КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591884 томов
Объем библиотеки - 897 Гб.
Всего авторов - 235563
Пользователей - 108213

Впечатления

Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
vovih1 про Бутырская: Сага о Кае Эрлингссоне. Трилогия (Самиздат, сетевая литература)

Будем ждать пока напишут 4 том, а может и более

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кори: Падение Левиафана (Боевая фантастика)

Galina_cool, зачем заливать эти огрызки, на литрес есть полная версия. залейте ее

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Шарапов: На той стороне (Приключения)

Сюжет в принципе мог быть интересным, но не раскрывается. ГГ движется по течению, ведёт себя очень глупо, особенно в бою. Автор во время остроты ситуации и когда мгновение решает всё, начинает описывать как ГГ требует оплаты, а потом автор только и пишет, там не успеваю, тут не успеваю. В общем глупость ГГ и хаос ситуаций. Например ГГ выгнали силой из города и долго преследовали, чуть не убив и после этого он на полном серьёзе собирается

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Зов сердца [Дженнифер Блейк] (fb2) читать онлайн

- Зов сердца 665 Кб, 359с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дженнифер Блейк

Настройки текста:



Дженнифер Блейк Зов сердца

Глава 1

Широкая и полноводная река Миссисипи текла, покрываясь мелкой рябью, отражая бледный свет лунного серпа пляшущими серебряными бликами. Вода струилась у бортов плоскодонной лодки, удерживаемой якорем. Течение подталкивало ее, и она, натягивая швартовы, размеренно толкалась о дамбу. Это движение укачивало Сирен Мери Эстелл Нольте, сидевшую на низкой скамеечке, прислонившись к неструганным бревнам каюты. Она зевнула и плотнее закуталась в стеганое одеяло, которое защищало ее от промозглого ночного воздуха.

Откуда-то справа донесся тихий смех. Когда она обернулась, в лунном свете тусклым золотом сверкнула перекинутая через плечо коса. В уголках рта девушки мелькнула быстрая усмешка. Гастон опять за свое. Настоящий сатир, вечно гоняется за юбками. Конечно, та, с кем он болтал в тени деревьев, вряд ли возражала бы, чтобы ее поймали — за сходную цену. Весь вопрос, найдется ли у Гастона чем заплатить? Как раз сейчас у них было не так много ливров.

Он, видимо, о чем-то договорился и теперь повел свою подружку по грязной дороге за дамбой дальше за пивную, где она жила. Разумеется, Гастон умел вовремя сделать комплимент, использовать свою обворожительную улыбку и могучие плечи. Он был обаятельным повесой.

Только вряд ли его обаяние поможет ему избежать неприятностей, если отец и дядя обнаружат, что он оставил свой пост. Сегодня была очередь Гастона охранять ее, а Пьер и Жан Бретоны не прощали ошибок и не принимали оправданий. Правда, оба они не так уж далеко, не дальше, чем обычно Они пошли в пивную пропустить стаканчик-другой и сыграть в фардоп.

С борта плоскодонки, возвышавшейся над дамбой, словно с пригорка. Сирен могла разглядеть лишь пивную и узкую бледную ленту дороги перед ней. Пивная не освещалась, только отдельные отблески пробивались сквозь закрытые ставни, да время от времени длинный желтый луч прорезал темноту, когда дверь открывалась и закрывалась за посетителями. Слева сквозь деревья виднелись крыши Нового Орлеана, образующие при свете луны причудливы» узор светлых и темных углов. Справа простиралось болото, темное глухое пространство, где росли могучие деревья в четыре обхвата, где вода была подернута зеленью и стояла звенящая тишина, где обитали противные насекомые и ползучие твари.

Ночь темна, время позднее. Сирен была одна — она вдруг поняла это с изумлением. Она не боялась этого, равно как и реки или болота. Ей вдруг стало радостно. Одна. Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, наслаждаясь новизной этого состояния. Она была одна.

Сирен вполне понимала, почему се так опекали, она прекрасно знала, какие опасности подстерегают на речном берегу незамужнюю женщину. И все же случалось, что постоянный надзор вызывал у нее желание совершить какую-нибудь отчаянную выходку, ускользнуть и пойти прогуляться по улицам в платье с самым низким вырезом лифа, взять пирогу, привязанную к лодке, и поплыть вниз по реке — в общем, сделать что угодно, чтобы глотнуть хоть немного свободы. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз была по-настоящему свободной, когда ни одного из Бретонов не было рядом? Наверное, годы. Чуть меньше трех лет.

Они старались как могли, Пьер и Жан Бретоны и Гастон, сын Жана. Не так-то просто жить рядом с молодой женщиной, заброшенной к ним судьбой. Никто не предполагал, что это затянется так долго, когда Бретоны взяли к себе Сирен и се родителей, трясущихся от подхваченной па корабле из Франции лихорадки. Но сначала умерла от лихорадки се мать, а потом отец попытался найти в вине и азартных играх забвение своих горестей и стыда от того, что они отправились в изгнание из-за его долгов Им вечно или не хватало средств, чтобы снять другую квартиру, или время было неподходящим для смены места жительства. Отец проводил вечера, шатаясь из одного игорного дома в другой с так называемыми приятелями — такими же нищими, как он, и одержимыми фантастическими планами быстрого обогащения и победоносного возвращения во Францию. В дневные часы он отсыпался после излишеств предыдущей ночи.

Сирен редко видела его, едва ли больше, чем во Франции, когда она проводила все время с няней и гувернанткой. Это не имело большого значения: они с отцом никогда не были близки. Она даже не слишком горевала, когда однажды ночью, примерно месяц назад, он пропал. Предполагали, что он оступился и упал в воду, возвращаясь на судно, поскольку его приятели видели, как он, шатаясь, побрел в ту сторону. Тела его не нашли, и в этом не было ничего необычного. Мало кого обнаруживали из тех, кто исчезал под зыбкой речной поверхностью. Миссисипи не привыкла возвращать своих мертвецов. Сирен осталась жить у Бретонов. Свое она отрабатывала — готовила и стирала, вела книги, куда заносились торговые сделки братьев. Последнее хорошо у нее получалось и нравилось ей почти так же, как сама торговля: ее отец говорил, что у нее есть коммерческая жилка, как у дедушки, отца мамы, уважаемого и состоятельного купца из Гавра. Она не могла этого отрицать.

Жизнь на реке вполне устраивала ее. Ей нравилось одеваться как вздумается: ходить без чепца, низко заплетать волосы и закатывать рукава до локтей, как индеанка или крестьянка. Она любила запах, движение и вечно изменяющуюся гладь великой реки. Ей казалось, что теперь она не смогла бы заснуть без убаюкивающего покачивания судна. Не могла она представить жизнь и без постоянного источника воды, текущей прямо у порога, воды, которую не надо таскать из колодца, которая смывала, прочь все помои и мусор.

Взгляд Сирен скользил через реку, вдоль дамбы к широкому повороту дороги, огибающей город. Она выпрямилась и застыла. Что-то двигалось там, в тени за пивной. Два человека показались из-за деревьев. Хотя на таком расстоянии при тусклом лунном свете было плохо видно, похоже, они тащили тяжелую ношу. Что-то падало и волочилось по земле, пока они забирались по склону дамбы. Нетрудно было догадаться, что это тело человека, и еще легче попять, что они собирались с ним сделать.

Сирен встала, стряхнула одеяло с плеч, оно упало на скамеечку.

Она перекинула длинную косу за спину и, подбоченившись, прошла на нос лодки. Ночной ветер завладел ее грубой юбкой, трепля ею по голым лодыжкам, и прижал рукава сорочки к рукам. Она не обращала внимания на холод и, прищуриваясь, вглядывалась в мерцающую темноту.

Парочка втащила мертвеца на вершину дамбы, скользя по грязи, а потом начала медленно раскачивать тело. С последним взмахом они швырнули его. Оно, медленно перевернувшись над водой, изогнулось. Что-то сверкнуло серебром, затем тело с громким плеском врезалось в реку. Вода вздыбилась блестящим фонтаном, и опала легкими брызгами, смыкаясь над длинным худым телом. На мгновение все стихло, потом тело всплыло, тихо покачиваясь, и поплыло по течению к плоскодонке. Двое на берегу развернулись и, спустившись по дамбе, пошли прочь.

Не колеблясь пи минуты, Сирен кинулась к пироге, привязанной за кормой. Тот блеск серебра, который она заметила, означал одно из двух: блестел или драгоценный камень, или серебряный галун, украшавший мужскую одежду, может быть, даже камзол дворянина. Странно, что они бросили этого человека, не забрав драгоценности и одежду. Она не слишком надеялась найти бриллианты, но камзол — тоже неплохо. Любая одежда ценилась, так как ее приходилось везти из Франции — королевский эдикт запрещал прясть и ткать в колониях Новая Франция и Луизиана — а уж одежда с золотым или серебряным позументом дорого стоила. Мужской камзол с таким украшением, даже поношенный, стоил больше сотни ливров.

Сирен не первый раз приходилось заниматься «поплавками», как называли тела, извлеченные из реки. Выросшие и воспитанные в Новой Франции, на далеком севере, Пьер и Жан Бретоны были не только торговцами, но и ловкими вояжерами. Они терпеть не могли расточительства и не прочь были поживиться задаром. Они постоянно вытаскивали что-то из реки, от бревен и сломанных рам на топливо до бочонков прокисшего вина и мотков спутанной веревки. За последние три года они втащили на лодку по крайней мере пять трупов, отдавая Сирен стирать и чинить одежду, если она была порвана. Но даже им никогда не попадался камзол с серебряными галунами.

Не спуская глаз с тела, Сирен вошла в пирогу и оттолкнулась от плоскодонки. Взяв весло, она начала грести к темному длинному предмету на речной поверхности. Течение было сильнее, чем она ожидала в эту зимнюю пору; тело быстро приближалось к ней, слегка качаясь в быстром потоке.

Она взмахнула веслом, сильным движением направляя пирогу вперед, наперерез темной фигуре. Мелкие волны шлепали по бортам суденышка, выдолбленного из древесного ствола. Оно раскачивалось в такт движениям ее сильных молодых рук. Весло поднималось и опускалось почти беззвучно, при каждом ударе рассыпая дождь водяных капель, которые сверкали словно бриллианты.

Тело было рядом. Она бросила весло на дно пироги, встала на колени и нагнулась, пытаясь дотянуться. Кончики пальцев коснулись ткани — великолепной парчи. Она ухватилась, потащила. Тело придвинулось к ней. Она видела мокрую бесформенную массу волос на воде. Сирен выпустила неловко схваченный камзол и, запустив пальцы в густые пряди, подтянула наполовину погруженного в воду мертвеца. Он был удивительно тяжелым: должно быть, высокий и крупный, или карманы у него набиты золотом.

Тело медленно развернулось. Стали видны бледные черты лица. Вот рука с растопыренными, ищущими пальцами. Она ударилась о борт пироги и вцепилась в нее.

Он был жив!

У Сирен вырвался сдавленный судорожный вскрик. Она отдернула руку. Человек слабо застонал, и его голова скрылась под водой. Пальцы соскользнули с округлого края пироги.

Живой!

Сирен снова нагнулась, погрузив руку в воду по самое плечо. Ее пальцы коснулись волос. Она намотала их на руку, крепко ухватила и резко дернула на себя. Опять появилось бледное искаженное лицо, с него ручьями текла вода. Рука бессильно плавала на поверхности.

Она не могла отпустить волосы, иначе упустила бы его. Ей не хватало сил, чтобы просто втащить его в пирогу, но и доплыть до плоскодонки, гребя свободной рукой, а другой, придерживая тело, она бы тоже не сумела. Впервые она вспомнила про Гастона и… черт бы побрал его любовные похождения! Если бы он был там, где ему положено, то сейчас бы сидел в пироге вместо нее. Ему не составило бы труда спасти этого парня.

Но, в конце концов, все оказалось не так сложно Веревка, которой пирогу привязывали к плоскодонке, лежала на носу. Она дотянулась до нее свободной рукой и, наклонившись как можно ниже, обернула ее вокруг человека, пропустив веревку под руками, потом завязала узел возле того места, где веревка крепилась к пироге. Лишний вес угрожал потопить неустойчивое судно, но, зато лицо человека теперь выступало над водой. С телом, прикрепленным к носу пироги, словно военный трофей какой-нибудь древней богини, она принялась грести обратно.

