настроение, и, несмотря ни на что, давно я не чувствовала себя так легко.

За день мы проехали несколько деревень и хуторов. По дороге то и дело встречались одинокие путники и возницы, не раз нам попадались встречные обозы. Иногда мы останавливались, и, после недолгих переговоров между собой хозяев обозов, шли дальше. Одной из новостей, которую нам сообщили проезжающие, было предостережение, что в последнее время в этих местах было несколько нападений на проезжающих, причем нападающие забирали не только товары и деньги, но и не особенно церемонились с ограбленными людьми.

Уже к вечеру нам повстречался отряд конной стражи. Я почувствовала, как напряглись Вен и Дан, но стражникам, похоже, было не до нас. Поговорив с Драгом, хозяином нашего обоза, стражники поехали дальше, а Драг, собрав людей, велел всем быть внимательнее. Подтверждались ранее услышанные рассказы о нападениях на проезжающих. Оказывается, уже несколько месяцев как в этих местах объявилась шайка лихих людей. Было разграблено несколько обозов. Обозников убивали, а несколько случайно выживших свидетелей ничего толкового сообщить не могли, кроме того, что нападают разбойники ночью и оттого их лиц никто не видел. Кто они, сколько их — ничего не известно. За головы бандитов была назначена награда в золоте, причем довольно большая, но до сей поры поймать никого так и не сумели, так что бдительности и осторожности в дороге нам терять не стоило. После этой новости с людей стряхнулась сонная дрема, в которую все впали от размеренной и спокойной езды. Подумав, хозяин обоза объявил, что на этот раз на ночевку в лесу останавливаться не будем. Через пяток верст на нашем пути как раз находится небольшая деревня — там и заночуем.

К деревушке подъехали, когда солнце уже почти совсем закатилось. Десятка два простых небогатых домов — обычное, ничем не примечательное селение, каких полно на любой дороге. Постоялого двора здесь не было, а поселковая стража состояла всего из трех человек, да и те вояками были лишь на словах: очень пожилые отставные солдаты, двое из которых мечтали лишь о том, чтоб им дали спокойно дремать на солнышке. Единственный более или менее годный к охране деревни солдат, способный хотя бы держать в руках оружие, показал нам за деревушкой место, где бы мы смогли остановиться на ночь. В таких маленьких деревнях проезжих обычно неохотно впускают в дома, так что за деревней, на большой поляне, и разместился на ночевку наш обоз. О разбойниках здесь были наслышаны и, как мне показалось, знали о них больше, чем говорили. Обычно в деревнях после заката солнца, да еще если к ним заглянули проезжие из других мест, люди собираются на гулянье, жгут костер, несут на продажу домашнюю еду. Смех, веселье, знакомства, долгие разговоры, поиск общих дальних родственников, обмен новостями… А здесь — нет! С наступлением ночи деревушка как вымерла. В домишках запирались двери и ворота, замыкались ставни. И это летом, в жару! Местные жители явно чего-то опасаются. Пока на костре готовился ужин, Драг распределил между обозниками, кто и когда дежурит ночью — не нравилось это место ни ему, ни нам.

И опять был теплый летний вечер. Тишина, покой, безветрие, безоблачное темное небо, чудная летняя истома… Не шевелятся даже листья на деревьях, воздух пахнет травой и цветами. Кажется, все вокруг дышит лаской и нежностью; а усталому человеку сейчас не хочется спать — куда лучше просто сидеть и впитывать в себя тишину и умиротворение. Такие редкие по тишине вечера надолго западают в память, чтоб придти на память ледяной зимой и дать оттаять сердцу.

Потихоньку людей стало отпускать напряжение, затем сами собой пошли разговоры, шутки, смех. Можно догадаться, кого из нас постоянно поддразнивали с подковыркой, вспоминая хвойный лес… Интересно, что им тот возница наплел? Похоже, от себя добавил немало, выдал желаемое за действительность, оттого и обозники ехидничают от души. А, не страшно! Дан, как всегда, отмалчивался, и мне приходилось не слишком умело отшучиваться за двоих. Девицы, как приклеенные, сидели около Вена и смотрели на него влюбленными глазами.

Внезапно один из караульных подал сигнал тревоги. Люди сразу оказались на ногах. На поляну вьехала телега, а с ней двое верховых. Молодые, здоровые парни, лишь тот, что правил телегой, был постарше. Ничего себе, какой у нас караул внимательный стоит! Они там что, все, как один, дремать вздумали? Похоже, теплый вечер подействовал и на них… Дозорный, невысокий щуплый мужичок, увидел телегу лишь тогда, когда она на него чуть было не наехала! Эта же мысль пришла в голову почти всем, а растерянный караульщик попытался оправдаться тем, что угрожающе взял свою дубину наперевес, изображая из себя грозного стража. Ох и задаст ему позже хорошую трепку Драг! Впрочем, за дело.

— Простите, люди добрые, что беспокоим вас, — сойдя с коня, заговорил один из верховых. — Бъем челом — просим разрешить встать на ночевку рядом с вами. Всю деревню обьехали, во все двери стучали — на постой никто не пускает. Боятся. А нас еще на дороге стражники о разбойниках предупредили, так что в лесу одни ночевать не решаемся. Кто мог знать о такой напасти, когда из дома выезжали? Мы ж не воины! А вдруг нападут? Тут и конец нам всем, да еще и товар побьют! Мы — гончары, везем на продажу глиняные горшки и кувшины. А у вас обоз большой, людей много, с вами не страшно. Мы тоже весь день едем, устали. Нам хотя бы до утра с вами пересидеть. А утром сами по себе поедем. Денег у нас немного, нечем за охрану платить.

Крепкие, сильные парни. Простые бесхитростные деревенские лица. Обычная телега, лошади тоже далеко не скакуны. Внешне придраться не к чему. Может и верно такие же торговцы, как и обозники. Драг, поколебавшись, пошел к ним. Поговорил, откинул дерюгу, которой была накрыта телега, посмотрел на сложенный там товар и махнул рукой на самый край поляны — стойте, мол, там, а к нам не подходите. Парни радостно закивали головами и направились на указанное место. Когда телега проезжала мимо нас, я взглянула на спешившегося парня, и стало ясно, что мы на привале слишком рано расслабились и предались умиротворяющему покою. Думаю, спокойный отдых закончился. Парень же, ведя за собой коня, скользнул по мне заинтересованным взглядом и пошел дальше. Сидевший на телеге мужчина средних лет тоже цепко глянул на меня, потом отвел глаза в сторону. Пока они располагались в указанном месте, я прикинула, что в любом случае немного времени в запасе у нас есть.

— Дан, не отходи от телеги. Кажется, отдыха у нас не будет. Вен, — громко позвала я охранника, — Вен, подойди сюда. Ты же обещал на привале сундук привязать покрепче, а то веревка совсем ослабла.

Надо отдать должное Вену. Вздохнув: "А я и забыл!", — он отошел от надоедливых девиц и с заметной досадой взялся за веревку. Со стороны казалось, что он не знает, как отвязаться от требовательной хозяйки, загружающей его делами на отдыхе.

— Что случилось? — негромко спросил он.

— Иди к Драгу. Не исключено, что приехавшие — это именно те люди, которых ищет стража.

— Объясни подробнее.

— На одном из них рубаха коричневого цвета. На ней вышивка: схватка двух соколов. Так? Я не ошиблась?

— Да. Я тоже обратил на нее внимание. Красивая вещь. Не заметить такую рубаху сложно.

— Вот в ней-то и причина…

В нескольких часах пути от моего поселка Большой Двор находится небольшое селение Луговина. Оно славится тем, что вокруг него находятся чудесные луга, на которых растет удивительная трава. Усталые, больные животные, запущенные на эти пастбища, за несколько дней наливаются здоровьем, а сено, скошенное на тамошних полянах и заливных лугах, ценится настолько высоко, что по особому указу доставляется только в конюшни Правителя. За душистое сено и пользование пастбищами платят хорошо, народ в Луговинах живет зажиточный. Года полтора-два назад один парнишка из Луговин заказал у меня рубаху, и обязательно просил, чтоб я вышила на ней двух соколов. С шитьем вопросов не возникло, но вот сокол… С ним вышли затруднения. Воробьи, синицы, снегири и другие птицы, что водятся в наших краях — их я, разумеется, видела множество раз, но как именно выглядит сокол, а тем более два, да еще схватившиеся между собой — об этом я имела представление лишь в самых общих чертах. Тогда парнишка нарисовал мне на бумаге чудную картину, причем рисовальщиком он оказался отменным. Эти дивные птицы так и просились на ткань. Ну а готовая работа настолько понравилась заказчику, что он, говорят, носил рубаху, не снимая. Славный был парнишка, хотя совсем молоденький… Как наш поселок не проезжал, все ко мне забегал с гостинцами — калеными орешками или заморскими фруктами в сахаре, и оставлял их мне, как я не отказывалась. Вольгастр, правда, к тому парнишке относился с заметной неприязнью… А вот сестрица мальчишку очень любила поддразнивать, все подсмеивалась, за кудрявые волосы дергала и требовала сказать, которую же из нас двоих он собирается посватать — не зря же, мол, бегает к нам без остановки, да тратится без меры! А потом парнишка с несколькими односельчанами повез сено в столицу. Никто не знает, что произошло с ними на обратном пути. Известно только, что их всех нашли убитыми. Ни лошадей, ни денег, ни подарков родным при них не было. А с парнишки-заказчика, с единственного из всех, была снята рубаха. Как видно, вышитые птицы понравилась не только ему одному. Убийц так и не нашли. А сейчас я увидела эту рубаху на одном парне из той троицы, что попросилась к нам на ночевку…

Это все я рассказала своим спутникам. Вен чуть помолчал, потом произнес:

— Ты не спутала? А может, просто схожая одежда? Не исключено, кому еще эта рубаха понравилась и тот мог заказать такую же у другого мастера.

— Он, конечно, мог это сделать, но свою работу я узнаю сразу. К тому же я могу перечислить тебе несколько особых примет. Например, парнишка в первую же неделю умудрился вырвать небольшой кусочек ткани на подоле и прибежал ко мне чуть ли не в слезах. На месте разрыва с изнаночной стороны я подставила лоскуток такой же ткани, и сверху вышила несколько соколиных перьев. Всмотрись в приехавшего парня, и ты увидишь справа, на рубашке, несколько вышитых перышек, как будто они в схватке выпали из крыла птицы…

— Ну, предположим, на мой вопрос парень ответит, что купил рубаху по дешевке у проезжих людей. Это не доказательство. Хотя… В любом случае я пошел к Драгу, перескажу ему эту историю, правда, в несколько ином свете. А вы держитесь вместе. Дан…

— Я понял, — откликнулся мальчишка, доставая из телеги пару небольших ножей и пряча их в рукава.

— И еще: если начнется заварушка, обоим спрятаться под телегу!

— Куда? — возмущению Дана не было предела.

— Под телегу! Обоим! И сидеть там, не высовываясь! Ни в коем случае не лезть в драку. Дан, прежде всего это относится к тебе. Знаю, что такая просьба встанет поперек горла, но я прибегаю к твоему здравомыслию. Это не трусость, а вынужденная необходимость! Под телегой все же какая-никакая, а защита! Не хватало еще кому из вас быть раненым или, не приведи Всеблагой, убитым! Да и со стороны будет выглядеть странно, если неопытный деревенский мальчишка, которого ты изображаешь второй день, вдруг начнет показывать класс фехтования.

— Но…

— Мне так будет спокойнее. Отвечаете друг за друга. Случится что с одним — сниму голову с другого. Поняли? — И Вен неторопливо направился к Драгу.

Тот распекал одного из возниц обоза за почти слетевшее колесо его телеги. При появлении Вена возница с облегчением отошел в сторону, а Вен с хозяином обоза завели разговор. Не знаю, но со стороны казалось, что они вели между собой неторопливую беседу и говорили о чем угодно, но только не об опасности, возможно, нависшей над обозом. Оба спокойные, даже Драг чуть улыбнулся. Но нет, не все у них так просто: одна из девиц сунулась было к ним, так отец ее шуганул прочь без разговоров.

А приезжая троица тем временем стала располагаться на ночлег. Расстелили на земле дерюгу, достают нехитрую еду. У нас тоже ужин вот-вот будет готов. Я, непонятно отчего, стала прикидывать: все соберемся у костра — и бери нас сразу, кучей! Быстро стрелами всех можно положить. Если подъехавшие — это действительно лихие люди, то где же здесь лучники сидят? По кустам, не иначе… Я бы поставила людей вон там, и там, и… А впрочем, с чего это я начинаю лезть в те дела, где ничего не понимаю? Хотя, кажется, что-то понимаю… Этого еще не хватало!..

Меж тем Вен с Драгом уже разошлись в разные стороны, с обозниками говорят. Похоже, готовятся… Мы с Даном, как и приказал Вен, пока не будем пока уходить от телеги — кто знает, что будет дальше?

— Дан, а что у тебя за ножи такие? — спросила я мальчишку.

— Метательные. Я ими неплохо владею.

— У тебя же правая рука ранена! То есть, я хотела сказать, располосована… Какой из тебя сейчас метатель!?

— А я одинаково хорошо владею обеими руками. Ты от меня далеко не отходи. Мало ли что… — тут Дан весело улыбнулся. — Совместно проведенная ночь, знаешь ли, обязывает!

— Ну что же, я ничего не имею против. Тем более, если нас объединяют столь… интимные воспоминания. Охраняй, любовничек!

— Вас, моя прекрасная змеиная королева, я буду охранять столько, сколько потребуется!

— Ага, сейчас я, значит, прекрасная? А кто недавно, впервые увидев меня у болота, от ужаса чуть не скончался на месте? Еще немного — и Мариде пришлось бы оживлять твой хладный труп!..

— Каюсь, — фыркнул мальчишка, — было такое дело… Тогда, скажем так, ты впервые произвела на меня убийственное впечатление. Этот волшебный хвостатый образ навечно отпечатался в моей памяти, как нечто неповторимое и…

— Болтун! — помимо воли рассмеялась я.

— Слушайте меня, — раздался голос Драга. Хозяин обоза стоял у костра, и его громкий голос разносился по поляне. — Все знают, что здесь опасно! Хоть ужин и готов, но к костру всем сразу не собираться. Подходите по одному, заполняйте тарелки и давайте назад, к своей поклаже. Спать по очереди. У костра находится лишь дежурный. Да смотреть по сторонам не забывайте! Всем ясно? Караульные меняются через два часа. И из тех, кто на часах стоит, чтоб глаз никто не спускал ни с леса, ни с кустов! Понятно?

Да чего тут не понять? Недавней ленивой расслабленности среди людей уже не было. Обозники были настороже. Кажется, их всех успели предупредить о возможной опасности. Даже девицы не ходили за Веном, как привязанные, а, притихнув, сидели вместе с матерью на своей телеге. Напряжение было просто разлито в воздухе, чувствовалось во всем. Люди молчали, или негромко переговаривались между собой. Когда первый из возниц, держа в руках тарелку, подступил к костру, подал голос один из пришлых:

— Погодите, мужики!

К костру, держа в руках большой сверток, подходил тот самый парень в рубашке с вышитыми соколами. Извиняюще улыбаясь, он заговорил:

— Если можно и если вы позволите, то нам бы тоже неплохо поесть горяченького! А за еду и за то, что пустили нас к себе, примите к ужину вот это от нас, — И он развернул сверток.

На чистой холстине лежал обсыпанный чесноком и перцем большущий ломоть ветчины, при одном взгляде на розовые бока которого забурчало в желудке, а находившиеся неподалеку возницы непроизвольно проглотили набежавшую слюну. — Тут на всех хватит! А еще у нас есть с собой немного домашней бражки!