Гастона по-прежнему нигде не было видно. Сирен выскочила из пироги, тут же опустилась на колени, чтобы удержать ее. Она ухватилась за галстук своей добычи, чтобы та не уплыла. Потом закрепила пирогу, обмотав веревку вокруг маленького столбика, специально для этого установленного на палубе, и втащила тело на деревянный настил.

Он был слишком тяжел, чтобы она могла поднять его на борт, она прекрасно это понимала, хотя в ту минуту вода поддерживала его и уменьшала вес. Лодка мягко поднималась и опускалась, а она все искала выход из этого затруднения. Она подумала, было позвать Гастона, но засомневалась, что сумеет докричаться до него, даже если бы он отвлекся и понял, что нужен ей. Оставалось только одно. Человеку, которого она спасла, это, вероятно, будет стоить нескольких синяков. Однако не мог же он оставаться в таком положении. Его кожа уже стала ледяной от холодной воды, да и она сама начинала дрожать от холода, несмотря на свои усилия.

Сирен ухватила его за одну руку, потом отпустила галстук и взялась за другую, вытянула обе руки наверх и положила на большое бревно с краю настила. Держась за одну руку, она встала на ноги, потом крепко взяла его за запястья. Один-два раза она погрузила его в реку до подбородка, проверяя его вес и собственные силы, чувствуя, как вода снова выталкивает его вперед. Потом она перевела дух, стиснула зубы и потянула изо всех сил.

Судно осело Человек показался из воды до подмышек Она быстро нагнулась и подхватила его, напрягая мышцы, отступая назад, часто и тяжело дыша.

Он чем-то зацепился, пуговицей или, может быть, выпиравшими из кармана часами. Она сделала еще одно огромное усилие и перевалила его через крайнее бревно. Еще раз Он плавно двигался вверх по мере того, как река медленно, неохотно отпускала его. Она вытащила его. Его грудь появилась из воды. Прежде чем он успел соскользнуть обратно, она снова быстро опустилась на колени и достала до ноги, приподняв колено и втянув его на борт. Теперь пошло легче. Она встала, взяла его за руки и поволокла от края. Ее босые ноги поскользнулись на бревнах. Она оступилась и упала.

Человек теперь лежал больше на досках, чем в воде Сирен отпустила его и снова легла. Ее грудь вздымалась и опадала в такт покачиванию лодки, она пыталась восстановить дыхание. Она уставилась на бешено кружившиеся над ней звезды. Они плясали, потом стали останавливаться. Остановились. Наконец лодка снова обрела устойчивость.

Голова мужчины оказалась у нее между ног, его рука — на сгибе ее бедер. Она перекатилась, выбираясь из-под него, и тихо выругалась, употребив выражения, смысл которых едва ли понимала, но которые слышала от братьев Бретонов. Это помогло ей отвести душу. Она не думала, что будет так тяжело, а теперь нечего было особенно рассчитывать и на вознаграждение, ведь живому человеку потребуется его одежда. К тому же неизвестно, стоил ли он потраченных усилий.

Раздражение подстегнуло ее и дало силы перетащить его по настилу в маленькую каюту. Оставив его на полу посредине, она достала трут и зажгла сальную свечу в глиняной миске. Она вышла наружу за оставшимся там одеялом; потом вернулась в каюту и взяла отрез льняного полотна и ворох чистых тряпок. Положив все это на пол возле спасенного человека, она опустилась рядом на колени.

Стягивая с него камзол, она взглянула ему в лицо и замерла, нахмурившись. Взяв его за подбородок, она повернула голову так, чтобы свет падал на лицо. У нее перехватило дыхание.

Рене Лемонье, господин де Вувре.

В Новом Орлеане общество было небольшим. В городе и его окрестностях насчитывалось менее двух тысяч жителей, к тому же добрую половину их составляли солдаты и африканские рабы. Все знали друг друга, и знали, чем каждый занимается. Любой вновь прибывший становился предметом неподдельного любопытства и обсуждения.

Человек, лежавший на полу, со времени своего приезда месяц назад привлекал к себе внимание гораздо больше, чем обычно Дворянин из знатного семейства, он был любимцем при дворе Людовика XIV, хотя пользовался репутацией мота, игрока и известного распутника. Ходили слухи, что он чем-то не угодил королевской фаворитке Помпадур. В результате появился королевский указ о заточении его без суда и следствия. Он исчез в Бастилии, парижской тюрьме для политических заключенных, но женщины так настойчиво осаждали тюрьму, что для сохранения спокойствия его предпочли выслать.

Его приняли не как человека, находящегося в опале. Смуглый, как пират, с красным лицом, плечами фехтовальщика и изяществом придворного, он завоевал расположение маркизы де Водрей-Каваньяль, супруги губернатора Луизианы. Следовательно, его совсем недавно очень привечали в резиденции губернатора Остроты, которые он ронял, повторяли повсюду. Мальчишки бегали за ним, когда он важно шел по улицам, а юноши города взяли за правило пудрить и завивать свои парики точно так же, как он, и завязывать подвязки такими бантами, какие нравились ему.

Теперь это все не имело значения. Он истекал кровью.

Сирен очнулась, увидев розоватую воду, капавшую с волос, и поняла, что ей надо делать. Она осмотрела его голову, осторожно ощупывая пальцами роскошную копну мокрых спутанных кудрей. Над ухом обнаружилась большая шишка. Кожа была рассечена, оттуда сочилась кровь, но череп, похоже, не был поврежден. Однако лицо оставалось землисто-серым, а вокруг рта легла белая полоса.

Скорее поспешно, чем осторожно она стянула с него камзол, отвлекшись только на то, чтобы быстро и с сожалением потрогать серебряные украшения на лацканах, прежде чем отложить его в сторону. Когда она отбросила его, раздался глухой звон. Причина выяснилась быстро. Это был кожаный кошелек с монограммой, набитый монетами, и большие часы — «луковица» в золотом футляре с драгоценными камнями. То, что Лемонье не ограбили, было удивительно, невероятно. Она ломала над этим голову, пока расстегивала на нем жилет и стаскивала сначала с одной, потом с другой руки, прежде чем снять через голову рубашку. Но, видимо, он то ли успел нажить врагов с того дня, как прибыл в колонию, то ли забрел не в ту спальню, поскольку его ударили ножом.

Рана была ужасной, удар нанесен жестокий. Лезвие, однако, застряло, потому что нож сломался, угодив в ребро, и так и остался торчать там. Рана была косая, рваный порез тянулся от спины к боку, как будто нападавший ударил сзади в тот момент, когда Лемонье обернулся, чтобы схватиться с ним. Придворному повесе крупно повезло, или же он был проворен как бродячий парижский кот, потому что по всем правилам он должен был бы умереть.

Сделав прокладку из одной тряпки, она переложила Лемонье на бок, повернув его к себе. Держа в руке прокладку, она ухватилась за сломанную часть лезвия ножа, торчавшего в спине, сжала и потянула. Лемонье судорожно дернулся, из его губ вырвался вздох. Кровь вспучилась вокруг лезвия, но оно все так же прочно сидело в ребре. Она достала другую тряпку и туго обернула вокруг лезвия, чтобы остановить кровотечение. Сильно нажав, потянула еще раз.

Нож выскочил. Сирен от неожиданности покачнулась назад на поджатые под себя ноги. Она не успела обрести равновесие и съехала вбок, когда Лемонье подтянулся на локте и набросился на нее. У нее перехватило дыхание под тяжестью его тела, прижавшего ее к доскам. Сильная рука схватила ее запястье, стиснув его так, что окровавленное лезвие выпало из онемевших пальцев и звякнуло об пол. Прежде чем она сумела крикнуть, запротестовать, жесткое ребро руки нажало ей на горло, перекрыв воздух, и в глазах от боли ярко вспыхнуло.

— Убийца необычайной красоты, — сказал Лемонье напряженным голосом, сдерживая дыхание, как будто оно причиняло боль. — Попробуете еще раз?

Сирен посмотрела на него снизу вверх недоверчиво. Он был без сознания, она знала точно. Как же получилось, что в одно мгновение он сумел прийти в себя и стал так опасен? Это безошибочно читалось на его лице, в ледяных серых глазах, ясно виделось в твердой линии четко очерченных губ. Это подействовало на нее отрезвляюще, она насторожилась и одновременно разозлилась.

— Жаль, — сказала она сиплым сдавленным голосом, но все же ядовито, — что я не дала вам утонуть.

Рене удивился, различив гнев в ее хриплом голосе и вспыхнувшем лице, искреннее негодование, сверкнувшее огнем в ее глубоких золотисто-карих глазах. Казалось, туман рассеялся у него в голове, и он понял, что не только наполовину раздет, но и промок до нитки. Вода капала с его волос, увлажняя тонкую рубашку на девушке, лежавшей под ним. Он, впрочем, не мог оценить по достоинству ее прелести. Вместе с водой что-то горячее стекало по ребрам за пояс, и это была, как он понял, его собственная кровь.

Ясность мысли длилась лишь мгновение. Туман снова стал сгущаться, сопровождаемый ужасом мутящей слабости. Он едва успел убрать руку с горла девушки. Голова у него словно отяжелела. Он клонил ее все ниже, пока она не опустилась на влажное и теплое возвышение ее груди. Он закрыл глаза. Тихим и бесконечно усталым голосом он произнес: «Я, кажется, ошибся. Смиренно прошу …»

Он не закончил фразу, хотя Сирен казалось, что его губы все еще шептали извинения. Минуту она лежала неподвижно, пытаясь разобраться в обуревавших ее чувствах жалости и гнева, восхищения, разочарования, презрения и чего-то еще, что было связано с настоящей мужской силой, которую она ощутила в этом человеке в то короткое мгновение, когда находилась в его власти.

Но на ее юбку сочилась кровь. Вскрикнув от раздражения и тревоги, она отпихнула его от себя, снова нашла свои сложенные тряпки, наложила на его рану и крепко прижала, оглядываясь в поисках полотна, чтобы закрепить повязку.

Лодка накренилась — верный признак, что кто-то ступил на борт. Сирен замерла от внезапно накатившего необъяснимого страха, когда чья-то тень легла на палубу перед дверью. У нее мелькнула мысль о тех двоих, что пытались убить Лемонье.

Человек вошел в каюту, остановился и смачно выругался.

— Гастон, — воскликнула она, — давно пора!

— Во имя всех святых, чем это ты занимаешься? Режешь кого-нибудь?

Самый младший из Бретонов подошел ближе — широкоплечий юноша не выше среднего роста, буйно вьющиеся каштановые волосы стянуты на затылке, открывая золотую серьгу в форме обруча, которую он носил только в левом ухе — из правого такое украшение вырвало бы отдачей при стрельбе из мушкета. Его кожа была медно-красного оттенка — свидетельство рождения от матери-индеанки, а глаза ярко-голубыми. Он бросил на нее укоризненный и в то же время понимающий взгляд.

— Я хотела выловить камзол, — коротко объяснила Сирен, потом кивнула на тряпку под рукой. — Иди, подержи ее, пока я наложу повязку.

— Ты плавала за ним? С ума сошла, что ли?

— На камзоле были серебряные галуны.

— A-a.

Объяснение было исчерпывающим. Гастон опустился рядом с ней на колени, чтобы помочь. Он сказал покорным тоном: «Отец и дядя Пьер изрежут меня на мелкие кусочки.»

— Будешь знать, как гоняться за каждой юбкой.

— Бессердечная ты женщина. У тебя нет ни малейшего представления, что чувствует мужчина, когда видит красивую и на все согласную женщину.

— Ах, красивую? — Продолжая свое дело, Сирен скептически взглянула на него.

— Ну, по мне она была красивая, по крайней мере, до тех пор…

— Не хочу слушать!

— Но, дорогая, я всего лишь собирался сказать: до тех пор, пока я не увидел ее при свете!

— Конечно, собирался. Убери руку.

Он повиновался.

— Я бы не стал оскорблять твой чистый слух подробностями того, что произошло между мной и этой женщиной. Во-первых, это уже не так забавно, ведь ты уже больше не вспыхиваешь при этом, как бывало, а во-вторых, недостойно мужчины. Кроме того, дядя Пьер шкуру бы с меня спустил, если бы услышал.

— Верно, — язвительно заметила она. — Может, теперь перестанешь болтать о своих похождениях и посмотришь на этого человека?

Гастон послушался. У него вырвался изумленный возглас: «Черт побери! Лемонье».

— Точно. Как ты думаешь, госпожа маркиза наградит нас, если сообщить ей, что мы его спасли?

Молодой Бретон ухмыльнулся.