Насчет бражки — не знаю, а что касается ветчины, то да, неплохо было бы съесть кусочек такой благодати! Хм, а ведь ветчина совсем свежая — и это на таком тепле! Обрезанный край даже заветреться не успел! Странно… Значит, отрезали ломоть от большого куска не более часа назад, а нам сказали, что провели в дороге весь день. Маленькая неправда. А тем временем Драг, забрав у парня приношение, сказал, усмехнувшись:

— Ну что ж, за угощение спасибо. И мы вам завсегда у костра рады. Только просьба у меня к тебе будет, гостенек дорогой, — и Драг одним движением руки отсек длинным ножом от ломтя небольшую полоску вкусно пахнущего мяса. — Тебе, как гостю, даем первый кусок и просим отведать от твоего же дара.

— У нас с собой еще такое же имеется — отвел руку Драга парень. — А это для вас.

— Да нет уж, попробуй свой гостинец. Не обижайся, но мало ли что: вдруг испортился в дороге или протух подарочек твой.

— Вы что, обидеть нас решили? С чего это вдруг? — стал задираться парень. — Мы же к вам с чистой душой…

— Так и мы к вам с тем же! Не обижайтесь, но люди вы пришлые, мы вас не знаем. Просим присесть к нашему костру, рады вам будем, но до того (простите уж нас, времена сейчас такие!), попробуйте сами кусочек. Уж больно он хорош да свеж для жаркого дня. Интересно, в котором месте на телеге вы его так сохранить смогли?

— Трин, перестань! Видишь, брезгуют! — подал голос один из троицы.

Это был возница, тот, что правил лошадьми, когда они появились на поляне. Возница держался у края поляны, у своей телеги с горшками. Однако по голосу было ясно, кто здесь командует. — Не хотят принимать, забери ветчину назад, съедим сами.

— Э-э-э, нет, — отвел в сторону протянутые руки парня Драг. — Да у нас даже в голове такого не было, чтоб от подобной вкусноты отказаться. Все по законам гостеприимства — первый кусок положено давать гостю. Вы у нас гости нежданные, так вот вам от ваших же даров первый кусок и положен. Сами вот отказываетесь, ломаетесь… Не по закону!

— Ишь ты, законник какой выискался! — на простоватом лице парня в чужой рубашке появилась неприятная ухмылка. — Что-то много вас сегодня таких умных по дорогам разъездилось!

— Разные люди по дорогам ездят. Кто с добром, а кто и до чужого добра охотник великий.

— Это ты о чем? — совсем уже нехорошим голосом спросил парень.

— О том, что мы не знаем, с кем путь держим, с кем отдых делим. — Драг говорил спокойным, ровным голосом. — Да, и вот еще что: красивая у тебя рубаха, парень. Я точь в точь такую же на одном знакомом парнишке видел, очень она ему нравилась. Перед нами ею хвалился. Хороший был мальчишка, жаль, что убили его лихие люди. И рубаха его любимая пропала. А сейчас гляжу и глазам своим не верю — она, родимая, на тебе надета! Только не надо мне говорить, что купил ее у незнакомых людей. Эта рубаха стоит очень дорого, а откуда такие деньги у простого гончара, которому, по его словам, даже нечем заплатить за охрану, и оттого они добираются до места сами по себе?

Парень растерялся. Такое он явно не ожидал услышать. Но тут все тот же возница, постарше, снова подал голос:

— Говорил же я тебе, Трин, чтоб ты не брал эту тряпку. Уж очень она приметная. Так нет, вцепился в нее, уперся рогом в землю: "Возьму, это мое, глянулась рубаха с первого взгляда, не уступлю никому, от своей доли откажусь, а ее возьму!..". Вот и нарвались! Ну, с этим позже разберемся… Значит так, обознички, — повысил голос возница, — слушайте меня внимательно. Поляна окружена моими людьми. Если жить хочется — отойдите все от своих телег. Вас мы не тронем, только добро, что на телегах, заберем. Вы же все бросайте оружие, собирайтесь в одно место и стойте там спокойно, без шума и воплей. Жизнь-то дороже будет всего вашего барахла. Ну, а ежели кто не послушается, за оружие схватится, то уж не обессудьте…

— А я другое предлагаю, — все так же ровно заговорил Драг. — Вы, трое, останетесь здесь, с нами, до утра. Ну, как заложники, что ли. Я даю честное слово, что мы вас не тронем и даже утром отпустим. Слово купца твердо, а договориться можно даже с бандитами, если у них есть голова на плечах. Знаешь, почему? Мне не хочется своих людей терять, если схватка между нами будет. Не думаю, что вас много. Десяток, от силы полтора. Если сцепимся, вам плохо придется. У нас охранники — вояки опытные, и не таких дурных рубили, а вас вообще покрошат в мелкую капусту. Вы, конечно, нас больно лягнуть можете, да только в конце от самих ничего не останется. Скорей всего вы не воины, а так, с бору по сосенке собранные. И воевать не мастаки. Иначе с чего бы рисковать, проситься на ночевку, травить нас всех? То, что в ветчине яд, понятно сразу. В бражке, думаю, его тоже от души намешано. Привыкли проезжих людишек малой кровью, без боя, брать. Вам урона нет, и свидетелей не остается. А нас просто так не отпустите, мы ж вас в лицо видели и страже ваши личины быстро сможем описать. Хоть это мне и поперек души, но пока что я предлагаю разойтись вам по мирному. Время у вас будет уйти из этих мест куда подальше, пока стража за вас не взялась всерьез. Ну, так что решим?

Над поляной повисла тишина, только слышно было, как потрескивают угольки в костре, да всхрапывают лошади. Затем возница, чуть усмехнувшись, сказал:

— Ну что ж, люди добрые, не сложилось у нас общего ночлега. Раз не глянулись мы вам, то нам остается только уехать, а вы уж оставайтесь тут на ночевку. Спите себе спокойно, никто вас не тронет…

— Ты меня или не понял, или не хочешь понимать, — все так же ровно перебил возницу Драг. — Вы все трое останетесь здесь, с нами, на этой поляне. До утра. Чтоб ваши друзья-товарищи на нас не напали.

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать? — в голосе возницы слышалась угроза. — Может, вы нас еще и вязать собрались?

— Кто я? Я обычный проезжий человек, который в ответе и за людей под его началом, и за доверенный ему товар. Куда интереснее, кто ты такой. Если будете вести себя тихо в эту ночь, то утром спокойно уйдете, куда вашей душе угодно. Только сейчас присядьте поближе к нашему костру, чтоб ненароком во сне кто из вас в кусты не закатился, прямо к дружкам вашим. Сам же говорил, что они вокруг поляны сидят. Вот и не хочу, чтоб вас там, в темноте, вокруг поляны, больше на три человека стало.

— Собирайтесь! — рявкнул возница своим парням — Мы уезжаем, а эти пусть что хотят, то и делают. Болтливы они больно, слушать надоело.

— А я сказал — стоять! — повысил голос и Драг. Недавнего спокойствия на его лице уже не было. — И все трое — сюда, на середину поляны, к костру! И быстро! Иначе подстрелим!

Я оглянулась. Несколько охранников стояли, прицелившись из луков в троицу приезжих. Напряжены: шевельнись кто из троицы, враз стрелами прошьют, медлить не станут. Поняли это и приезжие. Кто знает, может и прав Драг, что хочет без крови разойтись. Кажется, с этим согласны были и разбойники. Не знаю, чем бы все закончилось, может, и миром, но возница (явно разозленный тем, что из-за ерунды сорвалось такое, казалось бы, много раз проверенное дело), махнул рукой и закричал:

— Давай!

В ту же секунду из кустов вылетели несколько стрел, а парень в рубашке с соколом метнул невесть откуда взявшийся у него нож в Драга. Тот успел уклониться в сторону, и нож лишь чиркнул по руке. Тут же наши лучники пустили стрелы в разбойников на поляне, и, получив по нескольку стрел каждый, все трое упали на землю. На поляну с оружием в руках выскочили незнакомые люди, кинулись к обозникам. Кто-то из кустов стал посылать на поляну стрелы, но следует признать, что стрелял тот человек не очень точно. Мгновенно возникла схватка, сопровождаемая криком и бряцанием оружия. Вопли, женских визг, ругань… Дан, тут же позабыв обо всем, что говорил ему Вен, метнул нож в бегущего к нам огромного, заросшего неопрятной бородой мужика. Нож точно, по самую рукоятку, вошел ему в грудь. У мужчины на бегу подломились ноги, и он рухнул на землю совсем близко от нас. Я схватила Дана за руку и потащила его к телеге.

— Дан, залезай под телегу! Просил же Вен сидеть там и не высовываться!

— Вот пусть он сам туда и лезет! — огрызнулся Дан.

Ответить я ему не успела. Перед нами возник еще один мужик, невероятно похожий на того, которого только что уложил Дан. Практически брат-близнец. Очевидно, он видел, как упал его товарищ, и сейчас бежал на нас с ревом, похожим на крик раненого животного. Дан метнул было второй нож, но попал только в огромную дубину, которой на ходу размахивал бегущий и от которой мальчишка едва успел увернуться. Мужик, рыча что-то непонятное, яростно пытался достать оружием Дана, разорвать его на куски, смешать с землей… Мальчишка отскакивал в стороны, уклонялся и ему пока удавалось уворачиваться от озверевшего разбойника, но бесконечно это продолжаться не могло. Не было уже и речи о том, чтоб спрятаться под телегой. И Вена рядом нет… Надо что-то делать!

Я почувствовала, как снова на меня накатывает тяжелая, мутная волна ярости. Вспомнила предостережение Мариды: главное — не терять над собой контроль! И в то же время… Я не могу понять, что случилось дальше. Казалось, будто во мне проснулся другой человек, о существовании которого я не знала до этого момента. Сильный, властный, с железной волей и тренированным телом. Я прекрасно понимала, что мне надо делать, как поступить…

Одним прыжком я оказалась у мужика на спине, обхватив рукой его шею, причем сжала горло с такой силой, что, думаю, у напавшего глаза полезли из орбит. Тот остервенело просипел что-то непонятное и попытался смахнуть меня со спины, да не тут-то было! Я все сильнее сжимала ему горло, не давая дышать, надеясь, что Дан успеет отбежать подальше. Но мужик окончательно решил сковырнуть меня со своей шеи и махнул дубиной. Хоть я и отпрянула в сторону, тем не менее, вскользь удар получила ощутимый. Вот тут я разозлилась, и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, одной рукой схватила мужика за подбородок, другой — за затылок. Резко крутанула голову мужчины, чуть ли не повернув ее лицом к себе… Раздался противный хруст ломающихся позвонков, и мужик осел на землю, привалив своей тушей Дана.

Вскочив на ноги, легко, как мешок с сеном, отшвырнула тело разбойника в сторону. Дан был жив, хотя и лежал с размазанной по лицу кровью Стоя на коленях, как могла в темноте, осмотрела его голову. Кровь шла из глубокой царапины на лбу, но больше никаких заметных повреждений, слава Всеблагому, у Дана не было.

— Как себя чувствуешь? Что-то болит? Да скажи мне хоть что-нибудь, не молчи! — Я в испуге стала его трясти. — Дан! Произнеси хоть слово! Что с тобой?

Мальчишка сидел на земле, потряхивая головой. Постепенно взгляд у него прояснился, и он чуть растерянно посмотрел на меня.

— А где… этот…

— Да вот, рядом лежит.

— Ты… Что ты с ним сделала?

— Кажется, я сломала ему шею… Крутанула слишком резко…

— Не ожидал такого от женщины… Пусть она даже эрбат… От мужчины — еще куда ни шло, но от женщины…

Ну, Марида, все же дождешься ты у меня! Кто тебя просил языком трепать? Сама мне твердила, что об этом молчать надо, и на тебе — выложила все ребятам! Нет, обещаю: при нашей с тобой встрече, моя дорогая, хоть один клок волос на голове, да я тебе выдеру!

— Дан, давай договоримся на будущее раз и навсегда — я не хочу слышать это слово! Я такой же человек, как любой из находящихся здесь!

— Прости, — растерянно сказал Дан. — Прости, я не хотел тебя обидеть.

— Дело не в обиде. Марида сказала вам лишнее. Я просто не хочу слышать напоминаний о своей ущербности.

— Не говори так о себе! Я… — и тут глаза у мальчишки расширились.

Он растерянно дернулся вправо, а его рука стала искать на земле выпавший нож. Я не стала терять время оборачиваясь и узнавая, что же там творится, а просто упала на спину, крутанулась на ней, и с силой ударила ногами в том направлении, куда смотрел Дан. Не знаю откуда это взялось, но моими движениями будто руководил некто иной, настоящий воин… Удивительно, но таки попала! Перед нами, держась рукой за живот, стоял тот самый возница. В другой руке у него был короткий меч. Надо же, а главарь-то, оказывается, живой! Впрочем, это как раз понятно: судя по моим ощущениям от удара, у разбойника под рубахой оказалась надета короткая кольчуга. Стрелы, видимо, попали вскользь, а если и застряли где между звеньев, так мужчина их вытащил. Так вот отчего он был такой храбрый, в схватку не побоялся вступать! Эта же кольчуга смягчила и мой удар в живот…

— Ах ты, стерва! — прошипел он. — Жаль, поздно тебя узнал. Уж так тебя тот парень расписывал, которому ты рубаху вышивала, дескать, какая красавица и умница, да как в сердце ему запала, что поневоле запомнишь! Я, когда через ваш поселок проезжал, то даже задержался в нем, чтоб только на тебя поглядеть. Нам надо было сразу отсюда уезжать, да что теперь об этом говорить! Ведь именно из-за тебя у нас сегодня все наперекосяк пошло! За одно это убить мало! Ну, ты мне за все ответишь! Слушай сюда: сейчас ты пойдешь со мной, не то молокососа зарублю, да и тебе голову снесу!

Мужчина стоял слишком близко к нам, и если я сейчас резко дернусь, то он успеет достать меня или Дана мечом. Вновь в душе заклубилась притихшая было темная ярость.

Бедный парнишка с калеными орешками… Ну, погоди ж ты у меня! Посмотрим, кто до кого раньше доберется!

— Не надо! Не трогай парня! — поднялась я с земли — Я и так пойду с тобой. Куда идти?

— Э, нет! — зло ощерил зубы возница. — Сопляк, вставай! Быстро! Ты, стерва, пойдешь вперед, а я с мальчишкой за тобой. Если вздумаешь дурить, то парню не жить. Ну, давай, молокосос, вставай! Чего тянешь?

Возница отвлекся всего на миг-другой, но мне этого хватило. Я метнулась в сторону, заскочила мужику за спину, уклонилась от взмаха мечом и уже привычно обхватила его голову, резко крутанув в сторону. Снова у меня под руками хрустнули шейные позвонки, и еще одно тело упало к нашим ногам.

Говорят, когда впервые убиваешь человека, тебе становится плохо. Отстраненно вспомнилось, что об этом рассказывал кто-то из живущих в поселке старых воинов… Я же не почувствовала ничего. Вернее, почувствовала, только это было ощущение выполненного долга от понимания того, что я поквиталась за того славного парнишку из Луговин… Нет, ну надо же: только что сама, лично, убила двоих людей, пусть даже они и были разбойниками, а в душе у меня не ворохнулось даже оттенка жалости. Наоборот, даже интересно: сумею так же быстро прихлопнуть еще кого или нет? И вела себя так, будто я только тем и занималась каждый день, что сворачивала головы людям…

Это были не мои мысли, не мои поступки! Казалось, телом руководил некто иной, настоящий воин. Будто этот человек внезапно проснулся во мне, и я послушно выполняла все то, что он приказывал сделать. Движения были четкими и быстрыми, будто отработанными сотни раз в бесконечных схватках и тренировках. Но человек был добрым, я чувствовала, знала, что его можно не опасаться… Кажется, именно об этом предупреждала меня Марида…

Три бездыханных тела и я, перебинтовывающая Дану голову — такая картина открылась перед Веном, когда через минуту он прибежал к нам. Бой был сравнительно коротким и нападающих разбили наголову. Схватка между обозниками и бандитами уже закончилась. Одного взгляда Вену хватило, чтобы понять, что здесь произошло в его отсутствие. Он не стал впустую тратить слова, ругать нас за то, что мы его ослушались, не спрятались под телегу. Зато первое, что спросил, кивнув на тела убитых разбойников:

— Ну, и как мы будем объяснять обозникам, что те беспомощные люди, которыми вы представились, сумели за несколько минут положить трех человек? Думайте побыстрее, сейчас сюда подойдут.

Пресветлые Небеса, а он прав! Что же такое придумать? Я завертела головой по сторонам, и тут мой взгляд упал на одного из обозников. Это был тот самый невысокий караульщик, который чуть не прозевал появление бандитов на поляне. Он сидел на земле, тупо глядя в одну точку, а его дубина валялась рядом с ним. Кажется, его сбил с ног один из тех двух схожих между собой бандитов, что бежали на нас. Ясно, бедный мужик с перепуга впал в нечто, похожее на ступор. А ведь это как раз то, что нужно!

К нам как раз подходили люди, и я, даже не закончив перевязывать Дану голову, бросилась к неудавшемуся караульщику.

— Наш спаситель!

Мужик ошалело глядел на меня, ничего не понимая. Кажется, он только что стал приходить в сознание, и мои восхищенные слова явились для него полной неожиданностью. Я же, бухнувшись на колени, расцеловала сидящего в обе щеки.

— О, Пресветлые Небеса, какой же ты герой!

Обращаясь к подошедшим обозникам, я взахлеб стала рассказывать, как на нас с Даном напал страшный разбойник и как храбро сражался с ним наш спаситель, какие он проявил чудеса храбрости, как лихо переломил ему шею дубиной! Как затем появился главарь бандитов, и как герой-обозник смело схватился даже с ним, все так же бесстрашно расправившись…

Следует сказать, что у несчастного мужика с того времени, как напали разбойники, в памяти ничего не отложилось. От испуга или от неожиданности, он не помнил той картины, что разворачивалась перед его глазами, и с не меньшим удивлением, чем другие, слушал мой восторженный рассказ о его беспримерном мужестве и отваге. Однако перебивать тоже не стал.

Драг с сомнением выслушал мои хвалебные отзывы. Видимо, у него были серьезные основания сомневаться в отчаянной храбрости обозника. Кивнул на первого из убитых, того, кого, с кем расправился Дан (нож из груди убитого мальчишка успел убрать).

— А этого кто прикончил?

— Не знаю, — растерянно сказала я. — Этого не заметила… Я от одного из них убегала и по сторонам не смотрела…

Но долго разбираться с нами Драгу было некогда. Надо было уточнять, как пострадал обоз от нападения бандитов, а времени на это ушло немало. Драг оказался прав: напавшие разбойники не были хорошими бойцами. Получив достойный отпор, они сочли за лучшее сбежать как можно быстрее. Эти бандиты привыкли не к честной схватке, а к безопасному обиранию отравленных и убитых ими же людей. В коротком, безжалостном бою оказалось убито восемь разбойников (включая тех троих, что приехали к нам с отравленным мясом), двое раненых взято в плен, и еще трое-четверо подраненных сумели уйти в лес. Преследовать их не стали — в темноте, да в незнакомом месте лучше поостеречься. Отогнали врагов — и ладно. Из обозников и охранников тоже были ранено человек пять-шесть, но, хвала Пресветлым Небесам, не убито. Да и раны не смертельные, хотя некоторым и досталось довольно крепко. Ну, а что касается товара, то разбойники не сумели добраться даже до телег, и груз остался нетронутым.

После того, как отхлынула первая горячая волна возбуждения боя, люди долго не могли успокоиться. Перевязывали раненых, приводили в порядок оружие, упряжь, проверяли телеги с грузом. Как следует, связали обоих пленников, и поместили их по разным сторонам поляны. Двое бородатых, крепких мужиков вначале грозили, требовали их отпустить, пытались припугнуть, рассказывая, что с нами сделают их друзья-товарищи, если не распутаем пленникам руки-ноги. Затем, видя, что никто их не боится, стали слезно упрашивать дать им свободу, клялись, что впервые в жизни пошли на разбойничье дело, просили пожалеть их малых детушек. Потом и деньги предлагать стали: дескать, припрятано у них, бедных, золотишка в тайном месте на черный день, так за свободу все отдать согласны. Ну, да на щедрые посулы никто особого внимания обращать не стал, так, приглядывали часовые за ними время от времени — связаны пленники были крепко, без посторонней помощи им ни за что не развязаться.

Несмотря на то, что обозники отбились от бандитов, осторожный Драг выставил усиленные посты часовых на всю ночь. Как бы мы не радовались, а все же ушли в лес от мечей охранников несколько человек, и кто знает: не пришло бы кому из них в голову проверить защиту обоза во второй раз. Кроме часовых, остальные (даже раненые) собрались у костра. Все были возбуждены, вспоминали мгновения короткого боя. После того, как опасность миновала, прошедшие события и поведение людей во время схватки вспоминались со смехом. Кто-то припомнил, как перепуганные девицы с визгом носились по поляне, создавая дополнительную панику, как один из нападавших в конце боя спрятался под телегой и как его вытаскивали оттуда сразу несколько человек, как Вен схватился с одним из нападавших, неплохо владеющим мечом, и схватка между ними была ожесточенной…

Но больше всех разговоров было насчет нашего героя-караульщика. Я с таким жаром и с такими подробностями рассказывала о его беспримерной отваге, что через какое-то время он и сам твердо уверился: трое убитых разбойников возле нашей телеги — дело его рук. А то, что подробности боя вылетели из головы — так в жизни, да еще в запале боя, и не такое случается! Постепенно он сам стал вставлять замечания в мое повествование, живописуя то, что я, по его мнению, не видела. В итоге вместо простого мужика получался могучий воин, способный сокрушить кого угодно, хоть полчища врагов! Возможно, этому способствовал кувшин с вином, которым Драг разрешил отметить победу. Я не возражала против такого развития рассказа. Чем меньше к нам внимания — тем лучше. Тут даже Дан не спорил, лишь молча кивал головой, подтверждая слова обозника.

Так, за разговорами, смехом, радостью от чувства победы и прошла большая часть ночи. Под утро уставшие люди заснули, но долго отдыхать нам не дал Драг. Без всякой жалости он стал поднимать людей с рассветом — надо было собираться в дорогу, решать, что делать с пленниками. Однако, пока не сумевшие отдохнуть люди с неохотой просыпались, к нам пожаловали гости. Отряд конной стражи на всем скаку влетел на поляну.

Оказывается, напрасно мы грешили на местных жителей. Им тоже давно поперек горла стояли грабители, которые обосновались в этих местах и до смерти запугали живущих окрест крестьян. Так что, как только бандиты получили достойный отпор, и раненые разбойники приползли в деревеньку зализывать полученные раны, так сразу же несколько молодых парней втайне оседлали лошадей и помчались в ближайший военный гарнизон. Гарнизон находился не близко, и ребята едва не загнали коней, но желание избавиться от вконец опостылевших бандитов оказалось куда сильнее крестьянской бережливости. Стражники, узнав новости, не медля бросились на зов, и в результате мы оказались избавлены от кучи проблем.

Прежде всего, стражники прочесали деревеньку и скрутили там троих, ушедших было от нас после ночной схватки раненых разбойников. Их там же, в деревне, погрузили на одну телегу, взятую у местного старосты, и добавили к ним ранее плененную парочку. Затем на другую телегу, но уже на нашей поляне, сложили тела всех убитых. Как нам объяснили стражники, всех — и раненых, и убитых — всех следует отвезти в Стольград для опознания. Кстати, командир отряда конной стражи, мужчина довольно преклонного возраста, узнал парочку убитых разбойников и признал в лицо одного из живых. Оказывается, главаря давно разыскивали за несколько убийств, и еще я слышала, как командир выговаривает одному из пленных: "Ну, и куда тебя занесло, болван! Твое ли это дело — разбойничать на дорогах? Легких денег захотелось? Нет бы тырил по-прежнему кошельки на рыночной площади, так ведь понесло тебя, идиота, неизвестно куда! Теперь одними плетьми не обойдешься!"

Отряд присоединился к нашему обозу и оставшийся путь до столицы мы проделали под усиленной охраной. Честно говоря, вначале я беспокоилась, не ищут ли местные стражи моих спутников, но, к счастью, такое даже не пришло в голову никому из стражников. Больше того: Драг, оказывается, был немного знаком с командиром конной стражи и рассказал ему о Вене, как о своем давнем боевом товарище, о том, что Вен — житель Луговин, и что именно он опознал бандитов на привале. Ну, а история схватки с разбойниками была описана в таких ярких красках, что мне оставалось лишь мысленно развести руками, слушая буйные фантазии обозников. В дороге стражник успел допросить пленных. Оказывается, это были именно те, за которых и была назначена награда, так что и обозников, и стражников куда больше занимал вопрос: когда они получат обещанные денежки и на что их потратят. Пока что было решено отметить это событие совместной шумной попойкой на одном из постоялых дворов.

Лично мне стражники надоели в первый же день нашего совместного пути хуже горькой редьки. Не знаю, что там каждый из них о себе думал, но лихое гарцевание стражей самого разного возраста вокруг нашей телеги стало выводить меня из себя. Почти каждый из них счел нужным пригласить меня в Стольграде на будущую вечеринку на постоялом дворе, причем, опять-таки, почти каждый клялся при этом, что он холост, одинок, неприкаян и его дом нуждается в хозяйке. Кое-кто из стражников, наслушавшись обозников, пытались было распускать руки, но я быстро сумела поставить нахалов на место. Правда, от их назойливого внимания это не спасало. Попытавшемуся было вмешаться Вену пришлось позже втолковать: в нашей стране считается правильным, если женщина сама, без посторонней помощи, сумет постоять за себя. Мужчине стоит вмешиваться лишь тогда, когда или она его об этом попросит, или же если обстоятельства сложатся так, что мужчина сочтет необходимым прийти на помощь женщине. Пока в его вмешательстве нет нужды и не стоит лишний раз показывать незнание местных обычаев. Вен лишь развел руками, признавая мою правоту.

На замотанного в бинты Дана никто не обращал ни малейшего внимания. Девицы, насмотревшись на скачки стражников возле нашей телеги, отныне окончательно не желали замечать мое присутствие рядом с ними. Более того: они демонстративно отворачивались, если я оказывалась рядом, и зло бурчали мне вслед что-то, похожее на "У-у, всех мужиков за собой перетаскала, нахалка!". Сами же они, как приклеенные, ходили за Веном, и, кажется, он уже еле сдерживался, чтобы не отправить их куда с глаз подальше. Ну, на это ты, парень, напрасно надеешься — девицы так просто от тебя не отстанут, тем более, ты сам явно приглянулся их отцу в роли будущего зятя.

Деревушки, поселки, небольшие города — через все это проходил наш обоз. Мне нравилось то, что я видела. Как будто заново открывала мир для себя, и это оказалось весьма увлекательным занятием. Сейчас, когда Вольгастр перестал быть центром моей жизни, для меня явилось приятной неожиданностью, что я привлекаю внимание мужчин и даже рискну предположить, что не в шутку нравлюсь многим.

И еще. Я так давно, наверное, целую вечность, не смотрела на небо, все больше в землю или же на очередную работу, лежащую перед моими глазами… А сейчас, сидя или лежа на телеге, я просто не могла оторвать от неба взгляд. Какое оно красивое, бездонное, и как может менять свой цвет! А за игрой переменчивых облаков можно, оказывается, наблюдать часами, и надоесть разворачивающаяся перед глазами картина никак не может. О, Пресветлые Небеса, как могла я раньше не обращать внимания на такую чудную картину?! Вот так понемногу и выясняется, как бесконечно многого я была лишена по воле родных…

На последнюю ночевку перед приездом в Стольград мы встали не одни. На месте отдыха было еще несколько обозов — сказывалась близость большого города. Плененные разбойники были в центре внимания всех, кто оказался в тот момент рядом с нами, а обозники — те и вовсе ходили в героях. Вновь и вновь звучал рассказ о прошедшем бое, и каждый раз он обрастал все новыми красочными подробностями.

Я, в очередной раз слушая эту историю, помалкивала по одной простой причине: как мне казалось, командир отряда стражников проверяет историю нападения бандитов на наш обоз и, с улыбкой, с шутками, но всю дорогу исподволь выспрашивал каждого, вновь и вновь повторяя вопросы. При этом делал вид, что у него не очень хорошо с памятью — возраст, мол, такой подходит, что все начинает забываться, даже то, что услыхал недавно. Ну да, конечно, забудет такой хоть что-то из услышанного! Был бы без головы, не было б в его отряде такой жесткой дисциплины — стражники у него вышколены как надо! Да и возраст у мужика еще далеко не тот, когда провалы в памяти растут, будто грибы после дождя. И что ему в той истории не нравится?

В нашей стране (как, думается почти в любой другой), имеется две разных стражи, каждая со своими правами и обязанностями: тайная стража и стража, следящая за порядком и законностью. К ней, к той страже, что следила за порядком, обращались, если где появлялось неладное: покражи, драки, ссоры, непорядок или еще что худое. Да мало ли обязанностей у тех, кто занимается поддержанием порядка и следит за тем, чтоб жители страны спокойно спали по ночам, не опасаясь ни за свою жизнь, ни за скопленное имущество? Не знаю, как в других местах, но в нашем придорожном поселке без постоянного присутствия стражников жизнь не была бы столь тихой. Мы же не знаем, кем именно могут оказаться проезжающие люди… Так что в Большом Дворе стражники относились к самым уважаемым людям.

Совсем иное дело — тайная стража. О ней мы знали совсем немного. Слыхали, что власть у той стражи немалая, ничем обычной страже не уступающая. А занимается та стража тем, что государственных изменников ловит, да за безопасностью государства следит. Слухи о той страже ходили темные: мол, не приведи Всеблагой с ней столкнуться, а уж тем более связываться! Если заподозрят в человеке предательство, то плохо тому придется. Если с обычными стражниками провинившемуся, бывало, удавалось договориться, чтоб шума не поднимали да не наказывали сильно, то с тайной стражей подобное не проходило. Но это все слухи…

Интересно, командир отряда стражников, с которым мы едем — он из обычной стражи, или из тайной? Если из тайной, то тем более стоит быть настороже — неизвестно, что от такого можно ожидать. Тут главное: не ляпнуть невзначай что-нибудь такое, к чему он может прицепиться. Мне же особо стоит быть внимательной — еще скажу что не то про парней, так потом сама же рада не буду. А я ведь так по сей день и не знаю, кто же они такие — мои спутники, почему ничего не рассказывают о себе, зачем им так срочно надо в столицу…

И вот что меня радовало — мои руки. Марида и здесь была права. За время пути и недолгого отдыха от работы кисти рук изменились в лучшую сторону. Постоянные ранки от игольных уколов стали исчезать, трещинки подсыхать, и ладони уже не выглядели распухшими. Конечно, того, что они натружены сверх меры — этого не спрятать, но и того безобразия, что творилось с ними раньше, сейчас уже нет. Во всяком случае, прятать их в длинных рукавах мне уже было без надобности! Может, позже и перстенек какой налезет на палец… Хорошо бы!

С раннего утра отправились в путь и, по расчетам Драга, во второй половине дня мы должны были дойти до Стольграда. День оказался жаркий, и от пыли, поднимаемой на сухой дороге, постоянно хотелось пить. Дорога, и без того далеко не пустая, становилась гораздо оживленнее. Все чаще нам встречались телеги, обозы, путники, все больше было распаханной земли, меньше лесов. На дороге мы уже давно были не одни. Со всех сторон обоз окружали люди, повозки, и их количество постоянно росло. Как речку питают ручейки, так и на центральную дорогу с небольших грунтовых дорог и тропинок входили и въезжали люди, и почти все направлялись в одну сторону — в столицу. Нередко стали попадаться и спрятавшиеся за высокими заборами богатые поместья высокородных дворян или просто состоятельных людей. Дорога, укатанная тысячами телег и утоптанная бесчисленным количеством людских ног, постепенно превращалась из привычной грунтовой в красивую, мощеную камнями твердь. Когда же, наконец, после долгого пути, ближе к вечеру, вдали, в жарком дневном мареве, показались высокие стены Стольграда, окруженные со всех сторон садами и небольшими домишками, я почувствовала облегчение: все, наконец-то мы у цели!