— Она-то, может, и наградит, только я не уверен, что Лемонье скажет тебе спасибо. Говорят, он до сих пор успешно уклонялся от ее приглашений на свидание tеtе-а-tеtе.

Жена губернатора питала слабость к молодым мужчинам. Маркиз, ее муж, сам был моложе жены на пятнадцать лет. Похоже, их брак строился на взаимном терпении, алчности и честолюбии, присущим обоим. Целью этой четы было добиться для маркиза места губернатора Новой Франции — поста, который занимал его отец. К тому же маркиз родился в этой колонии. Ходили слухи, что он его непременно получит. Он был умелым администратором, прекрасно разбиравшимся в том, как управлять отдаленной колонией, населенной дикарями, разным сбродом перемещенных французских подданных, вояжерами и беглецами, которые так долго прожили в дикой местности, что сами одичали. Но официального назначения пока не было, да и не могло быть, пока не найдется человек, который бы заменил его в Луизиане. Тем временем мадам не упускала случая воспользоваться теми приятными возможностями, какие предоставляла ей колония.

Представить себе Рене Лемонье с мадам де Водрей было противно. Сирен выбросила эту мысль из головы. Она сказала резким тоном:

— Дай мне одеяло, накроем его, а потом можешь снять с него брюки.

— Снять брюки? Сирен!

Выражение ужаса на лице Гастона было непритворным, по крайней мере, отчасти.

— Не оставлять же его в них? Он так никогда не согреется!

— Если отец с дядей Пьером вернутся и застанут тебя здесь не просто с бабником, вроде Лемонье, а еще с голым бабником…

— Да он полумертвый! И потом он будет прикрыт.

— Неважно. Они меня убьют.

— В таком случае ты вполне можешь помочь мне перенести его в мою комнату.

Всякая покорность тут же исчезла из голоса Гастона.

— В твою комнату? Никогда!

Он не может вечно валяться посреди каюты. Это единственное место, где он никому не будет мешать. Комната, которую она называла своей, была всего лишь пристройкой на краю лодки размером со шкаф. Там находился гамак, где она спала, натянутый от стены до стены, а в одном углу стоял сундук с ее одеждой. В другом углу были свалены кучей звериные ловушки и клетки, несколько запасных шерстяных одеял для торговли, свернутые шкуры и разный прочий сомнительный хлам, с которым Бретоны не могли расстаться.

Гастон возражал и ворчал, и сочинял для себя эпитафии, одновременно потешные и грубые, но не мог придумать ничего лучше. Наконец он, помог ей соорудить на полу под ее гамаком постель из шкуры буйвола, одеял и покрывала из медвежьей шкуры и переложить на нее Лемонье. Только прикрыв лежавшего без сознания Лемонье, он снял с него брюки и бросил их Сирен.

Они были сшиты из роскошной парчи, как и камзол. Она выворачивала одежду, рассеянно поглаживая дорогую ткань, и пристально смотрела на Лемонье.

— Надо было заставить его выпить немного бренди, когда он очнулся.

— Почему же не заставила? — спросил Гастон с притворной суровостью, а когда она объяснила, расхохотался.

— Это было не смешно!

— Бедняжка Сирен, попала в лапы развратника из развратников, и что же? Да ничего. Это несправедливо.

Его голубые глаза искрились от удовольствия, в котором слегка чувствовалось сладострастие, а болтавшееся в ухе кольцо сверкало золотом при свете свечи.

— Пошел вон, — процедила Сирен сквозь зубы.

— Шуток не понимаешь?

— Вон! — она хлестнула его брюками, наступая, пока он пятился в большую комнату и защищался от нее руками.

Потом послышалось, как кто-то прочищает горло — то ли ворчание, то ли призыв к тишине. Гастон и Сирен обернулись и очутились лицом к лицу с Пьером Бретоном, стоявшим у входа в каюту и разглядывавшим пятна крови и рваные окровавленные тряпки на мокром полу.

— Скажите-ка мне, пожалуйста, — медленно произнес он с мягкостью, противоречившей суровому блеску глаз, — что это тут происходит?

Глава 2

Объяснять пришлось Сирен, потому что Гастон, как всегда в присутствии дяди, не только утратил свое внешнее обаяние, но и почти лишился дара речи Жан Бретон, отец Гастона, вошел, пока она рассказывала. Когда Сирен закончила, мужчины посмотрели друг на друга.

Они были похожими и все же разными. У обоих глаза голубые, словно небо в летний день, одинаковые грубо высеченные лица и мощные плечи, раздавшиеся за годы плаванья на лодках разных типов и размеров по извилистым рекам от их родины в Новой Франции до залива. И одеты они были одинаково в простые миткалевые рубашки, заправленные в свободные шерстяные панталоны ниже колен и индейские мокасины без чулок. Но на этом сходство и кончалось.

Пьер был повыше, с широкой грудью, темно-каштановыми волосами, тронутыми сединой и отпечатавшимися на лице глубокими следами былых горестей Жан был посветлее, его волосы пышно вились. Глаза часто искрились весельем, он любил носить шейные платки в крупный желтый и красный Горох к рубашкам в полоску ярких тонов, а на голову надевать вязаную шапку, украшенную болтавшейся кисточкой. Он не был таким серьезным, как старший брат, любил потанцевать и мог иногда, поддавшись уговорам, сыграть на концертине.

Несмотря на это оба держались вместе плечо к плечу. Оскорбить одного значило оскорбить обоих, завоевав расположение одного приобрести и другого в союзники. Они были миролюбивы и законопослушны, пока законы были справедливыми, но пренебрегали мелкими правилами. И всегда и неизменно были честны.

— Давайте глянем на этого господина, — сказал Пьер, когда Сирен закончила рассказ.

Он взял свечу и тяжелой поступью направился в закуток, который Сирен называла своей комнатой. Высоко подняв свечу, он откинул тускло-коричневую занавеску — единственную уступку ее уединению, и посмотрел на лежавшего без сознания человека. Сирен последовала за ним вместе с остальными. Рядом с ней что-то чуть заметно зашевелилось, и, обернувшись, она увидела, как Жан Бретон перекрестился, разглядывая длинное тело на лежанке. Она нахмурилась, смутившись, когда уловила на его лице почти суеверный ужас. Поймав ее взгляд, отец Гастона выдавил из себя улыбку и пожал плечами, отворачиваясь.

— Да, это Рене Лемонье, — сказал Пьер. Они с братом снова обменялись долгим взглядом.

— А вы думали, кто-то другой?

Было тут что-то, чего Сирен не понимала. Подозрение заставило ее сказать резко.

Старший Бретон повернулся с бесстрастным лицом.

— Возможно. Но скажи-ка мне, как получилось, что он оказался здесь? Почему его не отнесли на берег, а потом туда, где он живет?

— Помощь я бы искала целую вечность, а ему она требовалась немедленно.

— Но для этого был Гастон. Разве не так?

Гастон ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сирен бросила на парня уничтожающий взгляд и ответила вопросом на вопрос:

— Вы не хотите, чтобы Лемонье находился в лодке?

— Мне не нужен здесь ни один мужчина, как тебе прекрасно известно, особенно такой пройдоха, как этот.

— Но он не в том состоянии, чтобы его опасаться!

— Они всегда опасны, такие типы, даже в могиле. Ну, Гастон, ты ведь помогал Сирен, а? Ты позволил ей принести сюда этого человека?

Гастон был не способен лгать; это была одна из самых привлекательных черт его характера. Он, конечно, мог преувеличить прелести некоторых женщин, но то другое дело. Видимо, для него все женщины действительно были красавицами.

Он опустил кудрявую голову.

— Я не сидел здесь все время, дядя Пьер.

— Вот как.

— Я отлучился только на полчасика, не больше! Откуда мне было знать, что Лемонье швырнут в реку?

— Ты бы увидел, если бы сторожил.

Эти спокойные слова звучали приговором. Наказания не избежать. Терпение Сирен лопнуло.

— Какая разница? Человек здесь, и он тяжело ранен! Мы должны что-то сделать — послать за доктором или, по крайней мере, сообщить кому-нибудь, что случилось.

— Она права, — сказал Жан, глядя на брата. — Нельзя позволить ему умереть.

— Боюсь, что так, — вздохнул Пьер. — Гастон, за доктором.

Врач, человек с сомнительными знаниями, зато большой любитель бренди, был единственным, кого удалось убедить принять пост, равносильный ссылке. Он явился поздним утром, снял наложенную Сирен повязку и заменил другой, почти такой же, осмотрел язык и белки пациента, объявил, что у него жар, сделал ему сильное кровопускание и удалился.

Он не ошибся насчет жара. Днем температура упорно повышалась. Сирен обтирала лицо и верхнюю часть тела холодными мокрыми тряпками, чтобы сбить ее. Ее тревожила его неподвижность и бесчувственность, и, хотя она продолжала заниматься своими обычными домашними делами — стряпала, стирала и убирала, — ее снова и снова тянуло опуститься на колени возле его постели.

Странно, но, пока Рене Лемонье лежал здесь, она не могла думать о нем как о развратнике и негодяе. Такая сила была в его лице, в квадратной челюсти и выступе подбородка. Высокий лоб говорил о незаурядном уме. Линия рта была четкой и с одной стороны отмечена полукруглой бороздой, как будто он улыбался, но в ее крутых изгибах не было ничего чувственного. Его тело не выдавало избалованного человека: плечи и грудь перевиты мускулами, а

живот плоский и твердый, как железо, — ни унции жира.

Она расчесала его волосы, когда они высохли, надеясь, что он тогда будет выглядеть не таким изможденным. Это оказалось легче, чем она ожидала, потому что они были коротко стрижены, чтобы убираться под парик, который он носил, должно быть, по привычке, — несомненно, именно парик не дал проломить ему голову; он, наверное, свалился с него, когда Рене упал или когда его бросили в воду. Жаль, что он закрывал свои волосы, — мягкие, блестящие иссиня-черные волны льнули к ее пальцам, когда она зачесывала их наверх, убирая с лица.

В тот день Бретоны не покидали лодку, оставались рядом — чинили ловушки, плели сети, выстругивали колышки и другие полезные мелочи. Гастон ходил подавленный. Никто не обмолвился, какое наказание определили ему за нарушение своих обязанностей, но прошедшей ночью старшие уводили его на берег, и теперь он двигался с некоторым напряжением, а, садясь, опирался на спинку стула с величайшей осторожностью.

Доктор снова явился в сумерках, суетясь еще больше, чем прежде. Он взял на себя смелость, заявил он, сообщить губернатору и его супруге о местонахождении мсье Лемонье и получил особое распоряжение употребить все свое искусство, чтобы поставить его на ноги.

— Я уверена, вы и так собирались это сделать, — сказала Сирен, стоя над ним, когда он сел и начал доставать из своего саквояжа скальпель и чашку для сбора крови.

— Ну да, разумеется. Мне хотелось бы оправдать ожидания губернатора.

— А как насчет месье Лемонье?

— Простите?

— Ваша неловкость опечалила бы его не меньше.

— Да, да. Теперь будьте так добры отойти.

— Почему?

Она не могла оставить Лемонье на милость доктора. Взглянув на лезвие скальпеля с ржавыми пятнами, она ощутила непонятную дрожь, как будто нож должен был вонзиться в ее тело.

— Вы побледнели, мадемуазель. Вид крови многим противопоказан, и мне не хотелось бы приводить вас в чувство.

— Это не от крови, а от вашего скальпеля, — отозвалась она. — Вы уверены, что еще одно кровопускание необходимо? Он и так уже потерял много крови.

Доктор, маленький человечек в огромном парике с затянутой в сетку косичкой, выпрямился.

— Вы ставите под сомнение мой способ лечения, мадемуазель?

Сирен не сдавалась.

— Если это необходимо…

Доктор отвернулся и побросал свои инструменты обратно в саквояж.

— Я этого не потерплю. Или вы уйдете, мадемуазель, или я.

Сирен посмотрела в другую комнату, но Бретоны занимались своими делами, как будто не замечая возникшего конфликта. От них ей помощи не дождаться. На нее ложилась ответственность за человека на этой постели. Она повернулась к доктору и скрестила руки на груди.

— Вы поступите так, как должны поступить, и я тоже.

— Прекрасно. Это будет на вашей совести. Я ухожу.

Доктор взял свой саквояж и вышел, широко шагая, расправив плечи и вздернув голову. Через секунду лодка осела и снова всплыла — он сошел на берег.