Однако, как выяснилось, радовалась я рано. У распахнутых ворот при въезде в столицу стояла огромная очередь. Стражники поверяли телеги, иногда просили открыть сложенную там поклажу, следили за людьми, стоящими в очереди. Исключения не делали даже для высокородных — в общем ряду стояло и несколько карет. Здесь же, в воротах, бралась плата за проезд в город. Даже на мой неискушенный взгляд стражи было многовато, и следили они за приезжими не просто по долгу службы, а крайне внимательно, и не обращали никакого внимания на недовольство и шум окружающих. Сворачивать с дороги нам было уже поздно — только привлечем к себе излишнее внимание, да и не имело смысла: понятно, что у всех без исключения городских ворот проходила такая же проверка.

Драг направил было обоз к хвосту очереди, но командир отряда стражников повел нас через толпу, прямо к воротам, расталкивая скопившихся людей. Шум, ругань… И без того раздраженные долгим ожиданием, стоящие в очереди люди давали нам дорогу с явной неохотой, так что, когда мы сумели пробиться к воротам, прошло немало времени. А вот там нам повезло. Стражники, дежурившие на входе в город, узнав, что на нашем обозе доставлены несколько разбойников, за головы которых назначена награда, пропустили телеги на досмотр без очереди. Пока Драг платил за въезд в город, подсчитывая с одними стражниками количество повозок, другие стражи выборочно осматривали товар и профессиональными взглядами косились на обозников. Во взглядах был и оттенок уважения — все же мы вступили в схватку с разбойниками и вышли победителями. И в то же время стражники привычно скользили взглядами по нашим лицам — нет ли здесь кого из объявленных в розыск.

Так, хотя все и идет гладко, не помешает отвлечь охрану, а заодно хорошо бы узнать последние столичные новости. Правда, я до них не большая любительница, да сейчас знание местных новостей может нам очень даже пригодиться. К нам как раз подходила небольшая группа стражников, человек пять.

— Скажите, парни, а что, здесь всегда такое столпотворение? — как можно более наивным голосом спросила я. — Честно говоря, думала, в столице все так же, как у нас в поселке — доехал и уже на месте! Вот уж чего не ожидала, так того, что здесь на входе окажется такая толчея! А жара какая! — Я расстегнула несколько верхних пуговиц на рубашке и стала усиленно обмахиваться. — Как вы тут целый день находитесь, да еще в таком шуме, духоте, давке — ума не приложу! Устаете, наверное? Бедные…

Этого вполне хватило для того, чтобы стражники остановились возле меня. Похоже, им действительно до смерти надоела толкотня вокруг, и они были рады отвлечься и почесать языком хоть ненадолго. Мужички попались игривые, и уже скоро я была в курсе всех последних новостей столицы. А также мне наперебой и с довольно сальными шутками советовали, где лучше остановиться симпатичной, еще далеко не старой, но одинокой путешественнице, и заодно со смехом предлагали лично довести до постоялого двора, а не то, мол, по дороге туда без провожатого я могу заблудиться… И с шуточками интересовались, не стоит ли мне нанять охранника на темное время — одной ночью, без защитника под рукой, женщинам бывает ой как страшно! Да и мало ли какую помощь в темное время могут оказать одинокой женщине доблестные защитники! А они на то и стража, чтоб безотлучно находиться при испуганной даме и безотказно являться по первому зову хоть днем, хоть ночью, и при том проявлять чудеса героизма и отваги…

Но долго поболтать не дали. Услышав смех, начальник караула быстро разогнал развеселившихся сверх меры стражников по местам службы, а мне довольно сердито посоветовал побыстрее уезжать и не отвлекать служивых людей от дела. Нас почти без досмотра пропустили в город. Ни на Дана, стоявшего подле нашей телеги, ни на Вена, сидящего на Медке, никто из стражников не обратил особого внимания.

Стольград, как и ожидалось, меня поразил. По сравнению с ним наш поселок выглядел маленьким и тихим. Здесь же широкие улицы, дома не только деревянные, но и каменные, толпы людей на мощеных улицах, шум, гам, толчея… Интересно! Непривычно мало зелени и много иноземных людей, причем некоторые из них самой неожиданной наружности. На кое-каких улицах так много и карет, и людей, и телег, что наш обоз плетется еле-еле. Цокот копыт по мостовой…

В воздухе чем только не пахнет! Здесь что, плохо убирают на улицах? Мое внимание привлекли люди, украшающие яркими бумажными цветами и пестрыми лентами высокий каменный дом. Надо же, и соседний с ним дом уже украшен, и еще многие на улице…Интересно, а для чего это им надо? У нас в Большом Дворе так обычно дома украшают лишь перед свадьбой или иным праздником. Если и здесь придерживаются тех же обычаев (а, судя по всему, так оно и есть), то кто же женится? По какому поводу праздник? А впрочем, знаю: об этом предстоящем в скором времени веселом событии мне только что рассказывали стражники…

Долго смотреть по сторонам мне не дали. Конные стражи, сопровождающие нас последние два дня, распрощались и направились по своим служебным делам вместе с поникшими пленниками и телами погибших разбойников. Драгу с обозом нужно было ехать туда, где его уже ждали хозяева товаров, которые он благополучно довез, несмотря на все трудности дороги. Ну, а мы намеревались помахать рукой на прощание Драгу и его семейке и сами по себе податься в сторону, да не тут то было!

Обе девицы, при молчаливом согласии родителей, решили проводить нас, как они выразились: "До места, и помочь устроиться", — и никакая сила не могла свернуть их с намеченного пути. Обе без приглашения уселись на нашу телегу, даже не думали слезать с нее. Мне кажется, что ни Вен, ни Дан не ожидали такой настойчивости от дочерей Драга.

Вот только этих двух куриц для полного счастья нам еще не хватало, чтоб они без конца мешались и путались под ногами! Вен, не зная, как ему поступить и что делать, умоляюще смотрел на меня. Дорогуша, интересно, а нет ли твоей вины в том, что девушки не желают уходить? Ведь говорила же тебе, бестолковому — будь с ними поосторожнее! От некоторых особ отвязаться весьма сложно. Но, кажется, мои предупреждения пошли коту под хвост… Орел ты наш сизокрылый! Едва успел после рабского каравана в себя придти — и на тебе! Ну, мужики, ничего-то вы понимать не хотите! Чуть с души отлегло — и вперед, напролом! Неужто с обоими любовь закрутил? А что, похоже на то! Недаром девицы друг на друга злыми кошками поглядывают и отходить от Вена даже на один шаг не желают ни за что на свете. Ну, и что теперь делать прикажешь?

Однако мне эти две пересушенные селедки до смерти надоели еще в дороге, и терпеть их присутствие в дальнейшем не было ни малейшего желания. Без долгих разговоров я схватила за руки обоих девиц, сдернула с телеги, оттащила в сторонку и там им доходчиво объяснила, что нечего бежать за парнем, когда он вас не зовет. У многих мужиков это вызывает только раздражение. Пришлось втолковать очевидные вещи: у любого человека могут быть свои дела, о которых другим до поры, до времени знать не положено. А так как именно я наняла себе охранника, то до окончания сегодняшнего дня Вен должен выполнять свои обязанности, если не хочет остаться без оплаты, и раньше срока опускать его я не намерена. К тому же, туда, куда я сейчас намерена отправиться, посторонние люди мне никак не нужны. Наоборот, если вы, бестолковые, увяжетесь за нами, то будете только мешать. Так что, милые девушки, не обижайтесь, но сейчас я вместе с охранником еду по своим делам. Что же касается вас…

Хотите, скажу правду? Если вы действительно кому-то будете нужны — вас найдут, а если нет, то тут уж вам, девоньки, ничего не поможет. Если не верите, то я тому наглядный пример: так же, как и они, надоедала своему парню, проходу ему не давала, и в результате он предпочел меня другой (тут на кислых лицах девиц появилось донельзя довольное выражение). Ну, а если человек так понравился, что его упускать не хочется, то тем более не стоит надоедать без меры, а стоит поступить умней. Лучше узнайте у парней, на каком постоялом дворе они остановятся, и вечерком, попозже, загляните туда — например, для того, чтоб пригласить на гуляние, или еще какую причину придумайте. Мужчины за день все свои дела переделают и будут рады развеяться. Толку от вечернего посещения будет куда больше, чем сейчас от бесконечного мельтешения перед глазами, которое может вызвать только лишь одно раздражение. Последнее предложение девицам пришлось весьма по вкусу, и они даже изволили мне улыбнуться, после чего, приободренные, кинулись выяснять у Вена, где же вечером им его искать. Надеюсь, парень, у тебя хватит сообразительности отправить девиц на тот постоялый двор, возле которого ты и близко не покажешься!

— Ну, и куда же вы теперь направляетесь? — спросила я парней, когда мы, наконец, благополучно отъехали прочь от обоза. — Ладно, не спрашиваю, все равно не скажете. Отвезите меня тогда к храму пресветлой Иштр. Обычно женщины, путешествующие одни, без спутников, останавливаются в гостевом доме при этом храме. Там и попрощаемся. Ну, а если вам требуется, чтоб я что-то еще сделала, то говорите сейчас. Все же я обещала Мариде о вас позаботиться.

Драг и Вен переглянулись между собой. Кажется, у них уже все было решено заранее. Затем Дан, вздохнув, сказал:

— Помощь от тебя нужна. И немалая. Больше того: боюсь, без тебя мы не сможем обойтись. Никак не сможем.

— Лия, мы и так многим тебе обязаны, — вступил в разговор Вен. — И поверь, если б это было возможно, то мы бы постарались оградить тебя от многих неприятностей, которые могут грозить, если сейчас начнешь помогать нам. Это действительно опасно и может аукнуться тебе немалыми проблемами в будущем.

— Так может, вы мне скажете для начала, в чем дело? Ну, а насчет возможных проблем в будущем… Это просто смешно. Знаю, что Марида рассказала вам, что я — эрбат, так что будущее, если ничего не изменится, и так мне ничего хорошего не обещает.

— Если так, то сегодня же, но чуть позже, мы тебе все расскажем — и о себе, и… В общем, обо все. А сейчас… Раз ты согласна нам помочь, тогда сделаем вот что: доставай то письмо к местной лекарке, что тебе дала ваша ведунья и поехали к ней. Раньше я бывал здесь и помню, где она принимает больных.

Хорошо, что Вен знал, куда надо ехать. Будь я одна, то легко могла бы запутаться в переплетениях улиц, а шум и гам вокруг окончательно сбивали меня с толку. И все равно, мне нравилась атмосфера веселья, царящая в городе, а красиво украшенные дома добавляли праздничного настроения. Возможно, поэтому мне бросилось в глаза, что Дан сидел весьма мрачный. У него за последний час явно испортилось настроение. Еще час назад торопился в столицу, был радостно возбужден, а сейчас сидит, угрюмый донельзя. Что его так расстроило? У меня же, наоборот, на душе было весело и очень хотелось вывести парня из внезапно напавшего мрачного состояния. Ничего лучшего не пришло в голову, чем спросить его, кивнув в сторону очередного высокого дома, где с крыши спускали яркие ленты:

— А у вас в Харнлонгре есть такой обычай — дома перед свадьбой украшать?

— Что? Ты о чем? — Дан с каким-то непонятным выражением посмотрел на меня.

— Как это — о чем? Я, как только ты впервые заговорил со мной, сразу же по говору поняла, откуда ты родом! Мне стражники рассказали, что на днях состоится свадьба дочери Правителя и принца Харнлонгра. По этому поводу и город украшен. В день свадьбы обещают этот, как его… а, вспомнила, фейерверк (правда, я не знаю, что это такое), и большие народные гуляния.

— Да…

— Что, да?

— Это значит, что и у нас в стране имеется такой же обычай: украшать дом перед свадьбой, — вмешался в наш разговор Вен. — А еще что тебе об этой свадьбе стражники рассказали?

— Да так… Сказали, что посольство и свадебный поезд прибыли в нашу столицу три дня назад. Вчера состоялось знакомство жениха с невестой. Через пару дней обручение. Потом еще несколько дней — и свадьба…. Да я, честно говоря, об этом особо и не расспрашивала.

— Значит, знакомство уже состоялось?

— Да. Мне, во всяком случае, так сказали.

— Ясно.

Дан, с непонятным мне ожесточением, стал разматывать повязку на горле. Правильно, надобность в ней отпала, и сейчас не стоит привлекать к себе излишнее внимание. С головы повязку тоже, пожалуй, стоит снять — надеюсь, что полученная им царапина уже подсохла и кровоточить не будет.

Домик лекарки находился рядом с большой рыночной площадью. Неподалеку от него, среди множества телег, как пустых, так и заполненных мешками, сундуками и корзинами, отыскалось местечко и для нас. Пока слушала объяснения Вена, что мне следует выяснить у лекарки, успела немного отряхнуться от дорожной пыли — все будет не так заметно, что я только что с дороги.

— Все запомнила?

— Более или менее.

— Ну, давай, иди. Учти, если ты не выйдешь оттуда в течение получаса, к лекарке пойду я. Ну, а там уж видно будет…

Надев на палец золотой перстень-печатку, который мне дал Вен, я направилась к двери. Уже у входа в дом лекарки я оглянулась, ища глазами нашу телегу. Ну да, обычное зрелище при любом рынке: ничем не отличающаяся от других телега, двое усталых, покрытых дорожной пылью людей. Любому ясно, что они только что приехали и сейчас ждут того, кто пошел узнавать о ценах на привезенный товар, или же дожидаются хозяина, которому доставили груз. Хорошо, внимания к себе они никак не привлекают.

Постучавшись, открыла боковую дверцу в воротах. Маленький чистый дворик, лавочка у крыльца. Звякнул колокольчик, сообщая хозяевам, что кто-то заглянул к ним в гости. На звук колокольчика на крыльцо вышел здоровенный молодой парень и махнул мне рукой, мол, посиди пока, заняты мы сейчас, позже позовем. На скамеечку я, конечно, присела, но в голове был вопрос: что такой крепкий парень делает у лекарки? Кто это такой — сын, ученик? А может охранник? При таком телосложении сын нашел бы себе другое занятие, куда более интересное для молодого парня, чем перетирать порошки пестиком в ступке. Ученик? Парень по возрасту явно великоват для обучения, да и как-то не вяжутся между собой такой здоровяк и сбор трав да выкапывание корешков на лугах. Потом, в его возрасте обычно уже сами больных принимают, а не учебу проходят. Охранник? Не думаю, что здешняя лекарка зарабатывает столько, что ей для вырученных денег охрана требуется…

Снова звякнул колокольчик. Во двор зашла женщина, катящая за собой тележку с сидящей в ней девочкой лет десяти. Одно из колес тележки попало в глубокую ямку у ворот, затем, как и следовало ожидать, тележка вместе с девочкой застряла прямо в воротах. Отчего-то эта картина напомнила мне давние годы, сестрицу Даю, когда у нее, у маленькой, отказывали ноги… Тогда я тоже возила ее и по двору и дому на тележке…

Меня вихрем снесло со скамейки, и я подхватила девочку на руки, чтоб матери было легче разобраться с тележкой. Девочка была легонькая, но все же я присела с ней на скамейку: не стоит лишний раз носить на руках ребенка — мало ли чем девочка болеет. У Даи, когда она заболевала, одно время было сильное головокружение, когда ее брали на руки.