Сирен с замиранием сердца смотрела на Лемонье. Она лечила Бретонов, когда они изредка болели, например, когда у Пьера случались приступы малярии или когда кто-нибудь из них зашибал палец или злоупотреблял выпивкой, но она понятия не имела, что делать при более серьезных травмах. У нее были кое-какие травы, купленные на рынке у женщин индейского племени чокто, хотя она не слишком верила в их силу. Рене Лемонье был крепким человеком и, если бы раны не загноились, несомненно, поправился бы с ней или без нее. И все же страшно было думать, что его жизнь находится в ее руках.

С наступлением вечера в комнатке становилось темнее и прохладнее. Сирен присела возле лежанки и накрыла стеганым одеялом руки больного. Она склонилась над ним, чтобы подвернуть одеяло под плечо, и в этот момент он заговорил.

Я у вас в долгу, мадемуазель. Я как раз прикидывал, перерезать ли этому напыщенному господинчику глотку его же грязным ножом или просто сломать ему руку, и сомневался, хватит ли у меня хоть на что-нибудь сил.

Она поспешно откинулась назад.

— Вы пришли в себя!

— Почти, — согласился он, не открывая глаз.

— Она с трудом овладела собой.

— Вы не должны тратить силы на разговоры. У меня там варится мясной бульон. Подождите, сейчас принесу.

Тень улыбки скользнула по его лицу.

— На меньшее я не гожусь, и уж, определенно… на большее тоже.

Ну, разумеется, как это ей пришло в голову сказать такую глупость? Она налила бульон в деревянную миску, в спешке выплеснув половину. Она никак не могла отыскать ложку и чистое полотенце, чтобы постелить вместо салфетки, а когда пошла обратно к загородке, чуть не налетела на груду перепутанных сетей рядом с табуреткой Жана.

— Осторожно, — сказал Жан предостерегающе, но со скрытым удовольствием.

Сирен взяла себя в руки. Что это с ней? Лемонье вовсе не умрет, если она не даст ему бульон сию же секунду. Замечательно, что он ожил, но вряд ли стоило из-за этого терять хладнокровие.

— Он очнулся, — сказала она как можно более будничным голосом.

Жан широко раскрыл глаза.

— Кто?

— Прекрасно знаете, кто! Лемонье. — Она бросила на него испепеляющий взгляд.

— Никогда бы не догадался.

Она прошла мимо, не говоря больше ни слова и не посмотрев на остальных, хотя чувствовала-на себе их взгляды, когда уходила за занавеску.

Рене лежал, повернув голову к входу. Он наблюдал, как она ставит миску и берет подушку, чтобы подложить ему под голову и плечи. Когда она зачерпнула ложку дымящейся жидкости и поднесла к нему, он посмотрел на ложку, потом на нее и открыл рот.

Его не кормили с ложки с тех пор, как пятилетним ребенком он болел корью. Ощущение было странным, но не противным. Он понимал, что должен бы протестовать, но не находил сил. Что-то волновало его в этой женщине, так непринужденно поившей его бульоном. Она не носила чепца, головного убора, который обычно прикрывал женские волосы днем, — это признак распущенности. И хотя сейчас на ней поверх рубашки был надет полосатый корсаж, ему казалось, что он помнит ее без него, и помнит, как сквозь ткань просвечивал нежно-розовый сосок. Она находилась с ним наедине, в этой комнатке, где он лежал под одеялом голый, как новорожденный младенец, и ничем не выдавала своего волнения. В таком случае, она, должно быть, была чем-то вроде шлюхи.

И в то же время на нежном овале ее лица не было ни намека на краску, ее кожа дышала здоровьем, говорившем о здоровом питании и долгом, спокойном сне по ночам. Во взгляде, когда она смотрела на него, не было ни тени кокетства, а проворными деловитыми движениями она напоминала сестру милосердия.

Однако она была совершенно не похожа на монахиню. Наоборот, было что-то от ангела Боттичелли в чертах ее лица и золотистых прядях, выпавших из прически ей на щеки. Или если не ангела, то от его картины «Весна», женской сущности весны. Пораженный, Рене оборвал свои мысли. Обычно он не склонен к таким сентиментальным фантазиям. Должно быть, он потерял больше крови, чем предполагал. Тем не менее, он достаточно пришел в себя, чтобы понять, что сидевшая возле него женщина была необычной.

В женщинах Луизианы иногда нелегко было разобраться. Большинство придерживались принятых правил поведения, но время от времени появлялись и такие, что осмеливались претендовать на независимость. Это происходило из-за того, что женщин было мало, и, поскольку их не хватало, те, что были доступны, ценились высоко. Так как мужчины ради удовлетворения своих желаний готовы были бы простить что угодно, приличия упали до предела. Лучше было соблюдать осторожность.

Он подождал, пока бульон кончился, и она собралась встать. Тихим голосом он спросил:

— Кто вы?

Сирен чувствовала, что он изучает ее, и что щеки ее вспыхнули жарким румянцем. Она назвала свое полное имя, нагнулась стереть каплю бульона у него с груди и только потом встретилась с ним взглядом.

Он долго смотрел на нее с бесстрастным лицом. Наконец опустил глаза, и у него вырвался тихий звук, то ли смех, то ли вздох:

— Мадемуазель Нольте, разумеется, — прошептал он, — кто же еще?

Двое суток из раны Рене сочились кровь и гной, и в это время казалось опасным тревожить его. На третий день Сирен стала сомневаться, не будет ли ему удобнее в его собственной квартире, чем на жестком ложе у нее под гамаком. Конечно, ей самой было бы гораздо лучше, если бы он ушел, она бы снова стала хозяйкой. В своей комнате, и ей бы не приходилось соблюдать осторожность, чтобы не будить ею, ложась спать или одеваясь по утрам.

Нельзя сказать, что он причинял много беспокойства. Из-за высокой температуры он почти все время спал, просыпался лишь для того, чтобы поесть тушеного мяса и рыбы, которые она готовила для всех. Гастон мыл его и обслуживал его более интимные потребности в качестве дополнительного наказания за то, что отлучился со своего поста. И все-таки само присутствие Лемонье держало всех в постоянном напряжении. Он мог слышать каждое произнесенное слово, если бы потрудился прислушиваться, и, поскольку Пьер настоял, чтобы занавеска, отделявшая пристройку, была все время поднята с одной стороны, мало что можно было утаить от его взгляда. Сирен не удивилась, когда утром на четвертый день Пьер позвал ее сойти на берег.

— До каких пор он будет торчать у нас? Разве больше некому озаботиться нем, ему некуда пойти?

При ярком свете зимнего дня на его обветренном лице обозначились морщины, которых она прежде не замечала. А в глубине голубых глаз застыла тень былой скорби — она видела ее и прежде, но никогда не осмеливалась спросить о ее причине.

— Я не знаю, господин Пьер, — ответила она, обращаясь к нему так, как он сам предложил ей называть себя, когда она впервые появилась у них. — Я могу спросить.

Он пыхнул тростниковой трубкой.

— Мне не жалко места, но это должно же когда-нибудь кончиться.

— Многим из тех, кто приезжает в колонию, некому помочь, когда они больны.

— Для этого существует больница сестер-урсулинок.

В его голосе звучали настойчивость и суровость, заставившие Сирен внимательно посмотреть ему в лицо.

— Чего вы опасаетесь? Вы думаете, те, кто пытался убить его, могут прийти за ним сюда?

— Я думаю, ему следует находиться среди своих и подальше от тебя, милая.

Это выражение привязанности в сочетании все с тем же настойчивым предостережением убеждало. Сирен фыркнула.

— Вы просто помешались на этом.

— И не без оснований.

— Не понимаю!

— Взгляни в зеркало.

Она с улыбкой покачала головой.

— Бедный господин Пьер! Что за судьба — взвалить на себя заботы о чужой дочери, которую подкинули в ваш дом, словно кукушонка.

Его глаза потемнели, он обнял ее за плечи.

— Никакой ты не кукушонок. Кто это сказал? Гастон?

— Незачем говорить, я и так чувствую.

— Не надо. Заботиться о тебе для меня радость.

— Я дал слово твоей матери.

Значит, вот как это было. Ее мать, которая слегла не только из-за лихорадки, подхваченной на корабле, но и от позора, что муж ее попал в ссылку, умерла на руках у Пьера, а отец Сирен в это время где-то бурной попойкой отмечал их благополучное прибытие в колонию.

Сирен никогда толком не понимала, как случилось, что ее отца отправили в Луизиану, но она знала, что только влияние родственников матери спасло его от долговой тюрьмы. Она прекрасно помнила скандалы по поводу того, отправляться ли им с матерью в Новый Свет вместе с ним. Дедушка Сирен, купец, сколотивший свое состояние на торговле мехами в Новой Франции и на склоне лет оставивший ее, вернувшись в Гавр, хотел, чтобы дочь бросила мужа, — пусть плывет один. Тяготы жизни в этой суровой стране свели в могилу его жену, говорил он; он не мог вынести мысль, что его дочь отправится туда, чтобы испытывать такие же лишения, когда он считал, что она наконец-то убережется от них во Франции. Но мать Сирен была непоколебима, она ни за что не позволила бы мужу отправиться в ссылку без своей поддержки. Она давно сделала свой выбор, говорила она, и не отречется от него теперь. Это решение обошлось им дорого — от них отреклись.

Сирен посмотрела на человека, который за прошедшие три года был для нее отцом в гораздо большей мере, чем ее собственный.

— Вы должны хотя бы иногда позволять мне поступать по-своему.

— Здесь у тебя нет такой возможности.

— Я знаю, в колонии существуют только шлюхи, жены и монахини. Я не гожусь, как вы говорите, ни в первые, ни в последние, но ведь вы не подпускаете ко мне мужчин, чтобы я могла стать женой.

— Нет человека, который стоил бы этого.

Аргумент был знакомый. Она вздохнула и, не ответив, отвернулась. Она могла бы сбежать от Бретонов когда угодно, по-настоящему ее не привязывало к ним ничего, кроме долга и, наверное, любви. Но что ее ждало? Она могла бы вступить в связь с каким-нибудь офицером, стать его любовницей, в городе многие женщины так жили. Нет, даже если бы это не было противно ей самой, она бы все равно не смогла. Бретоны разочаровались бы в ней, она не могла так обойтись с ними, ведь у нее не было другой семьи, кроме них.

— А этот Лемонье тем более не стоит, — сурово продолжал Пьер.

Сирен устало пожала плечами.

— Поскольку я сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь обратит на меня внимание, вам нечего беспокоиться.

— Внимание-то он обратит, но не более того пока я жив.

— Вы невыносимы!

— Я знаю мужчин, а ты нет, милая. Теперь пойди и спроси Лемонье, когда он нас оставит.

Рене не спал, когда Сирен вернулась в каюту. Увидев, что он лежит, опираясь на изголовье, и глядит, как она входит, она подумала, мог ли он слышать ее разговор с Пьером Маловероятно, но все же под его взглядом она ощутила неловкость. Она искала предлог, чтобы завести разговор о том, что ей велели, но ничего не приходило в голову. Отойдя к кухонному столу, она вернулась к занятию, которое прервал Пьер, и продолжала крошить хлеб для пудинга.

— Как вы себя чувствуете? спросила она, когда стало уже невозможным хранить молчание.

— Лучше. Я пытаюсь вспоминать. Кажется, это вы меня вытащили из реки?

Он говорил тихо, но достаточно отчетливо и внятно. Впервые он произнес что-то, кроме самых простых и необходимых просьб. Он действительно поправлялся Торжествующая, и радостная улыбка появилась у нее на губах, и она бросила на него быстрый взгляд, прежде чем ответить.

— Лучше сказать выволокла.

— Я бы не сказал, что вы на это способны. Вы не такая крупная женщина.

— Я сильнее, чем кажусь, но боюсь, синяков у вас, наверное, прибавилось.

— Какое это имеет значение в сравнении с тем, что вы сделали для меня? Только странно — до макушки не дотронуться, болит, чуть ли не больше, чем дыра в спине.

Он пробежал пальцами по волосам, сморщившись от боли.

Сирен помедлила и сказала напряженным голосом.

— Боюсь, и это моя вина. Не так легко было найти, за что ухватиться.

Замешательство исчезло с его лица.

— Тогда, пожалуйста, забудьте мои жалобы. Давно уже я никому не был так обязан. Мне трудно найти слова, чтобы поблагодарить вас.

Они смутилась, непонятно почему. Приняв беспечный вид, она высыпала хлебные крошки в кастрюлю, взяла несколько яиц и начала разбивать их одно за другим.