— Спасибо, — к нам подошла женщина с высвобожденной тележкой. — Вот сколько раз сюда не хожу, а каждый раз колесом тележки попадаю в эту ямку, причем она все глубже и глубже становится.

— Бывает, — улыбнулась я, искоса рассматривая женщину, присевшую рядом со мной на скамейку. Лет сорок, может, чуть больше. Простое, располагающее лицо. Одежда далеко не новая, но чистая, кое-где аккуратно подштопанная. Ожерелья на шее нет. Значит, вдова.

— А я тебя здесь раньше никогда не видела, — вмешалась в наш разговор девочка. — А вот мы с мамой сюда часто приходим. А какая вышивка у тебя на рубашке красивая! Ты сама вышивала? А я тоже очень хочу научиться вышивать, да только мама говорит, что обучение стоит очень дорого… А у меня ноги не ходят. Мама говорит, что с рождения. А ты с чем пришла лечиться?..

Славная малышка. Миленькая девочка, внешне похожа на мать. Глаз на болезни у меня наметанный, что неудивительно после стольких лет лечения матушки и сестрицы. Видимо, у этой малышки паралич. Сестрицу, когда в детстве отнялись ножки, я лечила особым растиранием с травяными мазями. Не знаю, поможет ли это девочке, но попробовать бы стоило. Впрочем, здесь моих советов не спрашивают…

— Хватит стрекотать, болтушка, — улыбнулась женщина. — Лучше давай назад, на тележку сядем. Надоела, наверное, женщине.

— Нет, что вы! Я очень люблю детей!

— У тебя у самой-то есть детишки?

— Нет.

— Ничего, успеешь еще детьми обзавестись. Молодая еще. Хотя тебе можно бы уже и начинать о них подумывать… Да и не замужем ты, как я погляжу! А чего тянешь? Время не упусти, как я это сделала в свое время. Детишки у тебя должны родиться чудные, красивые, и тебе и миру на радость.

А мне как по сердцу резануло — будут ли они у меня когда-нибудь, дети? Если мне жить осталось не так и много, то, как это не звучит жестоко, не стоит давать жизнь сиротам, которые после смерти их матери не будут никому нужны. Насмотрелась я на такие истории. Не стоит этим забивать себе голову напрасными надеждами: у таких, как я, не бывает детей… Да и вообще об этом думать не стоит. Пока я в своей жизни ничего изменить не в состоянии…

Из дверей лекарки вышла старушка, держа за руку маленького мальчика, другая рука которого была на перевязи. Вновь выглянул все тот же здоровяк.

— Ну, кто там еще сидит? Идите поскорей, не до ночи же заниматься с вами!

Я посмотрела было на женщину с девочкой, но та замахала руками.

— Идите, идите, я хоть передохну здесь на скамеечке несколько минут. Пусть тележка и не тяжелая, но ходить с ней на такой жаре…

Заходя в дом, я услышала, как здоровяк говорил хозяйке:

— Девка какая-то пришла. После нее еще женщина дожидается… Та, что свою девчонку на тележке возит, ну ту, которая не ходит…

Лекарка принимала людей в большой комнате, все стены которой сплошь были уставлены шкафчиками и полками с бутылочками, пакетиками, корешками, увешаны связками трав. Это была крепкая женщина лет пятидесяти или немного старше, с темными волосами без единой полоски седины. Она устало глянула на меня.

— С чем пожаловала?

— Видеть плохо стала. Наша поселковая ведунья ничего сделать не могла, как не пыталась. А я как раз в Стольград собиралась, к родне, вот она меня заодно к вам и послала. И письмо к вам дала, — я вытащила из кармана заранее приготовленное письмо. — Вот оно. Может, мне рассказать для начала, что…

— Не гоношись, — сказала женщина, распечатывая письмо. — Сама все пойму, не надо шуметь у меня над ухом.

Читала она его долго, вдумчиво, как будто что-то изучая. За это время на лице женщины не дрогнул ни единый мускул: оно осталось таким же усталым. Дочитав, лекарка бросила письмо на стол рядом с собой и повернулась ко мне.

— Ну, давай посмотрим, что за беда у тебя.

Пока осматривала мои глаза, я искоса поглядывала на здоровяка. Он, как бы между прочим, подошел к нам, и, как ему казалось, незамеченный никем, читал, что написано в письме. Любопытный ты наш! Быстро с чтением управился, снова от стола отошел. А там и всего-то десятка полтора строчек набросано неровным почерком, что ж лекарка его так долго изучала?

— Ну что же, — сказала женщина, — попробуем для начала полечить тебя травушками. Кажется, идет слишком большая нагрузка на глаза. Отдыхать надо от работы время от времени, себя иногда пожалеть, а не сидеть день и ночь над работой! Если травы не помогут, вот тогда возьмемся за заговоры. Так, — лекарка повернулась к здоровяку, — достань мне вон из того, серого шкафчика, большую бутылку со сгущенным черничным соком, еще одну небольшую с настойкой майской крапивы, и еще вон ту, с вытяжкой папоротника.

Стоило здоровяку повернуться к нам спиной, как я подняла руку с печаткой, и показала ее женщине. Та на секунду прижала палец к губам — мол, вижу, но при свидетеле сказать ничего не могу, подожди. Тем временем здоровяк не заставил себя ждать — быстро вернулся к нам с тремя бутылками в руках, которые аккуратно поставил на стол.

— Запоминай, — сказала лекарка, — вот из этой большой бутылки лекарство будешь принимать по трети стакана три раза в день. Желательно за час до еды. Вот из этой, сероватой бутылочки, один раз в день отливать по наперстку и разводить в стакане воды. Пить после еды. А из темной бутылочки на ночь отливай по ложке настоя, смешивай его с мукой, чтоб получилось тесто, и накладывай на веки перед сном. Все понятно?

Что тут не понять! Я хотела было кивнуть головой, но тут женщина чуть заметно качнула головой из стороны в сторону. Не уверенная, что правильно поняла, я все же промямлила:

— А еще раз это же сказать можно?

Лекарка повторила, и все так же качнула головой. Все ясно, прикинемся бестолковыми еще разок.

— Из большой бутылки пить три раза в день. Из темной отливать по наперстку и пить, смешивая с мукой. А из сероватой… это… тоже пить. Правильно?

— Да нет же! Из серой отливать по наперстку и смешивать со стаканом воды. А из темной бутылочки отливать по ложке, смешать с мукой, сделать тесто, и накладывать на веки перед сном. Уяснила ли?

— Я же не дура! Только вот какой наперсток? Они же разные бывают.

— Обычный!

— А воду кипяченую или нет?

— Какую хочешь.

— Пить один раз в день… Правильно? А когда?

— Я же тебе сказала — после еды. Днем. Как пообедаешь, так и принимай лекарство.

— А оно, это, безопасное? Мне от него плохо не будет? Я, знаете, не очень люблю лекарства…

— Так даже ежику понятно, что лекарства — это не заморские конфеты. Я — лекарка, знаю что и кому можно прописывать. Еще что тебе не понятно?

— Почему это непонятно? Мне все понятно. Только вот… А эту… Ну, мешать которую надо… Муку брать какую?

— Любую. Но лучше пшеничную.

— А эта, из которой делать тесто… Ой, а она из какой бутылочки? Из темной или из светлой? Я опять запамятовала!

— Из темной.

— А глаза щипать не будет?

— Нет.

— А от него морщин возле глаз не будет?

— Ничего не будет.

— А ложка какая должна быть? Большая или маленькая?

— Лучше небольшая. Но с этим разберешься сама.

— Ой, для меня это сложно!

— Заметно.

— А ту, из которой пить три раза в день… Оно не очень противное?

— Нет. Там обычный сгущенный сок черники.

— А его запивать надо?

— Как хочешь. Но лучше не стоит.

— А тот то, которое на глаза накладывать… Там что такое? Вид у этой бутылочки что-то не очень… Какая-то она некрасивая… И то, что в ней, тоже…

— В ней просто вытяжка из корня папоротника. Тебе должно помочь.

— А в этой что такое? Тоже в небольшой бутылочке? Тоже смотрится… В общем, мне не нравится!

— Сказано же было — настойка майской крапивы! А лекарства — это тебе не иноземные духи или притирания. Они не обязаны выглядеть красиво.

— А когда я все лекарства приму, тогда что делать?

— Да ко мне снова прийти! Там уже видно будет, как дальше тебя лечить.

— Что? А я думала, что выпью лекарство и поправлюсь!

— Нет. Это только начало лечения.

— И что же, мне каждый раз придется столько запоминать, чего и сколько принимать? Ой, да у меня памяти на все не хватит!

— Тогда буду лечить тебя и от плохой памяти.

— Почему это — от плохой? У меня хорошая память, только я иногда бываю немного забывчивой… А если одно какое из лекарств закончится, а в двух других бутылочках еще останется?

— О, Пресветлые Небеса! Ну, давай договоримся так: как два из трех лекарств закончатся, так и приходи ко мне.

— А из большой бутылки… Знаете, я опять забыла, сколько раз принимать: три раза, или лучше четыре?

— Три! — стала терять терпение лекарка, а здоровяк откровенно фыркнул. — Три раза в день! Неужели так трудно запомнить такую ерунду?

— Ой, только не надо кричать, а не то я собьюсь окончательно! Наверное, чем больше принимать, тем быстрей поможет, правда? Знаете, кажется, я опять забыла… А вы не могли бы еще раз сказать, сколько и чего принимать? А не то вы сейчас зашумели и у меня все из головы вылетело.

— Было бы там, в голове, хоть что-то… Ты читать умеешь?

— Да!

— Тогда я лучше тебе запишу, а не то опять все напутаешь!

— Вот-вот, лучше запишите для памяти, а не то я могу забыть. Знаете, у меня иногда такое бывает, что я что-то забываю или путаю. Это я в тетю такая, как все говорят… Она тоже все забывала. В общем, это у нас по родству такое идет…А если что не пойму из написанного, то дядю попрошу — он лучше меня грамоту знает.

— Не сомневаюсь, — ехидно сказала лекарка, чиркая что-то на клочке бумаги. — Грамоту, поди, лет за десять одолела? Вот, пишу тебе, сколько именно лекарства и из какой бутылки принимать.

— Не за десять, а за шесть лет я грамоте обучилась, — с деланной обидой в голосе заявила я. — Я даже считать умею.

— Да ну! Наверное, до десяти досчитать можешь?

— Могу! — гордо заявила я. — Посчитать?

— Хватит, не надо — отрезала лекарка, засовывая мне в руки клочок бумаги и бутылки с лекарствами. — Меня еще женщина с ребенком на прием ждет. С тебя три серебряных монеты. Надеюсь, до трех досчитать сумеешь без ошибок? Все. До свидания.

Однако, цены у них… У нас в Большом Дворе за серебряную монету большая семья целый день работает. Одним словом — столица, что ж тут скажешь!

Уже выходя, я услышала, как лекарка говорит здоровяку:

— Нечего гоготать! Так уж издревле повелось — считается, что чем красивей девка, тем она бестолковей. Таким особый ум и не требуется. Однако следует признать, что в этом случае люди не ошибаются: эта хоть и хороша на редкость, да глупа, как пробка.

Ну вот, еще и идиотку из меня сделали! Впрочем, я сама ей подыгрывала… Понятно, для чего: усыпила знахарка бдительность здоровяка, и он даже не вздумал нос сунуть, проверить, что же мне на бумаге пишут. Ясно, как светлый день, что такой дурочке без записи ничего не запомнить! Умно, ничего не скажешь.

Уже за воротами я посмотрела на клочок бумаги у меня в руках — что же она такое там написала? Записка оказалась короткой: "Попроситесь на постой к той женщине с девочкой- инвалидом, что вскоре выйдут от меня. Буду вечером".

Это что еще за игры такие? Впервые мне пришло в голову: мои спутники — они же из Харнлонгра (во всяком случае Дан — бесспорно), и помогая им, не наношу ли этим я беды своей стране? Почему я так легко доверилась Мариде, ее просьбе помочь двоим ребятам? Отчего они таятся, почему прямо не скажут, в чем их проблемы? Что ж, мальчики, или вы мне сегодня рассказываете всю правду, что скрываете от меня, или я покидаю вас и делайте, что хотите. Но уже без меня.

Вен, прочитав записку, повеселел, да и Дан немного приободрился. Кажется, у них поднялось настроение. Ждать нам пришлось недолго. Когда женщина вышла от лекарки и пошла по улице, таща за собой тележку с девочкой, то мы, чуть подождав, двинулись за ними. Догнали их, когда женщина свернула на одну из узких боковых улочек и шла по ней, стараясь, чтобы при ходьбе по неровной улице как можно меньше трясло тележку. Вен внимательно следил за дорогой и с облегчением кивнул нам головой — слежки не было. Мы прибавили ходу и поравнялись с женщиной.

— Мама, смотри, это та самая тетя! — увидев меня, закричала девочка. — А куда вы едете? А мы домой идем!

Женщина оглянулась. Я развела руками:

— Надо же, мы с вами опять встретились! Давайте, мы вас до дома подвезем, — предложила я женщине.

— Что вы, это неудобно! Мы довольно далеко отсюда живем…

— Да нам нет никакой разницы…

Вен подхватил девочку вместе с ее тележкой, и поставил ее к нам на телегу. Затем так же легко взял на руки чуть растерявшуюся женщину, и посадил ее на телегу рядом с Даном.

— Куда ехать?

— На улицу Столяров, — зардевшаяся женщина кивнула куда-то вдаль.

— Видите ли, — развел руками Вен, обезоруживающе улыбаясь, — я не очень хорошо знаю здешние места. Я ж приезжий. Будет лучше, если вы укажете нам, как туда добраться.

Нет, Вен, тебя не исправить! Только-только избавились от двух надоевших девиц, а у тебя в голове даже мысли не возникает, чтоб угомониться! Кажется, не может пройти мимо тебя ни одна особа женского пола, чтоб ты не пустил в ход свое обаяние! И вот что интересно: все у него получается! Клюют на него бабоньки, как окуньки на хорошую наживку. Вот как сейчас: вроде и женщина постарше тебя годами будет, и на лицо ничем не примечательна — ан нет, и эта поддается твоим чарам! Вон, покраснела, даже похорошела за секунду…

— А давайте лучше я покажу, куда ехать! — вмешалась в разговор девочка. — Я все знаю. Мы с мамой по этой дороге давно ездим!

Пока она, очень довольная, указывала Дану дорогу, я заговорила с женщиной.

— Не скажете, а нельзя ли на вашей улице снять комнатку? На неделю, от силы на две. На постоялый двор идти не хочется, нам бы в более тихом месте остановиться.

— У нас многие сдают жилье. А хотите, у меня остановитесь? Две комнатки свободны. Правда, они на чердаке… Зимой там, конечно, холодно, но летом можно жить неплохо. Муж, пока был жив, вообще домик целиком сдавал. От жильцов я бы не отказалась. И дорого с вас не возьму. Соседи у меня спокойные. Правда, большинство из тех, кто живет по соседству — столяры. От них и название улицы пошло. Днем они работают. Слышно, конечно, но большого шума от них нет.

Улица Столяров оказалась не очень далеко. Невысокие домишки, пыльная мостовая, но для города здесь удивительно много зелени. Женщина махнула рукой в сторону старенького домика, утонувшего в зарослях вишни и сирени. Наверное, весной, когда все расцветает после нашей холодной северной зимы, здесь очень красиво. Где-то впереди раздавались звуки постукивающих молотков. К вечеру заканчивали дневную работу живущие здесь столяры. Несмотря на пыль и жару, в воздухе ощущался чудный запах свежего дерева, с которым работали мастера.