— Не нужно об этом беспокоиться. Я это сделала из-за вашего камзола.

— Моего камзола? — Он был совершенно сбит с толку.

— Я заметила серебряные галуны. Я такими вещами не пользуюсь, но за камзол с таким украшением я могла бы выменять ткань на три новые рубашки — по одной Пьеру, Жану и Гастону — и еще воскресный корсаж себе, а может быть, даже и пару настоящих туфель.

В его глазах медленно засветилась улыбка, пробиваясь серебристым сиянием сквозь серый цвет, словно солнце из-за тучи. С тихим восхищенным смехом он повторил:

— Ради моего камзола.

— Понимаете, я думала, вы были мертвы.

— Да, кажется, понимаю. Я ценю вашу услугу гораздо выше, уверяю вас, но камзол — ваш.

Она подняла на него широко раскрытые глаза.

— О нет, я не могу теперь взять его.

— Почему же?

— Это было бы несправедливо.

— Я дарю его вам в знак благодарности, и вместе с ним все, что вам могло бы на мне понравиться. Хотя было бы чудесно, если бы вы мне оставили брюки.

Он поддразнивал ее. Она снова занялась своим делом, поджав губы.

— Думаю, уж это я могу оставить вам.

— При одном условии.

Она оторвалась от стола.

— Да?

— Вы не должны никому рассказывать, почему помогли мне. Это был бы слишком тяжелый удар для моего самолюбия.

Нетрудно было понять, почему его так любили женщины. Не только потому, что он был высок и красив, а в его низком голосе звучали ласкающие нотки, проникая, кажется, в самую душу. И не только из-за его манеры держаться — хотя, если даже сейчас, когда он лежал с раной в боку, в рубашке и брюках, помятых в тех местах, где она пыталась отмыть кровь, укрытый медвежьей шкурой, побитой молью, он был неотразим, каким же ослепительным он должен был быть здоровый, облаченный в парчу и тонкое полотно. Его улыбка была сердечной, внимание тревожаще пристальным, а в глазах светился огонек понимания, способный легко вскружить женскую головку, но было и еще кое-что. Он обладал бесценным достоинством: умением отнестись к себе с чувством юмора.

Сирен окинула взглядом неказистую каюту, бревенчатые стены с единственным закрытым ставнями окошком; очаг из грязной штукатурки, балки под крышей, увешанные копчеными окороками, связками чеснока, лука и перца и пучками сухих трав; крюки для гамаков, в которых предпочитали спать Бретоны, — привычка, сохранившаяся со времен плавания на разных судах. Временное пристанище, спасенное Пьером и Жаном после того, как оно сослужило свою службу, доставив свиней и крупный скот в них по реке из Иллинойса. Это был дом людей без корней, людей, которые не желали связываться с землей и надрываться, обрабатывая ее. Сирен пыталась представить, что должен думать об этом Лемонье, который, наверное, повидал прекрасно обставленные городские дома и замки. Но это, конечно, не имело никакого значения.

Сирен вытерла выпачканные яйцом пальцы о передник и склонила голову.

— Я не могу обещать, что не скажу, — произнесла она.

— Но почему же?

— Это не в моих интересах.

В его лице появилась настороженность и тут же исчезла.

— А я начинаю опасаться за свои.

— И правильно делаете. Только представьте, сколько я смогу накупить корсажей, если потребую с вас плату за мое молчание?

Он смотрел на нее, и его добродушное выражение медленно уступало место холодной безжалостности. Перемена была поразительной. Наблюдая за ней, Сирен ощутила нараставший гнев. Его чувство юмора не было столь широким, как она воображала. Она взяла маленький кувшин с диким медом и вылила половину его содержимого в смесь яиц и хлеба, потом со стуком поставила кувшин обратно и заговорила.

— Нечего смотреть так, будто вы собираетесь защищать свой кошелек. Это была всего лишь шутка; я бы не опустилась до шантажа.

Он лежал, не спуская с нее глаз. И что же вас удерживает? Я думаю, вы кое-что слыхали о принципах.

— Принципы, — произнес он неторопливо — женщины, которая служит трем мужчинам?

Она подхватила кастрюлю с хлебом, яйцами и медом и уже отвела руку назад, готовясь швырнуть, но вовремя вспомнила, что он ранен. Снова поставив кастрюлю на стол и глубоко вдохнув, она одарила его самой очаровательной улыбкой.

— Четверым.

— Как?

— Вам я тоже служу.

— Вы не спите со мной!

— Как и ни с кем другим! — отрезала она.

Наступила пауза, которую нарушал только звук льющегося в кастрюлю молока и сердитые удары ложкой, которой Сирен размешивала продукты для пудинга.

— Извините, — сказал Рене.

Он вовсе не собирался вдаваться в подробности ее жизни. Просто они приходили ему на память в короткие минуты бодрствования в течение столь долгого времени и поэтому занимали его мысли. Его организм, унаследованный от предков-воинов, был не настолько слаб, как он выказывал, и не всегда он спал, если его глаза были закрыты. Он знал о том, что происходит вокруг него, гораздо больше, чем можно было предположить. Но он не должен был подвергать себя риску из-за любопытства. Это было бы не просто безрассудно, но глупо.

Сирен не смотрела на него.

— Извинить? Сколько угодно.

— Я не привык к женщинам, которые ходят с непокрытой головой или с обнаженными руками.

— Неужели? Я всегда думала, что мужчина должен быть круглым идиотом, чтобы терять голову от одного вида пряди волос или локтя.

— Наверное, так оно и есть. Во всяком случае, я смиренно прошу вас простить меня. Я не имею никакого права спрашивать, как или с кем вы живете. Извините меня.

Эта мольба о прощении звучала слишком вкрадчиво; она бы поклялась, что в ней нет искренности. Но зато можно было выполнить то, что велел ей Пьер.

— Раз вы не одобряете нашей жизни, вам, должно быть, не терпится нас покинуть. Я попрошу месье Пьера позаботиться о носилках, чтобы отправить вас на вашу квартиру.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я могу пройти это расстояние сам, если вы желаете избавиться от меня.

— Дело не в…

— Я оскорбил вас. Это произошло не нарочно, но вполне понятно, что вам, наверное, было неприятно. Разумеется, я избавлю вас от своего присутствия.

Он приподнялся на локте, как будто собирался встать.

— Не двигайтесь!

Сирен обошла стол, потом заколебалась, смущенная тем, как ее расстроил результат собственной уловки.

— Нет, я должен. — Рене приподнялся повыше, потом схватился рукой за бок, позволив гримасе боли исказить лицо. — Я не хочу больше злоупотреблять вашим гостеприимством.

Угрызения совести овладели Сирен. Она быстро подошла к нему и опустилась на одно колено, заставляя его снова лечь.

— Вы опять повредите себе, вот и все. Не будьте же таким гордецом. Конечно, мы вам рады.

Он лег, глядя на нее снизу вверх, но все еще держась за бок.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена.

— Я прощен?

— Да, да! Не делайте глупостей.

Как получилось, что она принялась убеждать этого человека остаться вместо того, чтобы указать ему на дверь? Сирен охватила смутная тревога, но она отбросила ее. Месье Пьеру придется понять, что невозможно избавиться от человека, который так болен. Лемонье ничего не могло от них понадобиться, ничто не удерживало его здесь. И не было никаких причин думать, будто она заметила удовлетворение, мелькнувшее на его лице.

Она вернулась к своему пудингу, посыпала его сверху корицей, поставила кастрюлю в котелок, на четверть наполненный водой, подвесила котелок на крюк над углями, на кирпичах, которыми был выложен очаг, занимавший одну сторону каюты. Закончив с этим, она налила чашку воды и отнесла ее Рене.

Пока он пил, она пододвинула к занавеске трехногий табурет и отрывисто спросила:

— Разве никто не хватится вас, если вы не вернетесь?

— Ни слуга, которого вы привезли с собой из Франции, ни… ни друг?

— Никто.

Он помедлил, глядя на грубую кожаную обувь на ее изящных узких ступнях.

— У вас действительно нет туфель?

— Только мокасины, которые сшила жена Жана — индеанка из племени чокто, и еще, конечно, сабо.

Сабо были деревянными башмаками, которые французские крестьяне носили в грязь и непогоду.

— Его жена?

Она кивнула.

— Она живет со своим племенем. Говорит, Новый Орлеан слишком шумный, и дыма от больших труб. недостаточно, чтобы отпугивать комаров. На самом деле…

— Да? — произнес он, когда она запнулась.

— Я хотела сказать, на самом деле ей нравятся разные мужчины.

— А Жан, он не возражает?

— Он предпочитает разных женщин.

— Тогда все в порядке.

— Да, за исключением… за исключением того, что это не совсем похоже на супружескую жизнь.

— Во Франции очень много точно таких же браков.

— И потому это правильно?

— Это по-человечески.

— В противоположность нечеловеческому, варварскому, так?

Он смотрел на нее затуманенным взором.

— Вы такая…

— Какая? — переспросила она напряженно.

Он не мог объяснить ей, потому что она бы не поняла. Он сомневался, понимает ли сам. Она была похожа на ангела, говорила как куртизанка, обладала рассудительностью клерка. Она готовила, убирала, управлялась с лодкой как вояжер, могла поднять груз вполовину тяжелее собственного веса, и все же у нее были самые нежные руки, какие он знал. Более того, когда он закрывал глаза и прислушивался только к ясным переливам ее голоса, он мог бы поклясться, что слушает принцессу королевской крови. Она была загадкой, Сирен Нольте, загадкой, которая увлекала его, даже завораживала. А так не годилось.

— Вы так чертовски рассудительны, — поспешно ответил он, — и, конечно, правы.

Сирен уперлась локтями в колени, подпирая руками подбородок. Через минуту она спросила:

— Правда, что вы бывали при дворе?

— Да, одно время.

— Расскажите мне о нем.

— Что вы хотите узнать?

— Какой он? Что за человек король? Помпадур действительно такая красивая и образованная, как говорят? Вам там нравилось?

— Двор — это скучный этикет и церемонии, но все равно там интересно, потому что в каждой комнате чувствуется запах власти. Король, как большинство монархов, занят только самим собой, но он человек с некоторыми способностями, если бы его только могли заставить их использовать. Помпадур — прелестное создание, прекрасно разбирается в мебели и туалетах, но ничего не понимает в людях. А что до того, нравилось ли мне там, — иногда да, иногда нет. Это не то место, где я хотел бы провести всю жизнь.

Его откровенность можно было расценивать как комплимент или как доказательство того, насколько ничтожной он считал ее. Сирен нахмурилась.

— Это же измена, месье, разве не так? Я-то думала, все обязаны восхищаться.

— Измена — торговать с англичанами, а не презирать великолепие Версаля.

— Я думала, мы покончили с англичанами на эти четыре месяца, ведь все обсуждают договор в Ахене.

— Мир может быть в Европе, но не здесь.

— У вас хватает времени замечать, что происходит в колонии? Я не ожидала.

Он встретил ее ясный взгляд.

— Я не такой уж придворный щеголь, чтобы не знать о ваших проблемах здесь.

— Наверное, нет, но уверяю вас, что многие, приезжая сюда, не имеют ни малейшего понятия ни о чем и ни капли не беспокоятся.

Главной проблемой была борьба за обширный новый континент, но за ней следовали неприятности помельче, например, постоянные столкновения с индейцами. Годами англичане, проникавшие на запад из Каролины, вооружали и подстрекали чикасо, часть чокто, и другие мелкие южные племена против французов. Французское правительство охотно платило англичанам той же монетой. Прошедшей осенью самый известный предатель из племени чокто на службе у англичан, Красный Мокасин, был убит собственными соплеменниками, когда пытался уладить конфликт. Все было тщетно.

Было много потерь, в последнее время — среди фермеров на побережье, трудолюбивых немцев, которых привез сюда Джон Лоу, продолжавших снабжать Новый Орлеан овощами. Новый Орлеан потерял в схватке с дикарями и своего учителя танцев месье Баби. Но труднее всего было с торговлей.

Торговля с англичанами была запрещена королевским указом и считалась изменой. С другой стороны, благодаря скаредности монарха и продажности французской системы снабжения, товары, которые присылались в колонию, были не только хуже английских по качеству, но и не шли ни в какое сравнение по количеству. Случались времена, когда французы в Луизиане могли остаться без одежды и продовольствия, если бы не торговля с англичанами. К тому же индейцы стали разборчивы. Они предпочитали красные и голубые лимбургские ткани и металлические кастрюли и складные ножи британцев, хотя французский фаянс и бренди уважали больше.

Но если индейцы предпочитали английские товары, значит, они и должны были их получать, потому что меха, которыми расплачивались туземцы, были, несомненно, самым ценным товаром в колонии. Индейские союзники французов поклялись убивать любых торговцев-англичан, но была одна сложность — было трудно добраться до английских судов, которые не пропускались по Миссисипи. Индиго, выращенный в Луизиане, был лучшим в мире, и в Англии на него был большой спрос. Если бы торговцу удалось попасть на английские суда, он мог бы обменять несколько бочонков драгоценного голубого порошка на английские товары; за них он получил бы столько шкур, что мог бы составить состояние или содержать семью весь год. Эти французы называли себя торговцами, но было бы точнее именовать их контрабандистами. Бретоны были представителями этой независимой и отважной породы.

Торговля с англичанами при таких обстоятельствах была, конечно, изменой. Предпринимались усердные попытки пресечь ее, в первую очередь потому, что начальство в поселениях, как правило, обладало исключительным правом на торговлю в своих районах, полученным по протекции или за взятку губернатору или его жене. Но солдаты, которых посылали с этим заданием, обычно были настолько недисциплинированные или неумелые,

что ускользать от них считалось почти забавой. Родившиеся и выросшие в Новом Свете, прожившие большую часть жизни в глуши, Бретоны знали и умели то, что новобранцам и во сне не снилось, этому же они обучили Сирен, которая отправлялась с ними в их опасные предприятия.

— Однако во мне достаточно от щеголя, — произнес Репе, снова привлекая ее внимание, — чтобы пожелать бритву и смену белья, если бы нашелся кто-нибудь, кто мог бы сходить ко мне на квартиру и принести их. Или, на худой конец, я мог бы послать записку мадам Водрей и попросить, чтобы она это устроила.

— Ничего сложного. Я могу это сделать сама.

Сзади раздались шаги. Гастон вошел в каюту с корзинкой, полной свежевычищенной рыбы, и поставил ее на стол. Его голос был сух, а взгляд перебегал то на одного, то на другого, когда, наконец, он спросил:

— Что нужно?

Сирен повторила просьбу Лемонье. Зная, что ей не разрешат пойти в город одной, она добавила:

— Ты же пойдешь со мной, Гастон?

— Не дури. Тебе нельзя идти!

— Не одной, ничего же особенного не будет, если ты пойдешь вместе со мной.

— Ничего особенного? Ты собираешься отправиться на квартиру самого известного распутника во всем Париже, чтобы собрать его личные вещи, а потом выйти с ними на всеобщее обозрение, и не видишь здесь ничего особенного?

— Его же там не будет! — воскликнула Сирен, вскочив в раздражении. — И вряд ли меня может осквернить то, что я принесу ему одежду.

— Вот именно так и будет. Невинной девушке нечего касаться личных вещей мужчины.

— Я все время стираю ваши штаны!

— Это другое дело.

— Ну-ка объясни, почему.

— Отец и дядя Пьер — компаньоны.

— Так значит, мне нужен компаньон, чтобы стирать ваши штаны!

— Ты знаешь, что я имею в виду! — закричал Гастон и побагровел под заинтересованным и ироничным взглядом Рене Лемонье.

— Да, знаю, — согласилась Сирен, сверкая глазами. — Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы я не была невинной! Тогда, может быть, со мной не обращались бы как с пленницей.

— Сирен!

— Это звучит так ужасно? Как бы тебе понравилось, если бы за каждым твоим движением следили с утра до вечера? Если бы ты не мог никуда пойти без разрешения и охраны?

— Мы беспокоимся о тебе, о твоей безопасности.

— Не сомневаюсь, но цена слишком высока.

— Ничего не поделаешь, пока не выйдешь замуж.

— Что, и получу еще одного тюремщика? Не думаю, что это выход.

— Тогда ты должна смириться.

— Должна?

Гастон сочувственно ухмыльнулся.

— А я тем временем принесу все, что требуется.

Сирен кивнула, но в мыслях у нее вертелся простой и дерзкий вопрос: в самом ли деле она должна?

Глава 3

С десятилетнего возраста и до тех пор, пока ее родители не покинули Францию, Сирен воспитывалась в монастыре урсулинок в Кимперле — заведении, возникшем еще в 1652 году. Там ее обучали французскому языку, истории и началам наук, включая арифметику, практическим навыкам, например, как правильно делать уборку, печь, сохранять продукты и ухаживать за садом, и светским искусствам — музыке, танцам и рисованию. Она приезжала в монастырь и уезжала оттуда домой в сопровождении матери, дедушки, который оплачивал ее расходы, и гувернантки. Во время пребывания в монастыре она находилась под присмотром не только сестер-урсулинок, но и своей гувернантки, которая следила за ее комнатой и одеждой, сопровождала ее на экскурсии и поездки домой по выходным.

Сирен в самом деле не могла припомнить, случалось ли ей оставаться совершенно одной, без всякого присмотра.

В монастыре были девочки, завидовавшие тому, что при ней всегда была гувернантка, привычная спутница, заботившаяся о ней. Но даже тогда Сирен раздражали эти ограничения, эти постоянные наставления и замечания, не прекращавшиеся даже в спальне. Ей говорили, что ее готовят к той поре, когда она займет положение обществе и примет ответственность за ведение собственного хозяйства. Упоминалось приданое, которое даст ей дедушка, говорилось о мужчине из знатной богатой семьи, за которого она несомненно выйдет замуж. Она должна была усвоить хорошие манеры и знать настоящее место женщины, чтобы пользоваться этими благами.

Но все это вызывало у нее упорное сопротивление. Она примкнула к группе девочек, обожавших риск: воровать сливы и яблоки из монастырского сада, перебрасываться через стену записками с деревенскими мальчишками или тайком флиртовать с учителем, который приходил к ним вести уроки рисования. Когда проступки открывались, следовало суровое наказание; старшие монахини порицали такие привычки самым строгим образом. И только одна молодая монахиня, сестра Долорес, понимала ее. Сирен до сих пор писала ей время от времени. Она никогда не забывала той беззаботной поры, хотя надежды на богатое приданое и удачный брак рассыпались, когда она с родителями уехала из Франции.

Сирен не жалела об утраченном. Было время, когда она согласилась бы на выбранного для нее мужа, если бы он был молод, недурен собой и занимал приличное положение. Теперь все было иначе. Как она и говорила Гастону, сейчас муж означал для нее не больше, чем еще одна обуза. Иногда она думала о балах, приемах и маскарадах, но, так как ей не пришлось вкусить этих удовольствий, она могла отказаться от них без особых сожалений. Вольте всего она желала свободы, свободы распоряжаться своей жизнью, вырваться на волю и найти свое место. Она знала, что сможет это сделать, занимаясь торговлей.

Она не была здесь новичком. Пьер никогда не считал ее отца надежным компаньоном и поэтому в свои торговые экспедиции всегда брал с собой ее. После второй поездки она начала активно помогать им, подсказывать, кие товары выбирать на обмен и вести учет их количества и стоимости, чтобы Бретонов не надували. Пьер и Жан обладали обширными познаниями по части мехов и их ценности, могли производить в уме сложные расчеты, но, как и большинство людей, выросших в дебрях Новой Франции, едва умели читать, а писать — и того меньше. В знак уважения к ее познаниям и свидетельства, что они ценят ее помощь, Пьер год назад подарил ей несколько фунтов индиго, на которые она выменяла у англичан стеклярус, гребни, полированные зеркальца из стали и маленькие железные котелки. Потом она продала их индеанкам в поселке чокто за расшитую кожаную одежду, плетеные корзинки и несколько небольших шкур. Наконец за них она выручила на городском рынке порядочную сумму, достаточную, чтобы купить в два раза больше индиго, чем дал ей Пьер.

Ее деятельность не осталась незамеченной. Приятели Пьера и Жана из среды контрабандистов, с кем они лили и играли в пивной при дороге, смеялись над ними и поддразнивали двух мужчин, божась, что» ими руководит женщина-контрабандистка. Пьер и Жан молча улыбались, пожимали плечами и потряхивали кошельками, где звенели лишние монеты, которые она помогла им получить.

Но ее коммерции мешало то, что, торгуясь, она должна была всегда иметь при себе одного из Бретонов, происходило ли это в лагере англичан, в индейских становищах или в городе. Индейским женщинам это казалось особенно забавным, они всегда интересовались, что за ценности она прячет при себе или какое она совершила преступление, что за ней должны так строго следить. Сирен не видела в этом ничего забавного.

Зато теперь она знала способ, как избавиться от такой защиты. Гастон дал ей ключ. Невинная, вот как он назвал ее. В конце концов, они все защищали, видимо, именно ее невинность. Если бы она перестала быть девственницей, незачем стало бы так волноваться. Как это просто.

Избавиться от причинявшей столько неудобств девственности было не так просто. Если ни одного мужчину не подпускали к ней, потому что она была девушкой, то верно и то, что ей пришлось бы оставаться девушкой, потому что к ней не подпускали ни одного мужчину.

Исключением были только сами Бретоны. Нечего и говорить, что любой из них позволил бы совратить себя, но она отбросила эту мысль еще прежде, чем она пришла ей в голову. Даже если бы братья не были настолько старше нее, в этом все же было что-то неестественное, скорее всего, оттого, что она так долго прожила у них. Гастон мог бы больше подойти ей по возрасту, но она столько ссорилась, работала и играла вместе с ним, что он сделался для нее больше братом, чем возможным любовником.

Конечно, идеальным кандидатом был Гене Лемонье. По многим причинам — его возраст, репутация развратника, то, что он был под рукой, — но, к сожалению, это было невозможно. Если бы она и нашла способ остаться с ним наедине на достаточное время, он был еще слишком слаб для такого дела.

Впрочем, это неважно. Несмотря на то, что эта мысль приносила иллюзию самостоятельности, и на странный жар, охватывавший ее при мысли о том, чтобы обратиться к Лемонье за таким одолжением, она прекрасно понимала, что никогда на это не осмелится. Решение, возможно, и выполнимо, но уж очень оно дерзкое. Должен быть какой-то иной путь добиться независимости.

От этой мысли уже нельзя было отделаться. Она засела в потаенном уголке сознания Сирен, служа ей тайным развлечением до конца дня. Она снова всплывала, когда ей случалось взглянуть на свою крохотную комнату и на лежащего в ней мужчину, и когда Бретоны отправились в город на несколько часов, оставив Гастона на страже. Она опять возникла, когда Сирен стала готовиться ко сну. Обычно она грела воду и купалась, уединившись в своем закутке. Поскольку это стало невозможным с тех пор, как Лемонье пришел в себя, ей приходилось довольствоваться торопливым ополаскиванием на затемненной палубе, зачерпывая воду из реки. Возвратясь в каюту, она согревалась перед угасавшим очагом, пока Бретоны подвешивали себе гамаки и стелили постели. Когда Пьер выбил свою трубку — верный знак, что он собирается засыпать, она пошла к себе.

Рене Лемонье лежал, наблюдая за ней при отблесках огня, когда она вошла и опустила занавеску. Она быстро взглянула на него и сняла с крючка ветхое платье, служившее ей вместо ночной рубашки. В тесной каморке было темно, но она различала слабый блеск его глаз.

— Я должна попросить вас отвернуться, — сказала она с затаенным удовольствием, подумав о разнице между скромностью ее просьбы и теми планами, которые она лелеяла только что.

— Конечно.

Рене повиновался. Это казалось самым разумным, учитывая близость се покровителей за занавеской. Наблюдать за ней превращалось в удовольствие, от которого, как он обнаруживал, ему было все труднее отказаться. Она видела в нем мужчину, он знал это; недаром же она попросила его отвернуться. В то же время в ее поведении не было и намека на лукавое кокетство или нервный трепет, которые обычно вызывала его репутация. Видимо, так было оттого, что она просто в некотором отношении привыкла к мужчинам, как редко доводится молодой женщине. Или, может быть, она не чувствовала угрозы с его стороны, пока он зависел от нее.

Сирен быстро выскользнула из одежды и через голову натянула старое платье. Она завернулась в свое одеяло из стеганой бизоньей шкуры и, перешагнув через Лемонье, забралась в свой гамак и улеглась.

На судне воцарилась тишина, которую нарушал только мягкий мерный плеск воды да изредка скрип швартовых. Из каюты раздалось безмятежное похрапывание. По крайней мере двое из Бретонов заснули. Под ее гамаком на своей лежанке ворочался Лемонье.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила она шепотом. — Вам что-нибудь нужно?