Когда за нашей телегой, скрипя на ржавых петлях, закрылись потемневшие от времени ворота, и мы оказались на заросшем травой дворике, я почувствовала облегчение. Наконец-то можно отдохнуть, смыть с себя дорожную грязь, поспать не на земле, а под крышей, поесть домашней еды, не опасаясь при этом чужого взгляда. Кажется, Вен и Дан испытывали те же самые чувства. Во всяком случае, они, повеселевшие, занялись лошадьми, и заодно быстро перетаскали мои сундуки в одну из двух небольших комнаток, выделенных нам хозяйкой.

Я тем временем осмотрела дом. То, что здесь очень давно нет мужчины — это очевидно. Прогнившая доска на крыльце, едва держащиеся ставни, осевшая крыша сарая… Множество мелочей, которые указывают на то, что мать и дочь давно живут здесь одни. К хозяйству явно пора приложить крепкие мужские руки. Да и в доме весьма небогато, хотя и очень чисто. Похоже, что хозяйка порядком и чистотой в доме стремится сгладить отсутствие достатка. Ни новых, ни более — менее дорогих вещей нет совсем. Из живности — только уныло бродящие по двору куры, да и те не очень упитанные. До нищеты здесь, конечно, не дошло, но бедность так и бьет в глаза. Похоже, с великим трудом женщина умудряется выкраивать деньги на лечение дочери.

Комнаты на чердаке оказались под стать дому: чисто, аккуратно, но бедновато. Впрочем, нам не до роскоши. Было бы безопасно…

Я посмотрела и сад при доме. Там мне понравилась одна, ранее не виденная мной вещь: в небольшом огороде из-под земли бил крохотный родничок чистой воды, и он стекал в две большие, врытые в землю дубовые бочки, а остаток воды растекался по садику и огороду через узкие деревянные стоки. Женщина, всюду сопровождающая меня, вздохнула: "Это еще мой отец делал, пока жив был". Молодец мужик, голова у тебя работала. Оттого-то и садик даже в такую жару выглядит веселее, чем у соседей, да и в огородике урожай будет не такой уж плохой (для города, конечно).

— Что ж, хозяюшка, — повернулась я к женщине, — нам здесь нравится. Сколько мы тебе должны?

— Ну… — хозяйка заколебалась. — Вас трое, да лошади… Им надо овес покупать… По две серебряные монеты в день. Хорошо?

Да, милая, хорошо тебя нужда прижала! Чувствую, что берешь ты с нас по столичным меркам совсем немного, и то едва-едва, чтоб прокормиться.

— Хорошо, — кивнула я головой. — Давайте договоримся так: мы платим вам две серебряных монеты в день за наше проживание. За содержание лошадей еще две серебряных монеты. И еще четыре монеты в день положено за то, что вы нам будете покупать продукты и готовить еду, то есть вам причитается по восемь монет в день. Не могу сказать точно, сколько мы у вас проживем, но вот деньги за неделю, — я положила на стол десять золотых монет, на которые женщина уставилась в полной растерянности. Ее можно понять — пятнадцать серебряных монет по цене равняются одной золотой.

— И вот еще что, — я положила на стол еще два золотых, — мы все с дороги устали и проголодались. Это помимо платы. Купите нам, пожалуйста, сейчас еды и приготовьте ужин, если вам это не сложно. Только не говорите мне, что денег много. Нас трое, причем двое здоровых парней, так что, боюсь, и этих денег надолго не хватит.

Пока наша милая хозяйка (кстати, ее звали Райса) бегала на рынок, а ее девочка сидела на дворе, играя с котенком, я пошла в комнату к своим спутникам. Надо поговорить.

Дан из угла в угол ходил по маленькой комнатке, и, все на том же незнакомом мне языке, что-то горячо доказывал Вену. Тот, в свою очередь, стоял лицом к окну и молча смотрел на улицу. При моем появлении они, как обычно, замолчали. Как мне это все надоело! Тайны, недомолвки, умолчания… Как куда пойти, или что сделать — так сразу обо мне вспоминают, а во всем остальном — так я лишняя, или будто меня и на свете нет. Разумеется, куда мне до них! Там голубая кровь, знатный род, родословная, уходящая во тьму веков… Снисходят до меня, грешной — и за это нужно сказать спасибо. Приглушив растущее в душе раздражение, я решила: знаете что, храните-ка вы, парни, свои тайны без меня!

— Я так понимаю, что мое присутствие здесь опять нежелательно?

Несколько секунд молчания — и я повернулась к ним спиной и взялась было рукой за дверную ручку. Хватит, надоело! Пока злость опять мной не овладела, надо уйти. Лучше на двор пойду, с девочкой поиграю. А завтра же, с самого утра, пойду искать себе другой дом.

— Лия, постой! — это голос Дана. — Прости, мы ничего не хотели говорить тебе по одной простой причине: не хотели, чтоб ты впутывалась в наши беды. Хотя Марида и говорила, что тебе можно полностью доверять, но я не собирался тебя втягивать. Мало ли, что может случиться… Это как в паутине: один раз дотронешься и навсегда прилипаешь. Считал, что если ты ничего не знаешь, то тебе особо ничего и не грозит. Но, с другой стороны, прав Вен: ты уже все равно прикоснулась к этим липким нитям…

Я по-прежнему стояла к ним спиной, не поворачиваясь. Опять все те же пустые, ничего не объясняющие слова.

— Все дело… Вен, помоги! Не знаю, как начать…

— Видишь ли, Лия, дело в том, что мы намерены навести порядок в кое-каких делах твоего государства, да и нашего заодно, — заговорил Вен. — Ты просто еще не знаешь, какие большие неприятности могут грозить всем нам….

— Это вы о чем? — повернулась я к ним лицом.

— Лия, — Вен одернул на себе одежду и церемонно, как на светском приеме, объявил мне, — Лия, для начала разреши мне представиться тебе своим полным именем. Как ты наверняка догадалась, при нашем знакомстве мы назвались не своими настоящими именами. Итак, позвольте, я — Венциан Конре, граф Эрмидоре. Остальные мои титулы можно перечислить позже. Должен сказать, знакомство с тобой доставило мне истинное удовольствие. Теперь же я имею честь представить тебе Домниона Карстерия Диртере, единственного законного наследного принца Харнлонгра, настоящего жениха дочери Правителя вашей страны. До сего момента ты знала его под другим именем, а именно под именем Дан.

При этих словах Дан с какой-то врожденной грацией и немалым достоинством склонил голову для приветствия.

Слова застряли у меня в горле. Судя по всему, ребята не шутили, но что за ерунду они сейчас несут?!

— Да? А кто же в таком случае несколько дней назад приехал в Стольград с большой свитой и уже был представлен своей невесте?

— Самозванец, — коротко бросил Вен.

Наверное, в таких случаях положено удивляться…

Глава 6

Моя страна и Харнлонгр имеют одну общую границу. Их расположение относительно друг друга напоминает песочные часы — соединены между собой небольшой полосой земли, перемычкой, что ли… Вот только ширина этой самой перемычки составляет всего пару верст. Эта неширокая полоса соединяет не только два наших государства, но и два мира: южные страны, где лежит Харнлонгр, и северные, где живем мы. А по обоим сторонам от этой самой перемычки идут высокие горы, непроходимые большую часть года и конца-края которым нет. Так что эти несколько верст являются единственной дорогой, единственным проходом среди почти непреодолимых гор между холодным Севером и жарким Югом. Именно оттого эту полоску земли и называли уважительно — Переход. Нет, конечно, среди нескончаемой гряды высоких обрывистых скал были и расщелины со стремительными реками, и узкие горные тропинки, и петляющие дороги… При большом желании пройти, разумеется, можно. Но горные реки были слишком быстры, чтоб по ним можно было переправлять грузы, узкими тропинками среди отвесных скал пользовались в основном контрабандисты, а по нешироким горным дорогам можно было провести людей, но не торговые или военные обозы. На то они и горы с непредсказуемым характером… Довольно немногочисленные пути были далеко небезопасны из-за частых обвалов, землетрясений и нападений разбойников, которые только и жили за счет грабежа проезжающих. К тому же многие перевалы свободны от снега лишь два — три месяца в году, да и там весьма нередки камнепады и сели. Так что у подавляющей части торгового и проезжающего люда другой возможности безопасно пересечь горы, кроме этого единственного удобного и тщательно охраняемого прохода между двумя нашими соседними странами, просто не было.

Переход… Перемычка между двумя странами, в середине немыслимо высокой горной гряды, единственный хороший проход для людей и торговых обозов… С нашей стороны перемычка между горами переходит в леса, поля, реки, и дальше, к ледяному морю. Со стороны Харнлонгра переход идет на поля, степи, и дальше — в засушливые пустыни и к теплому океану. Горы между ними как бы делят окружающий мир на две половины, и не пускают в южные страны холод севера. Но и жаркие ветра юга также разбиваются об эту гряду скал, почти не проходя к северным государствам… Оттого-то и существует такая резкая разница как в погоде, так и в природе Юга и Севера. Стоит перейти за горную гряду в ту или иную сторону — и ты оказываешься в совершенно ином мире, непривычном для тебя, чужом и малознакомом… По той причине и разнятся столь заметно меж собой страны Севера и Юга, лежащие по разные стороны немыслимо огромной гряды скал, делящие мир на теплую и холодную половины…

Соседствует Харнлонгр с весьма беспокойными странами, из которых самой опасной является страна Нерг — мир неуемных магов и властолюбивых колдунов. У них всех давно чешутся руки прибрать к себе не только окружающие их страны и Харнлонгр, но и заодно запустить свои хищные щупальца через перевал — в нашу страну, а затем ползти и дальше на север, в другие государства, опутывая их своим влиянием.

В какой-то мере сдерживало и спасало соседние страны от захвата алчных колдунов горькое знание людей о том, что происходило там, в тех несчастных странах, где воцарялись колдуны и маги Нерга. Разрушались древние храмы, попиралась вера отцов и дедов, огнем и кнутом насаждались черные верования колдунов. Вводились огромные налоги на все, что угодно, вплоть до воздуха, которым мы все дышим. Правили завоеванной страной колдуны, а прежний Правитель хотя обычно и оставался у власти, но был подобен игрушке в их руках. Всеми его поступками и решениями руководил конклав магов. А если внезапно Правитель делал попытку решить что-то самостоятельно, или же пытался выйти из-под жесткой власти колдунов, то он или внезапно умирал, или же отрекался от власти, после чего тоже вскоре умирал.

Но даже не это было самым страшным. Много хуже было то, что после воцарения где — либо власти колдунов Нерга туда сразу же вместе с темным колдовством приходило и рабство, причем в самом своем ужасном проявлении. В неволю люди попадали за любую провинность: за неуплату налогов, за неуважение к власти, за почитание веры отцов… Рабами становились за любую мелочь, вплоть до простого желания кого — либо из колдунов обьявить понравившегося ему человека своей собственностью. Толпы бессловесных рабов работали в каменоломнях и на строительстве, возводя новые храмы для чужих богов; годами не видели солнечного света в шахтах рудников; не разгибаясь, гнули спины на своих хозяев. А часть крепких, здоровых людей вообще пропадала в Нерге, в страшных подземельях храмов и в таинственных лабораториях колдунов. Говорят, маги очень любили ставить опыты и развивать науку, как они выражались, "на качественном человеческом материале". Все, кто только мог, и у кого была хотя бы малейшая возможность — те бежали из захваченных колдунами стран, и уже там, на свободе, рассказывали страшные вещи, жуткие истории, свидетелями которых они были.

Неудивительно, что соседи Нерга вовсе не горели желанием принимать у себя магов колдовской страны, или иметь с ними общие дела. Несмотря на все посулы Правителям соседних стран обещаний райской жизни, если они примут веру колдунов Нерга, или перейдут под власть этой страны, желающих добровольно сунуть свою голову в петлю не находилось. Хотя у Нерга имелась хорошо обученная армия, к тому же усиленная магией, но и соседи не дремали. Они также вынуждены были завести у себя как сильные армии, так школы магов, правда, практикующих совершенно иную магию — светлую, разрушающую силы зла колдунов Нерга, защищающую свои страны и правителей от "милых" соседей. Постепенно светлые маги появились при дворах Правителей всех стран.

Войны… Да, они были. Но в этом вопросе соседние страны проявляли необычное в других случаях единодушие: если Нерг нападал на кого — либо из соседей, то оставшиеся на время забывали мелкие дрязги, неизменно случающиеся между соседями, обьединялись между собой и давали отпор нападавшим. Под власть колдунов не хотелось никому. Во время войн людская кровь лилась рекой, но в конечном результате каждый раз армия Нерга уползала к себе зализывать полученные раны, а соседние страны хоронили убитых, считали потери и все на какое-то время все возвращалось к прежней жизни. Это продолжалось до тех пор, пока снова у кого — либо из конклава колдунов не появлялось желания начать очередную войну ради новых земель и рабов.

В последнее время колдуны Нерга сменили тактику. Видя, что нападения в лоб не дают должных результатов, они стали делать ставку на разрушение правящих династий в соседних странах. Засылка миссионеров и проповедников под видом лекарей, отравления, разжигание семейной вражды, подсовывание своих людей на нужные посты, подкуп, умелая игра на зависти одних к другим… Проще говоря, умелая обработка людей. В результате пришедший к власти после внезапной смерти почти всех членов правящей семьи новый Правитель небольшого государства Крип неожиданно выразил желание заменить богов своей страны верой колдунов Нерга, а затем и вовсе присоединил свои владения к стране магов. Пока соседние государства приходили в себя после этой новости, к ним хлынул поток беженцев из Крипа, причем бежали не только простолюдины, но и знать. Люди рассказывали, как все началось с появления в их краях простых и улыбчивых миссионеров из Нерга, проповедующих счастливое объединение соседних стран, а закончилось всеобщим грабежом, стремительным обнищанием народа и безжалостным порабощением и вырезанием непокорных.

С тех пор миссионеров из Нерга старались не пускать в другие государства. Везде, во всех странах, были увеличены и штаты и влияние тайных служб, к их работе привлекались светлые маги, негласно брались под надзор приезжие из других стран. Однако, за всем не проследишь, и посланники Нерга все же умудрялись проникать под видом лекарей или торговцев туда, куда доступ им был заказан. Если при них находили тайные бумаги, или же если некто, заметивший неладное, доносил, что кто-то пришлый занимается работой во имя Нерга, то такие чужаки исчезали без следа, и никто за это не осуждал власти. Также власть строго наказывала тех из своих подданных, у кого хватило ума обратиться к магам Нерга за помощью в решении личных проблем…

Особенно колдунов Нерга интересовал Харнлонгр. Там, как было сказано, проходила узкая полоса границы Юга с северными государствами, имелся единственный удобный переход к богатым и безбрежным землям, к здоровым, сильным людям, которых можно превратить в рабов или в объект для исследований. Но чтоб беспрепятственно попадать в богатые северные страны, нужно было подчинить своей воле Харнлонгр, а сделать это было не так просто. Под ярмо не хотелось никому… И еще одно притягивало колдунов: Переход. Тот, кто контролирует Переход, единственный путь между Севером и Югом, тот имеет немалую власть, влияние и деньги. Ведь каждый из желающих пройти Переход должен заплатить. Проще говоря, Переход — это постоянный источник поступления золота в казну. Естественно, что и охранялся Переход соответствующе что в Харнлонгре, что в моей стране…

Прямые атаки колдунов на Харнлонгр ни к чему не привели, и маги, если можно так выразиться, стали искать обходной путь. Тем более, что терпения им было не занимать, а ждать они умели. Для них самым лучшим решением была бы смена правящей в Харнлонгре династии на другую семью, куда более покладистую и лояльную к деятельности колдунов Нерга. Тогда многое можно было б разрешить без особых проблем…

Вначале скончался от отравления старый король Харнлонгра. Через какое-то время его жена, вдовствующая королева, была публично объявлена ведьмой, практикующей черную магию, и изгнана из страны. Затем, через несколько лет, на охоте трагически погибли вошедшие на престол король с супругой, а чуть позже младший брат короля с женой и сыном утонули во время крушения корабля. Спустя совсем недолгий срок старший сын трагически погибшего короля, получивший трон после смерти отца, разбился, упав на скаку со своего коня и ударившись головой о камень. Детей у него не было, и корона переходила к его младшему брату. В то время он был еще совсем молод, и оттого временно в Харнлонгре на троне сидела двоюродная сестра погибшего принца, но она должна будет уступить трон младшему брату после его женитьбы (по законам страны, вступающий на престол должен быть уже женатым человеком).