Чистый каприз заставил Рене шепнуть в ответ хриплым, возбуждающим тоном:

— Что это у вас на уме?

— Еще одно одеяло? Пить?

— Значит, он ошибся.

— Нет, ничего не нужно. Спасибо.

— Наверное, вы не привыкли ложиться так рано, как мы?

Он подумал, сколько долгих вечеров он провел, изнывая от скуки, в ожидании минуты, когда королю заблагорассудится покинуть бал, чтобы и самому удалиться; бесконечную череду балов и банкетов, где видишь одни и те же скучные лица и слышишь одни и те же дурацкие жалобы и непристойные истории.

— Я не испытываю неудобства.

— В данный момент?

— Совершенно верно.

Ложась спать, Сирен забыла снова поднять занавеску, — так она делала с тех пор, как у них появился Лемонье, хотя обычно задергивала ее, создавая иллюзию уединения. Это перешептывание в крошечном отгороженном пространстве рождало ощущение тесной близости Тайный трепет возбуждения от сознания того, что она совершает нечто недозволенное, пробежал по ее жилам.

Она понимала, что это связано и с той предполагаемой ролью, которую она отводила Рене Лемонье для обретения своей свободы. С самого начала ее не покидало ощущение необычности происходящего того, что он лежит на полу под ее гамаком, но никогда прежде ей не приходило в голову, что если бы она повернулась и опустила руку, то могла бы дотронуться до него. Ее не покидала мысль о том, что если бы он приподнялся, то мог бы через ткань гамака провести рукой по изгибам ее тела. Сейчас, конечно, не было никакого смысла думать об этом; и все же вызванные воображением картины странно завораживали. Отделаться от них было нелегко.

На дороге за дамбой остановился экипаж. Лакей в атласной ливрее и завитом парике соскочил и бросился открывать дверцу. Оттуда вышла уже немолодая дама с высоко зачесанными волосами, покрытыми маленьким, отделанным кружевами чепцом а lа Раrisiennе. Ее нижние юбки из зеленой парчи доходили до лодыжек, сверху на них была надета распашная юбка, искусно уложенная буфами и оборками, из золотой парчи, расшитой зеленым. Верхняя юбка венчалась таким же лифом. Плечи окутывало фишю из кисеи, скрепленное большим изумрудом. Ее лодыжки обтягивали белые шелковые чулки, а на ногах красовались зеленые шелковые туфли на французском каблуке. И не будь кареты, этого первого в колонии экипажа на четырех колесах, заставляющего каждого поселенца, хоть чуть считающего себя знатным, заказывать в Париже нечто подобное, — покрой и экстравагантность одежды этой женщины выдавали жену губернатора, маркизу де Бодрей.

К тому времени, как лакей провел мадам Водрей по сходням на лодку, Сирен, торопливо отыскав чистый передник и поправив заплетенные волосы, стояла на передней палубе между Пьером и Жаном. Повинуясь короткому приказанию своей госпожи, лакей вернулся к карете. Дама обратилась к Пьеру:

— Вы, кажется, месье Бретон?

Пьер поклонился самым учтивым образом.

— Совершенно верно, мадам. А это мой брат Жан и моя подопечная, мадемуазель Нольте.

Сирен, приседая в реверансе, не могла удержаться, чтобы с изумлением не взглянуть на него. Она и не представляла, что он может держаться так учтиво.

Мадам Водрей ответила снисходительным кивком.

— Прелестно. Я полагаю, мадемуазель, это ваше вмешательство спасло жизнь господину Лемонье. Его друзья признательны вам.

— Не стоит, это пустяк. Если вы соблаговолите войти, Я уверена, он будет счастлив видеть вас.

— Как мило, — пробормотала маркиза, но сухость ее тона показывала, что ничего другого она и не собиралась делать. Она вздернула бровь при взгляде на непокрытую голову Сирен, проходя в каюту. Войдя, она остановилась, и ее брови поползли еще выше при виде спартанской обстановки и Рене, лежащего на постели.

Сирен сама не знала, чего она ожидала; но ее поразила досада, которую она уловила на лице Лемонье, когда тот смотрел на входившую губернаторшу. Секунду спустя она уже сомневалась, не привиделось ли это ей, а он улыбался и приветствовал посетительницу небрежным подобием поклона, приподнявшись на локте и умоляя простить его за то, что он не в состоянии встать.

— Рене, mon сher, какое счастье видеть вас в добром здравии, — объявила губернаторша. — Я опасалась худшего, когда вы сообщили, что останетесь здесь.

Раздражение снова мелькнуло и исчезло. Он откинул ничем не скрепленные темные волны волос с лица.

— Мне жаль, что причинил столько беспокойства. Простите меня.

— Да, разумеется. Всегда прощаю, вы же знаете.

Мадам Бодрей огляделась, ища стул. Когда Сирен принесла табуретку, женщина очень осторожно опустилась на нее. Табуретка заскрипела под ее тяжестью. Маркизе не нужны были фижмы. Она была женщиной упитанной, с ямочками на белых руках и вторым подбородком над короткой шеей. Глаза были большие и привлекательные, но рот очень маленький, и сейчас она недовольно поджала губы, обернувшись к Сирен.

Подчиняясь ее кивку, Сирен торопливо проговорила:

— Вы, конечно, хотите поговорить с месье Лемонье наедине, мадам. Пожалуйста, извините нас.

Она направилась к Пьеру и Жану, которые стояли в дверях, готовые уйти.

— Сирен, подождите, — окликнул ее Рене. — В этом нет необходимости. Мне будет приятно, если вы останетесь.

Она с удивлением обернулась. Впервые он назвал, ее по имени, а не более официально — «мадемуазель», и впервые он говорил с ней с такой теплотой. Она посмотрела на него вопросительно. Он сделал вид, что не заметил, но указал ей на другой табурет.

— Я начинаю понимать, что удерживает вас здесь, — сказала мадам Водрей.

— Правда? — мягко отозвался Лемонье, глядя на Сирен.

— Мне бы следовало знать, что здесь замешана женщина. С вами иначе и быть не могло.

Тут он посмотрел на нее.

— Как мало вы меня знаете.

— Достаточно!

Сирен, приведенная в страшное замешательство скрытым значением ее слов и странным поведением Рене, и будучи не в состоянии решить, уйти ли ей вместе с Бретонами или остаться, запротестовала.

— Уверяю вас, он находится здесь только из-за своих ран.

— О, без сомнения, — ответила губернаторша, бросив взгляд в ее сторону. — Ну что, проказник, мы без вас скучали.

— Вы слишком добры, но я бы не находил себе места, если бы думал иначе.

— Когда вы вернетесь?

— Это зависит от многих обстоятельств, — ответ был правдоподобным, а фраза — вежливой.

— Понятно, — сказала мадам Водрей и снова бросила взгляд в сторону Сирен.

— Я, может быть, захочу стать вояжером.

— В самом деле?

— Теперь, когда я здесь, в колонии, должен же я чем-нибудь, заняться.

— Ваша семья, несомненно…

Несомненно, но жизнь на содержании меня не привлекает. Кроме того, я никогда не любил безделья

— Здесь большинство людей ничего другого не желают. Зачем же вам отличаться от них?

— Мой каприз, не так ли? Но я очень хочу побольше узнать об этой дикой земле и о том, что здесь происходит, понять возможности этого места.

Мадам Водрей долго молчала, нахмурившись. Наконец она сказала:

— Я начинаю понимать.

— И даете мне свое благословение?

— Разве я могу отказаться? Но будьте осторожны, ведь вы такое ценное дополнение к нашему обществу.

— Я всегда осторожен.

— А вот в этом я осмелюсь усомниться! Если бы вы действительно были осторожны, вы бы сейчас не лежали здесь на полу.

— Возразить нечего, — признал он с раскаянием, обаятельно улыбнувшись, — и с вашей стороны жестоко напоминать мне об этом.

— Я никогда не бываю жестокой, а только откровенной. И требую той же искренности от других.

Он поклонился. — Вы ее получите.

— Сомневаюсь. — Жена губернатора встала.-Я должна идти. У меня в карете чемодан из вашей квартиры и еще некоторые мелочи, если вы их примете.

— С удовольствием.

— Тогда я буду надеяться скоро вас увидеть.

Последовало еще несколько прощальных фраз, еще немного шуток. Лакей принес чемодан с одеждой, корзину с вином, сыром и засахаренными фруктами и еще одну — с разными мелочами. Наконец маркиза отбыла, и стук ее кареты по дороге в город затих.

Сирен распаковала корзины. Она кинула Рене мягкую подушку, он подхватил ее и пристроил себе под голову. Потом она откупорила бутылку вина, налила немного в красивый хрустальный бокал, взятый из корзины, отнесла и поставила на пол рядом с его ложем.

— Вы не выпьете со мной? — спросил он.

— Сейчас мне не хочется.

Он взял бокал и, глядя на Сирен, пил густую багровую жидкость, наслаждаясь ее ароматом.

— Вы сердитесь на меня?

— Я недостаточно вас понимаю, чтобы сердиться.

— Значит, вы обиделись?

Она повернулась и посмотрела ему в лицо.

— Зачем вы это сделали? Зачем намекали, что находитесь здесь из-за меня?

— Вы не признаете, что причина в вас?

По ее скулам разлился очаровательный румянец, вызывавший непреодолимое желание увидеть, как он станет еще сильнее.

— Я не замечала ничего подобного.

Такое самообладание стоило вознаградить объяснением, более близким к истине. Он отбросил уловки.

— Вы правы. Это был предлог, который маркиза приняла без особых вопросов, учитывая мое предосудительное прошлое. Поскольку я вовсе не желал, чтобы меня перенесли в город и поместили в доме губернатора под неусыпный надзор его супруги, я и воспользовался вами. Если вас это смутило, я приношу извинения.

— Мне кажется, ваши раны должны были послужить достаточным предлогом, чтобы не беспокоить вас.

— Два дня назад, может быть, и послужили бы.

В его глазах вспыхнули искорки смеха. Сирен придвинулась ближе, чтобы лучше видеть их.

— Вы хотите сказать, что… поправились?

— Не совсем, нет, но я чувствую себя лучше, чем кажется.

Чтобы подтвердить свои слова, он отставил бокал без видимого усилия приподнялся и сел, опираясь только на одну руку, вторая же спокойно лежала на согнутой ноге.

— Но тогда зачем? — резко спросила Сирен. Ей показалось невежливым заставлять его смотреть на нее снизу вверх и она опустилась перед ним на одно колено. Он пожал плечами.

— Причуда. Может быть, мне хотелось остаться. Возможно, я все-таки буду вояжером.

Улыбка тронула ее губы.

— Это непростой хлеб.

Он улыбнулся в ответ.

— Может оказаться, что и я не прост.

Она внимательно изучала суровые черты его загорелого до бронзы лица, твердый взгляд серых глаз. Наконец она проговорила:

— Вполне может оказаться и так.

— Вот это признание. — Он произнес это тихо, сводной рукой взял ее руку и поднес к своим губам.

Дверь каюты позади них с треском распахнулась. На пороге стоял Пьер, за ним — Жан и Гастон.

— Мадам Водрей была права, — прорычал Пьер.

Он метнулся вперед. Сирен вскрикнула, когда сильный удар в плечо отбросил Рене назад, и у него вырвался вздох от боли и удивления. Дюжий вояжер и его брат набросились на раненого. Рене увернулся и поднялся на ноги, опираясь на одну руку, которая запуталась в качающемся гамаке. Отскочив в угол, он пригнулся и замер в ожидании. У него в руках оказался кусок цепи с болтавшимся на конце капканом, он натянул его так, что заскрипели звенья.

— Перестаньте! Перестаньте! — пронзительно закричала Сирен, кинувшись к Пьеру и Жану, ухватив их за рубашки и отталкивая. Они замерли на полпути, увидев, чем защищается Рене. Сирен испытала облегчение, кровь прихлынула к голове, ей стало жарко, и в то же время дрожь охватила ее, когда она встала между Рене Лемонье и братьями.

Она повернулась к ним, считавшим, что защищают ее.

— Вы соображаете, что делаете?

— Даем ему урок хороших манер, милая, — сказал Пьер. — По собственному признанию мадам Водрей, они ему необходимы.

— Но что же она сказала?

— Что твоя улыбка, видимо, и есть лекарство, которое ему требуется.

— И это все?

— Этого достаточно.