На сегодняшний день юному принцу (то есть Дану) вот-вот должно было исполниться девятнадцать лет, и на следующий же день после того, согласно ранее подписанному договору между правящими домами моей страны и Харнлонгра, он должен вступить в брак с дочерью Правителя нашей страны. Согласно тому же договору свадьба должна состояться в Стольграде, и к себе домой принц вернется уже женатым человеком. В столице Харнлонгра, чтоб соблюсти традиции, свадьбу справят еще раз, и принц вступит в свои права короля, Правителя своей страны.

Решение о браке между принцем Харнлонгра и дочерью Правителя нашей страны было принято их родителями, когда жениху и невесте не было и нескольких лет от роду. Этот союз отвечал интересам обоих стран. Он скреплял как их общую безопасность, так и торговые интересы. Более того: если этот брак осуществится, и связи между странами укрепятся, то и многие наши северные соседи обещали оказывать постоянную военную помощь в охране границ между Харлонгром и Нергом — никому не нужна постоянно зудящая головная боль в виде не проходящей угрозы со стороны колдунов Юга.

Все это рассказали мне Вен с Даном (пусть их настоящие имена звучат по иному, но я буду называть их так, как привыкла). Для меня рассказанное прозвучало как жутковатая сказка, которая может произойти с кем угодно, но не с нами. Я, конечно, и раньше слышала о том, что где-то там, в большом мире идут войны, льется кровь, страдают люди… Но это было далеко, и, казалось, не имело никакого отношения к нашему поселку. Так что я спокойно жила в своем маленьком тихом мирке, и не задумывалась о том, что надо день и ночь благодарить Пресветлые Небеса за покой и мир в моей стране.

А теперь о том, что касается непосредственно нашей истории. Итак, где-то с месяц назад, как и было предусмотрено, многочисленный свадебный кортеж вышел из столицы Харнлонгра и направился в нашу страну за невестой юного принца. В том кортеже было, казалось, учтено все, что положено по протоколу в таких случаях: там присутствовала и знать Харнлонгра, желающая приветствовать будущую королеву, и слуги, и охрана. Жених, как и принято в таких случаях, возглавлял процессию. И повсюду на пути следования кортежа как жениха, так и тех, кто сопровождал свадебный поезд, ожидали торжественные встречи, в их честь давались шумные празднества. Самые богатые и уважаемые люди государства считали за честь принять у себя принца. Случалось, что из-за некоторых весьма затянувшихся увеселений по поводу будущей свадьбы приходилось задерживаться на непредусмотренные день-два у излишне гостеприимных хозяев, которые были несказанно рады во всем угодить будущему Правителю…

В общем, что уж там скрывать, жизнь тех, кто отправился в свадебном поезде за невестой, казалась сплошным весельем. Все шло, как надо: охрана не дремала, каждый день в обе столицы отправляли вести о благополучном продвижении кортежа, ничего подозрительного замечено не было.

Свадебный поезд пересек границу, и почти седмицу продвигался по нашей стране все с теми же почестями и празднествами. Все было замечательно, не было никаких проблем. Немного успокоились и расслабились даже тайные стражи, сопровождающие кортеж, и, как следовало ожидать, перестали так жестко исполнять свои обязанности. Звучит невероятно, но и стражники, охраняющие молодого принца, стали позволять себе изредка принять стаканчик-другой за здоровье жениха и невесты. Как следствие, результат не заставил себя ждать…

В тот день свадебный поезд остановился на ночь в замке барона Аорна. Очень богатый человек, скопивший немыслимое состояние на торговле, и недавно купивший себе за огромные деньги титул (хотя даже приобретя вожделенный титул этот человек прекрасно знал, что для многих из своих высокородных гостей он навсегда останется наглым выскочкой-простолюдином, сидящим на мешках с деньгами). Для такого человека принимать у себя принца — честь, о которой он еще недавно и помыслить не мог. Разумеется, лицом в грязь барон не ударил. Вино лилось нескончаемым потоком, столы ломились от дивных яств, циркачи, фокусники, певцы, танцоры, звериные бои… Любая, даже самая малая просьба принца, выполнялась моментально. Празднество закончилось глубокой ночью, или, если быть точным, под утро. Слуги развели гостей (точнее, очень многих, излишне активно принявших участие в пиршестве, просто растащили) по отведенным им комнатам.

Юному принцу в ту ночь отчего-то не спалось, хотя он устал как с дороги, так и после чересчур долгого праздника. Дни и ночи стояли необычно теплыми для северной страны. В отведенной ему комнате было жарко, мучила духота, после излишне обильного ужина во рту было сухо и он беспрестанно пил воду. Большой кувшин чистой родниковой воды с необыкновенным вкусом снега с горных вершин в отведенную им комнату принес Вен. Этот гуляка, перед тем, как убежать на очередное свидание, притащил воду для себя — знал, что утром, после вечерних возлияний и ночных прогулок с очередной пассией, ему станет легче только от простой свежей воды. На умопомрачительно дорогое столетнее вино, доставленное в его комнату, Дан даже не посмотрел — на такой жаре сладкое вино не вызывало ни малейшего желания даже пригубить его, не говоря о том, чтоб пить. Посмотрев на пустующую кровать возле входа в комнату, принц в душе подосадовал: Вен сегодня что-то задержался у дамы. Хоть бы в кости сыграть с ним, что — ли! Может, это поможет ночь скоротать, если сна нет.

Впервые Дан увидел Вена, когда к нему, семилетнему принцу, привели нового учителя фехтования. Им и был Вен. Прежний учитель, немолодой, суровый воин, никак не мог найти с избалованным мальчишкой общего языка. И вдруг на его месте появляется двадцатилетний титулованный сорвиголова, который превращает нудные уроки в веселое представление, и делает жизнь куда более простой и веселой! Королевский дворец — это место, где молодым принцам часто не хватает внимания венценосных родителей, обремененных государственными заботами. Да и приятелей у них там не водится. Возможно, поэтому через какое-то время Дан уже не мог обходиться без своего нового великовозрастного друга, без его шуток и легкого отношения к жизни. В свою очередь и Вен привязался к мальчишке, тем более, что после того, как его приблизили к королевской семье, родители перестали донимать его беспрестанными просьбами вернуться домой, в родовое имение, осесть на месте, жениться и завести кучу детей обоего пола. Жениться? Ну уж нет! Он еще слишком молод, не успел взять все от жизни! Да и женщин вокруг столько, что глаза разбегаются, и крайне сложно выбрать любовь всей своей жизни. Тем более, что с его внешностью и обаянием он считался среди дам Харнлонгра непревзойденным сердцеедом. А с тех пор, как он стал другом и наперсником принца, многие женщины сами настойчиво искали его внимания.

Внезапная смерть родителей еще больше привязала юного принца к своему молодому учителю фехтования. Да и Вену было искренне жаль мальчишку, оставшегося без отца и матери. Хотя гибель королевской семьи и выглядела случайной, но ходили упорные разговоры, что не все так просто, и здесь не обошлось без участия колдунов Нерга. Вот тогда Дан впервые попросил Вена не уходить из его покоев на ночь — ему просто было страшно оставаться одному. Следует признать, что у него для этого были все основания… Чтоб успокоить мальчишку, Вен согласился, чтоб ему стелили постель возле дверей в опочивальне принца. Правда, он рассчитывал, что подобное совместное проживание продлится недолго — все же охрана постоянно находилась рядом с покоями принца, да и ему, молодому веселому парню, совсем не хотелось стеснять себя в поступках. Однако для Дана присутствие в комнате Вена стало гарантией покоя и надежности, и то, что вначале планировалось, как временное проживание, незаметно переросло в постоянное. Вен перешел из своей спальни в апартаменты принца, но по-прежнему спал на кровати у дверей. "Если хочешь, считай меня верной собачкой, охраняющей тебя" — смеялся он — "Но учти, что собачке ночью иногда необходимо сбегать погулять, а не то она станет злой и начнет лаять!" Первое время, правда, мальчишка переживал и сердился, когда Вен на часок-другой ночью тихонько исчезал на свидание к своим бесчисленным подружкам, но позже смирился с неизбежным. Любвеобильного Вена не переделать, так что поневоле приходилось принимать его таким, каков он есть…

Сон так и не шел, и Дан решил больше не мучаться понапрасну. Он оделся и подошел к окну. На севере летом такие светлые ночи… Волшебное время белых ночей, совершенно неизвестных в его родной стране. Принц и раньше слышал о бывающих в северных странах необычайно светлых ночах, на несколько коротких часов окрашивающих мир в нечто загадочное, манящее, немного таинственное… Восхитительно! В благословенном Харнлонгре (когда на него спускалась ночь), она погружала мир в непроглядную темноту. Там непроницаемо — темное небо было усыпано яркими, призывно мерцающими звездами, на которые можно смотреть часами. Красиво и завораживающе… Здесь же, в этой стране, все было по-иному. Нет вызывающей, пленяющей красоты южной красавицы, но есть неуловимая прелесть нежной северной сказки, и еще неизвестно, что притягивает и очаровывает больше… Душа отдыхает. В такие ночи хочется думать только светлом, о счастье, и о том, что все твои заботы и беды, еще недавно кажущиеся непреодолимыми — все пройдет, все наладится, и все закончится хорошо…

Лежащий перед ним огромный, тщательно ухоженный полутемный парк был невыразимо прекрасен, и больше напоминал волшебное видение. Судя по всему, барон Аорна вложил огромные деньги в восхитительные цветники, невесомые, почти воздушные беседки, сплошь оплетенные розами аллеи, маленькие водопады, каскады фонтанов, гроты из морских раковин, выложенные мрамором дорожки… Сейчас белая ночь придала этому дивному парку особое, завораживающее, неземное волшебство…

Принц любил и умел рисовать — это была его слабость, за которую его частенько поддразнивал ничего не понимающий в искусстве Вен. По его мнению, пачкать руки красками могут лишь оторванные от мира художники, а не принцы или воины. Оттого-то Дан и старался, чтоб занятия живописью проходили в отсутствие его великовозрастного друга. Ну, а раз приятель никак не возвращается со свидания от очередной дамы, то почему бы и ему самому не заняться чем — либо для души?

Покопавшись в одной из дорожных сумок, Дан достал небольшой кусок тонко выделанного пергамента и грифель. Ночной сад с его загадочными тенями следовало изображать не в красках на холсте, а легкими штрихами на светловатой коже.

Однако едва стоило принцу пристроиться на облюбованном месте у окна, как он услышал вначале непонятный шум, а затем скрип, какой бывает при открывании дверей. Подосадовав в душе на не вовремя вернувшегося от приятельницы Вена, Дан постарался как можно более незаметно сунуть в карман легких брюк грифель с пергаментом — а не то, если увидит гуляка принадлежности для рисования, то засмеет.

Но это был не Вен. Обернувшийся на шум принц увидел, как часть одной из стен в отведенной ему комнате отошла в сторону, и оттуда вышли три человека. Секундное замешательство пришедших — постель Дана была пуста, но тут же двое из них кинулись к принцу, застывшему у окна. Не надо быть пророком (а уж тем более это было ясно принцу, выросшему среди дворцовых интриг), чтоб понять, что пришедшие потайным ходом ночной порой вряд ли имели насчет него благие намерения. Позже Дан не раз с досадой вспоминал это секундное замешательство: он и сам промедлил, оценивая свое положение — оружия под руками у него не было, а тянуться до него далековато, до дверей добежать не сможет, кричать смысла нет… В такой ситуации надо было не медля прыгать в распахнутое окно. Что с того, что эта комната находилась на третьем этаже замка? Ну, сломал бы себе что — нибудь, так для лечения его царственной особы целый штат придворных врачей имеется…

Его перехватили почти что в воздухе, втянули назад в комнату… Грохот падающей мебели… Удар по голове… Когда пришел в себя, то уже лежал на полу со скрученными за спиной руками. Как сквозь вату, до него доносились голоса:

— Грязно получилось — незнакомый голос. — Хорошо еще, что у вас хватило ума сказать страже, что принц сломал столик под горячую руку, проигравшись вам в карты. Если бы охрана вошла в комнату, все могло значительно осложниться…

— Да кто же знал, что он вино пить не будет! Такое дорогое вино… Любой другой на его месте давно бы выпил все до капли! — а вот это голос барона Аорна. Ну да, конечно, тут не обошлось без него, пройдохи старого!

— Помолчи, торгаш! Ты нам что говорил: знаешь людей, их натуру, их поступки! Это же было твое предложение — сонный порошок в вино подсыпать! Ну и где оно, твое знание людей? Едва все не загубил, червяк! — презрительный, высокомерный голос принадлежит маркизу Варделе, дальнему родственнику Дана. Н-да, барон Аорна, — отчего-то подумалось Дану, — ты хоть десять титулов себе купи, а все одно для некоторых ровней не станешь, как не старайся…

— Замолчите вы, оба! — меж тем властно приказал все тот же незнакомый голос. — Время идет! Сейчас не до вашей мелкой грызни! Быстро тащите этого вниз, а другого давайте сюда. Да пошевеливайтесь, наконец!

Дана быстро подхватили в четыре руки, и с оханьем и кряхтеньем понесли в темную дыру потайного хода. Принц с трудом открыл глаза, и в этот момент навстречу им из зияющей дыры потайного хода шагнул молодой парень. Дан вздрогнул: вышедший из темного провала стены был похож на него, как брат-близнец. На секунду их глаза встретились, и на лице двойника появилась довольная улыбка победителя. Но тут все тот же незнакомый голос скомандовал таким тоном, как говорят собаке:

— Ложись в кровать, идиот тупоголовый! Или, может, тебя за ручку туда отвести? С чего это ты на него уставился? То, что мы тащим вниз — отныне ничто, так что нечего тебе смотреть на то, чего не существует! И я не давал разрешения таращить глаза на то, что тебе знать не положено, кретин! Выполняй то, что тебе было приказано ранее! Ах нет, извините, Ваше Высочество, соблаговолите лечь спать! — в голосе говорившего появилась издевка — И не извольте беспокоиться, все идет так, как задумано! Желаем вам спокойной ночи и сладких снов, мой принц!.. Эй, а вы двое что встали и уши развесили? Учитесь приказы выполнять! Я же велел тащить этого вниз! Шевелите своими ленивыми задницами!

— Не смейте так со мной разговаривать! — это снова голос маркиза — Если мы помогаем друг другу, то это только исходя из наших общих интересов! Вы кто такой? А если позабылись, то могу напомнить, что я и мой род — королевской крови!

— О, простите! — издевка в незнакомом голосе не проходила — Тогда спешу сообщить вашей надменной королевской крови, что опять — таки ваш нежно любимый родственник, тоже, кстати, королевской крови, которого вы столь трепетно держите на руках, (а перед этим хорошенько приложили по голове), давно пришел в себя и с интересом слушает нашу содержательную беседу. Будем ее продолжать? Молчите? Так да или нет? Ну, в вашем ответе я и не сомневался!

Снова удар по голове, и снова провал в памяти. В себя Дан пришел от дорожной тряски. Его везли на телеге, закидав сверху каким-то пыльным тряпьем. Рядом с ним тоже лежал кто-то неподвижный. Сквозь тошноту и вонь до принца донесся чуть ощутимый горьковатый запах березовых листьев — любимый запах туалетной воды Вена. Неужели он рядом?

— Вен? — неуверенно проговорил, вернее, просипел в пыльные тряпки принц.

— Слава Всеблагому, ты пришел в себя, — раздался надтреснутый голос Вена — а то я уже начал беспокоиться.

— Ты-то как здесь оказался?

— За компанию с тобой? Все очень просто. Понимаю теперь, отчего тебе не нравилась прелестная Лакресса. Она оказалась редкостной дрянью…

Юная белокурая Лакресса считалась самой очаровательной девушкой при королевском дворе. Племянница могущественного герцога Стиньеде, двоюродная сестра маркиза Варделе, богатая наследница старинного рода была одной из самых завидных партий среди знати Харнлонгра. Не было числа ее поклонникам. Пожалуй, единственный, кто чувствовал к ней непонятную антипатию, был юный принц. Даже известный ходок по женщинам граф Эрмидоре (он же Вен) всерьез подумывал о том, что, похоже, пришло его время остепениться, обзавестись семьей вместе с этим прелестным созданием и осчастливить, наконец, родителей долгожданными внуками. Но девица держала Вена на расстоянии, его общепризнанное очарование на нее не действовало, и поэтому на внезапно назначенное прелестницей ночное свидание в ее комнате кавалер побежал, ни о чем не думая.

Однако здесь произошло первое из непредвиденных обстоятельств. Вен, опираясь на свой долгий опыт общения с женщинами, с годами стал прекрасным психологом. Именно оттого в комнате Лакрессы довольный донельзя ухажер вскоре понял, что прелестной блондинке до него нет никакого дела, и она просто в своих непонятных целях пытается удержать его у себя на какое-то время. Будучи человеком, искушенным в дворцовых играх, Вен понял, что дело здесь нечисто, и сейчас ему лучше быть со своим принцем. Видя, что граф уходит раньше срока, и она не может его удержать, блондинка потянулась к нему с поцелуем, однако вместо нежных розовых губок Вен ощутил на своем лице тряпку, остро пахнущую одуряющей травой. Естественно, от неожиданности он вдохнул резкий запах, от которого у него закружилась голова. Пока незадачливый ухажер откидывал с лица тряпку и кидался к своему мечу, девица сбросила со стола разнос с серебряными кувшином и стаканами В тот же миг на грохот металла в комнату вбежало несколько человек с обнаженным оружием. Однако Вен был неплохим воином: он, несмотря на головокружение и нарастающую тошноту, раньше нападавших успел добраться до своего верного меча, и теперь о легкой победе над ним у незваных гостей не могло быть и речи. Хотя у Вена кружилось в глазах и подгибались ноги, он все же сумел ранить двоих из нападавших, и неизвестно, чем бы закончилась схватка, но тут в дело снова вмешалась прелестная Лакресса. Она кошкой прыгнула на спину кавалера и впилась своими острыми зубками в его шею. От неожиданности Вен споткнулся и едва не упал, а еще через мгновение все та же резко пахнущая тряпка вновь оказалась на его лице, и он потерял сознание. Ну, а пробуждение не доставило ему не малейшего удовольствия…

Пока друзья негромко обсуждали произошедшее с ними, телега остановилась. Связанных по рукам-ногам пленников вытащили из нее и бесцеремонно швырнули на землю лицом вниз. Единственное, что они успели заметить — так это то, что их сопровождало всего несколько человек.

— Надеюсь, мои новые друзья, вы уже обменялись новостями — раздался над ними все тот же незнакомый насмешливый голос, ранее слышанный Даном. — И вместе с тем, думаю, правильно оценили свое нынешнее весьма невеселое положение. Прекрасно, мне не придется тратить лишних слов. Сообщаю вам последние новости и сразу спешу обрадовать: один из вас, а именно наследный принц Харнлонгра, юный Домнион, сейчас просыпается в отведенной ему комнате замка крайне любезного барона Аорна, а другой, вертопрах этакий, опять изволил загулять по бабам, при этом смертельно оскорбив бедную, несчастную, кроткую Лакрессу. Более того: он при этом обнажил клинок против вступившегося за поруганную честь невинной девушки одного из ее родственников, и ранил его при этом. Ее дядя, герцог Стиньеде, получив подлую рану в той схватке, весьма обижен на вас, мой дорогой. Вы его немного поцарапали своей железкой. Так что сейчас, граф Эрмидоре, вы трусливо прячетесь в невесть каком тайном месте от его праведного гнева! Боюсь, что разгневавшись за причиненную вами нешуточную обиду прелестной Лакрессе, и дабы утешить ее, принц отберет ваш фамильный замок и подарит его милой обиженной девушке! Видели бы вы, какие горючие слезы она сейчас проливает! Применить насилие к такому нежному и невинному существу!? Как вы могли!? Ай — яй — яй! А какие ужасы про вас рассказывает эта несчастная, оскорбленная, избитая и униженная девушка! И с такими кошмарными подробностями! Упаси вас от такого ужаса, любезный граф, услышать эти горестные стенания!.. Для вас, голубь мой, будет куда лучше в сей же час повеситься, чем продолжать жить со столь грязным пятном на своем, когда-то чистом имени! У меня лично от жалости к несчастной девушке слезы на глаза наворачиваются! Бедняжка!

— Вот тварь! — не сдержался Вен и получил сапогом под ребра.

— Простим нежному созданию небольшие фантазии — усмехнулся голос — Юная шалунья, что с нее взять?! Эти ее сказки куда безобидней, чем то непонятное заблуждение, будто молодой человек, лежащий передо мной мордой в грязи, считает себя принцем Харнлонгра. Вот это действительно опасно. Для его здоровья. Что ж, будем лечить подобные отклонения больного воображения. Или выжигать железом… Тот способ, каким будем подправлять вашу память, зависит только от вас.

— Да как вы смеете? — заскрипел зубами Дан — Вы знаете, кто я такой? Можете хотя бы предположить, что с вами сделают, когда все раскроется? И кто вы такой? Вы не имеете никакого права так обращаться с нами!

— Сколько вопросов сразу! Какой любопытный мальчик! Тебя что, не учили, что нельзя взрослых спрашивать о том, что тебе знать не положено, дерьмо? — в голосе пропала издевка и появилась угроза пополам с презрением — Но все же я тебе отвечу. По какому праву, спрашиваешь? По праву более сильного! Я — тот, от кого сейчас зависит, окажешься ли ты со своим приятелем в ближайшем болоте с перерезанным горлом, или поживешь немного на этом грешном свете с поджатым хвостом. Я — тот, на кого ты не должен сердиться даже в мыслях и слушаться беспрекословно, а рот открывать только тогда, когда тебе это позволят. А кто ты…. Да никто! Обычный бродяжка с немного тронутым рассудком, вместе с таким же неполноценным приятелем проданные в рабство по причине своей полной ненадобности даже ближайшей родне. Кому есть дело до двух безродных людишек?! Во всяком случае, не Домниону Карстерию Диртере, юному принцу Харнлонгра. У него сейчас другие интересы — свадьба и все такое прочее, что вас, безродные мои, ну никак не касается.

— Что за чушь вы несете!? — взорвался Дан. — Немедленно отпустите нас!

— Я кому только что сказал, что он может открывать рот только по разрешению? — голос стал холодным, как лед — Прощаю в первый и последний раз. Запомни: отныне ты — никто, и звать тебя будут так, как я пожелаю.

— Негодяй! Мерзавец!

— А по-моему, полная скотина — это уже вмешался Вен.

— Ну что ж, раз вы оба не понимаете хорошего отношения… — голос снова приобрел ехидно — презрительные интонации — Да при этом еще и грубите взрослым! Ай — яй — яй, какие плохие детишки! Жаль, конечно, но чисто в воспитательных целях для начала мне придется вас обоих немного поучить.

Их избивали долго и умело. Если в начале пленные и пытались хоть как-то защититься, то позже даже на это не было ни сил, ни возможности. Казалось, что удары ногами и кулаками никогда не закончатся.

— Хватит! — снова тот же чуть насмешливый голос — Ну что, мои хорошие, поняли, как возражать большим дядям? Будете послушными мальчиками?

То, что Вен успел произнести в ответ через разбитые губы до сильного удара в и без того разбитое лицо, нельзя было произнести вслух в приличном обществе даже в более чем смягченном виде.

— Эх, молодежь, молодежь! Какие ужасные слова! А выражения!.. И это произносят аристократы с голубой кровью! Уши вянут… Отвратительное дворцовое воспитание, одним словом. Никакого уважения к посторонним! Ну, как тут не вспомнить о невероятном падении морали в вашем ханжеском мире! И чему вас только учат в наше безнравственное время!? Фу, какую гадость вы только что произнесли! Ах, знали бы вы, мои дорогие мальчики, как повезло вам обоим, что мне сейчас ну никак некогда заняться вашим перевоспитанием! Времени совершенно нет! Да и обстоятельства не позволяют — говоривший искренне досадовал на подобное досадное недоразумение. — Впрочем, милые детки, кое в чем я вас понимаю. Это так неприятно — рухнуть с заоблачных небес, где вы изволили раньше обитать, оказаться в навозе по самые уши и знать, что ты из этой грязи уже никогда не выберешься, и отныне будешь жрать этот навоз до конца жизни! Придется привыкать к этой мысли, мои хорошие!

Теперь уже Дан, морщась от боли и выплюнув выбитый зуб, процедил в ответ такое, что понравилось бы даже старому боцману, всю жизнь управляющего гребцами — каторжниками на галерах.

— Неплохо — отметил голос. — От приятеля своего такого мастерства нахватался, мой юный друг? Чувствуется! Да-а… Надо признать: случай чуть более запущен, чем я ожидал. Но ничего, не будем отчаиваться: времени впереди у нас много, вы у меня скоро шелковыми станете. Еще будете драться между собой за право первому вылизать языком мои сапоги. Пока есть время, побузите слегка, вас поучат — для ваших умишек это полезно. Не таких обламывали! Сегодня вас даже не наказали как следует — так, чуть потрепали по шкурке. А знаете, почему я с вами так мягко обошелся? Все очень просто: не приведи Великий Сет, если при хорошем наказании что-то повредят в ваших нежных холеных тельцах, и вы самостоятельно ножками идти не сможете, а это сейчас ну никак не входит в мои планы… Ладно, хватит лирики! Слушайте меня внимательно: сейчас вас доставят в одну деревеньку, и оттуда вы пойдете с караваном рабов туда, где вас будут ждать. И не вздумайте орать по дороге, что вы свободные люди, или пытаться оттуда удрать. А разговоры насчет того, будто бы вы высокого положения, или что — либо подобное… Давайте, смешите окружающих! Охрана каравана предупреждена, что у вас обоих большие проблемы с головушкой и несете вы невесть что; именно оттого, дескать, семьи от вас и избавились. Так что на ваши вопли никто не обратит ни малейшего внимания — мало ли кто плетет немыслимую чушь по дороге в надежде удрать на свободу! Им же, охранникам, приказано не жалеть вас, и жестоко наказывать за малейшую попытку к бегству. Ну, а для пригляда за всем этим я от щедрот душевных выделю человечка, который будет следить за вами лучше любой няньки. Он все ваши проказы в корне пресекать будет, и, не обижайтесь, мальчики, если будете наказаны за непослушание. Кстати, искренне советую вам по дороге рот держать постоянно закрытым. Если один из вас скажет хоть слово другому, то попадет обоим, причем слушающему достанется больше, чем говорившему. А бить человечек умеет, любо — дорого поглядеть! Одним ударом до кости шкуру рассекает. Впрочем, в этом вам еще предстоит удостовериться, и не думаю, что подобное доставит вам удовольствие. Сами себе языки прикусывать начнете, когда человечек только дотронется до кнута. Этот же человечек мне позже расскажет, хорошо ли вы вели себя в дороге. Если, не приведи того Великий Сет, шалить вздумаете, или, упаси вас от того! вдруг надумаете бежать, то не обижайтесь, мои милые: по прибытии на место шкуру с вас спущу до костей, и соли туда насыплю! А если человечек пожалуется, что вы болтали много, пусть даже и между собой, то одному из вас язык отрежу. А перед тем выберу, которому из двоих так повезет. Другому на будущее впредь наукой будет…

Их в почти бессознательном состоянии привезли в небольшую деревню, где втолкнули в толпу невольников и погнали вместе со всеми. Первые несколько дней были особо тяжелыми: у Дана постоянно кружилась голова и иногда шла носом кровь — похоже на то, что у него было сотрясение мозга. Не лучше приходилось и Вену: неизвестно, что за гадость он вдохнул с той тряпки, что ему подсунули под нос в комнате прелестной Лакрессы, но тошнило и выворачивало бедного всерьез, до зелени в глазах. Вдобавок ко всему у каждого из них ныло и болело избитое тело, так что о побеге в первые дни плена нечего было и думать. К тому же неизвестный их не обманул: приставленный к молодым людям желтокожий человек, внешне напоминающий кочевников, действительно не спускал с них глаз.

Если ему что не нравилось в их поведении, он без разговоров пускал в дело кнут, причем бить он действительно умел. Спины у молодых людей покрылись глубокими кровоточащими ранами уже в первый день пути. Спины жгло и раны, и без того болезненные, разъедал как пот, так и бесконечные насекомые, слетающиеся на запах свежей крови.

Впрочем, на это никто в караване не обращал ни малейшего внимания. Подумаешь, охранник следит за своим товаром… Обычное дело. Кроме того, впервые в жизни молодые люди узнали, что такое голод. Это было совсем не то, когда тебе просто хочется перекусить, потому что подошло время обеда. Жуткое состояние, когда хочется есть до рези в желудке. Все мысли вертятся не вокруг индейки с трюфелями, а мечтаешь о простом куске хлеба. К тому же первые несколько дней в караване, чувствуя себя больными, ребята не могли взять в рот ничего съестного, но зато, поправляясь, их организм требовал немало. Нищенские порции, выдаваемые невольникам, никак не могли утолить терзающий их голод.

Но молодость и крепкий организм берут свое, и уже через несколько дней ребята пришли в себя. К тому времени они осмотрелись и поняли, что помощи ни в караване, ни у охранников они получить не смогут. Рабы слишком забиты и ограничены в своем отчаянии, а охрана не поверит ни единому их слову. Впрочем, им и не давали сказать ни слова. Желтолицый надсмотрщик знал свое дело. Стоило одному из них сказать другому хоть слово, как тут же на их спину опускался кнут, рассекающий кожу чуть ли не до костей. Следовало надеяться только на свои силы. На их счастье, никому не пришло в голову обыскать Дана, и тот небольшой кусок пергамента с разломанным грифелем, что принц сунул в карман, остался незамеченным. Однажды под утро, когда задремал их почти постоянно бодрствующий охранник, они сумели написать письмо — просьбу о помощи, где кратко изложили, что с ними произошло. Оставалось передать послание тому, кто сумеет им помочь.

По возможности ребята старались узнавать названия деревень и поселков, мимо которых их гнали, и постепенно в их памяти стала складываться общая картина. Молодые люди раньше изучали карты нашего государства — подобное требовал этикет, чтоб не ударить в грязь лицом при разговорах с родственниками невесты. Сейчас, обладая неплохой памятью, они вспоминали названия поселений на карте, и пытались вспомнить, куда ведут дороги при них. Вскоре они почти не сомневались, что дорога невольничьего каравана пойдет мимо Большого Двора, а там они надеялись получить помощь.

— Не понимаю! — в этом месте я перебила рассказчиков — Отчего такая надежда на наш ничем не примечательный поселок? И потом: то, что вы сумели передать мне пергамент, и я обратилась с ним к Мариде — это просто невероятная случайность, удивительное стечение обстоятельств!

— Нет — покачал головой Дан. — Это не простая случайность. Ты не знаешь всего. Думаю, что уже нет смысла скрывать от тебя: ваша поселковая ведунья, та, которую вы называете Маридой, на самом деле моя бабушка, изгнанная из нашей страны по ложному обвинению в занятиях черной магией, бывшая вдовствующая королева Харнлонгра!

О, Пресветлые Небеса, с меня довольно! Я уже удивляться устала! Невероятные новости идут черед