— Достаточно для убийства? У него может снова пойти кровь, даже сейчас.

Пьер Бретон рассматривал человека в углу.

— На мой взгляд, он вполне хорошо себя чувствует.

Так оно и было, хотя он упал на одно колено, а его лицо побледнело. Сирен сказала:

— Вы получите по заслугам, если его выздоровление затянется хотя бы наполовину.

Было ясно, что эти двое не учитывали такой вероятности. И сейчас они не собирались принимать ее во внимание.

— Человек, который смог встать на ноги, чтобы драться, сможет встать, чтобы уйти. — В голосе Пьера звенела сталь.

— Если у него открылась рана на спине, ему потребуется по крайней мере еще одна неделя покоя.

— Еще один день, милая, ну два. Не больше.

Она не принимала такой ультиматум. Резко отвернувшись от старшего Бретона так, что взметнулись юбки, она подала Рене руку. Пока Бретоны были рядом, он едва опирался на нее, но когда они ушли, кроме Гастона, — тот лишь отошел к табурету возле очага, — он позволил ей усадить себя на одеяло из медвежьей шкуры и осмотреть раны.

Она присела перед ним на колени, вытянула рубашку из брюк. Он поднял руки, она стащила ее через голову. Снимая рубашку, она встретилась с его взглядом, живым и оценивающим, устремленным ей прямо в лицо.

— Женщины меня и раньше раздевали, — сказал он, — но никогда ни одна не защищала и не спасала меня.

Руки вдруг перестали слушаться ее, когда она попыталась вывернуть его рубашку.

— Просто защитный инстинкт. Мне жаль, что это оказалось необходимо.

— Я вам не птенчик и не ребенок.

— Вы ранены.

— И этого достаточно?

В ее глазах заплясали золотистые огоньки, и уголки губ приподнялись.

— И мне обещан ваш камзол.

— Да, — произнес он. — Я чуть не забыл.

— Прошу вас, не забудьте. Я рассчитываю на ваше обещание.

Он был так близко. Она могла разглядеть в его бровях отдельные черные волоски, похожие на маленькие изогнутые струны, ложившиеся ровными блестящими дугами; едва заметный шрам над глазом; четкие, словно вырезанные, линии рта и пробивавшуюся черную бороду. Она ощущала тепло его тела и чистый мужской запах. Он сидел неподвижно, но в этой неподвижности угадывалась такая сила, такая спокойная уверенность, которые окутывали Сирен точно облаком.

Он повернулся к ней спиной и замер. Она с трудом заставила себя прикоснуться к нему, ощупать повязку у него на груди, разглаживая пальцами края, проверяя, не ослабла ли она от его резких движений. Она придвинулась ближе, осторожно трогая толстую прокладку, закрывавшую неровную рану у него на боку.

Она вздохнула. От прикосновения на ткани расплылось красное пятно.

— Идиоты несчастные! — воскликнула она.

— Кровь идет? — спросил он через плечо.

— Они могли бы вас угробить, если бы добрались! — Она оторвала кусок полотна, сложила его в повязку, чтобы наложить на рану. — И все из-за пустяка. Из-за ерунды! Они сумасшедшие, все трое. Они думают, что каждый мужчина, который посмотрит на меня, возьмет меня силой, если они не вмешаются. Они оберегают мою девственность каждую секунду, будто это какая-то драгоценность. Это невыносимо!

— Вашу девственность. — Слова звучали нерешительно, как будто он сомневался в их значении. Они были произнесены тихо, потому что Гастон был рядом, а голоса братьев доносились с дамбы.

Она метнула на него испепеляющий взгляд.

— А как вы думали, что они охраняют? Мою благосклонность?

Такая мысль приходила ему в голову, хотя, по-видимому, высказывать ее было еще не время. Против этой мысли говорило лишь то, что с момента его появления она спала одна.

— Ведь вы как раз так и думали, правда? Я могла бы догадаться, ожидать этого от такого человека, как вы!

— Как я?

— Едва ли такой отъявленный распутник поймет это иначе. — Ее голос обжигал презрением.

— Вы ничего об этом не знаете.

— Я знаю достаточно. Вы человек, опытный в любви, и разбираетесь в женщинах. Для вас это все игра, большая охота — приятные минуты, хитрые уловки, сорванные поцелуи и дерзкие ласки. Но даже от таких людей, как вы, есть польза. Если бы вы не были ранены и ослаблены, я бы позволила вам научить…

Она запнулась, ужаснувшись тому, что едва не произнесла.

Он повернул голову и глянул на нее через плечо, грудь его вдруг напряглась совсем не от повязки, которую она накладывала.

— Вы бы что?

Ее широко открытые глаза встретили его взгляд, и густой румянец залил ее лицо до самых корней волос. Она склонилась к своей работе, но пальцы у нее дрожали. — Ничего.

— Не думаю, что мне следует этому верить.

— Я… я была раздражена и не подумала. Давайте забудем об этом.

— Вы собирались говорить о какой-то услуге, которую я мог бы оказать вам, если бы был в состоянии. Разве нет?

— Нет! — воскликнула она, пораженная его проницательностью.

— А я думаю, что да. Мне доставила бы огромное удовольствие возможность как-то отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Скажите же, как?

Кровотечение не было опасным; повязка, которую она наложила, видимо, остановила его. Она снова забинтовала его и подоткнула концы ткани, потом отстранилась, собираясь вставать.

— Не нужно никакой благодарности.

Его пальцы мягко и решительно сомкнулись на ее запястье.

— Это нужно мне. Говорите.

Его тихий чарующий голос как будто проникал в самую глубину ее души. Взгляд серых глаз завораживал, добиваясь ответа. Решительность, с которой он удерживал ее, возбудила в ней трепетное предчувствие и

смутное волнение. Она поняла, что ей хочется довериться ему; казалось, что это так важно. Она облизнула губы.

— Я просто думала, вот, я все время под надзором, меня так неусыпно стерегут. Иногда мне безумно хочется освободиться от этого. И, мне кажется, такое пристальное наблюдение не потребовалось бы, если бы я больше не была… девственницей.

Догадываться, что она имеет в виду, — это было одно, но услышать это — совсем другое. Он долго не мог вздохнуть, утратил способность соображать и наконец выдавил из себя:

— Вы понимаете, что вы говорите?

— Да. И понимаю, что это невозможно.

— Ошибаетесь. Нет никаких препятствий, по крайней мере, с моей точки зрения.

У нее заколотилось сердце.

— Вы хотите сказать, что были бы способны на это.

— Для этого не требуется особой силы, — мягко заметил он.

Она сглотнула тугой ком, как будто застрявший у нее в горле.

— Понятно.

— Все, что требуется, — желание, время и уединение, и еще немного решительности.

— А если бы все это было, вы бы согласились?

Необходимость спрашивать была унизительной. Почему же она не подумала заранее, как это будет? Потому что на самом деле она никогда не рассчитывала обсуждать эту тему. Она могла отказаться от своих слов, могла сказать, что передумала, но что-то внутри нее не позволяло ей пойти на попятный. Стремление узнать, что он сделает, что он скажет, было слишком сильным.

Рейс смотрел на нее со страхом и надеждой и смутным отвращением к самому себе. Он ощущал быстрое неровное биение пульса у нее на запястье, и вызвавшее его смятение чувств тревожило и возбуждало его. Отказаться от этой неожиданной возможности было немыслимо; она слишком хорошо подходила для его целей, чтобы пренебречь ею, даже если бы предложение не было таким невероятно соблазнительным. Впервые он получил бы вознаграждение за дурную славу, которой так усердно добивался. Однако он был не настолько бессовестным, чтобы обмануть свою благодетельницу и не попытаться образумить ее, объяснив, чего ей это может стоить.

— Вы уверены, что хотите этого?

Сомнение, которое она уловила в его голосе, вызвало в ней волну раздражения, особенно оттого, что он верно угадал ее чувства.

— Конечно, не уверена, — отрезала она. — Какая женщина вообще может быть уверена в такой ситуации? Но Бретоны зашли слишком далеко. Нельзя же бросаться на каждого, кто мне улыбнется. Надо что-то делать.

— Похоже, что так.

Она постаралась вложить в свои слова убежденность, которой не чувствовала.

— Я не из тех жеманных монастырских барышень, которые готовы подразнить и сбежать; все это совершенно другое. Но если вы не захотите ввязываться, это, разумеется, ваше право.

Он быстро остановил ее:

— Я так не говорил.

Если… если бы мы договорились, это не повлекло бы никаких обязательств. Я больше ничего не потребую, уверяю вас. Вам нечего опасаться, что мне захочется заставить вас отвечать за последствия или попытаться каким-то образом связать вас.

— В самом деле? — Намек на то, что он нужен ей только для намеченной цели, привел его в замешательство. Прежде именно он всегда давал ясно понять, что не будет считать себя связанным. Такая смена ролей могла бы нанести удар его самолюбию, если бы не комизм ситуации.

— Ничего смешного, — проговорила она сквозь зубы, заметив в его глазах удовольствие.

— Да-да, — согласился он полным обещания голосом. — Просто интересно. Не могу припомнить, когда я был так увлечен или так польщен. Сherie, я бесспорно к вашим услугам. Располагайте мной, как хотите.

Предложение было необычайно щедрым, она прекрасно это сознавала и была немало поражена таким великодушием. Она в сомнении смотрела на него.

— Я не хотела бы воспользоваться вашей слабостью.

— Я прошу вас сделать это.

— И мне было бы неприятно думать, что я могла бы причинить вам вред.

Он напряг мышцы лица, чтобы сохранить серьезное выражение.

— Будьте уверены, я от этого даже не вздрогну.

— Она понизила голос почти до шепота:

— Говорят, женщине бывает больно.

— Есть способы уменьшить эту боль, и я ручаюсь, что использую их и покажу вам путь к наслаждению.

Гастон зашевелился в другой комнате:

— О чем вы там шепчетесь?

Его вопрос прозвучал напоминанием. Внезапно решившись, Сирен подняла голову.

— Тогда я принимаю ваше обещание, ведь я не могу ожидать, что когда-нибудь мне предложат больше.

Рене встретил ее ясный взгляд с чувством, похожим на раскаяние. Желание смеяться пропало.

— Этого слишком мало, — сказал он, — гораздо меньше, чем вы заслуживаете. Я бы очень хотел, чтобы было больше.


Трудность, с которой они столкнулись, заключалась в том, как найти способ достигнуть, цели за оставшееся время. Два дня. Через два дня Рене Лемонье должен уйти. Бесполезно было бы упрашивать Пьера и Жана, ссылаться на желание Лемонье изучить их дело, стать вояжером, если даже он упомянул об этом всерьез, в чем Сирен вовсе не была уверена. Подозрения Бретонов насчет него, поначалу неуверенные, были доведены до предела теми знаками внимания, которые они видели. Весь остаток дня кто-то из них все время ходил туда-сюда, вычищая и смазывая капканы на передней палубе или торчал со своими приятелями возле сходней.

Под вечер они еще приняли груз из двадцати бочонков индиго. Вид пузатых, испачканных голубым бочек с бросающимися в глаза надписями «мука» во многом объяснял, почему последнюю неделю братья допоздна засиживались в пивной. Должно быть, они торговались с плантатором. Цена на индиго с недавних пор выросла. Появились известия о том, что за доставку индиго в английские порты должны платить с целью поддержать производство красителя в английской колонии Каролина. Однако в результате увеличилась бы и ценность индиго, которое выращивали в Луизиане.

Выяснились и причины — по крайней мере, одна из них — растущей раздражительности и вспыльчивости Бретонов, которые замечала Сирен в последние дни. Пока Лемонье оставался у них, они не могли планировать торговую экспедицию, о которой свидетельствовали бочки с индиго, не могли даже упоминать об этом, но тем более они не могли отказаться от экспедиции. И в довершение всего, благодаря присутствию Лемонье, им пришлось тайком переправлять краску на борт собственной лодки и прятать ее под парусиной.

Прибытие партии индиго в момент, когда они полностью перестали доверять Лемонье, привело к тому, что с наступлением вечера братья даже не пытались отлучиться в пивную, а болтались в каюте, перекидываясь шутками, обмениваясь новостями и сплетнями, мешая Сирен, готовившей блюдо из рыбы, креветок и трав в коричневом соусе, которое подавалось с рисом, медленно кипевшем в черном железном горшке.

Когда ужин был съеден и мужчины принесли Сирен мыть свои деревянные миски и ложки, она спросила:

— Разве вам не хочется выпить? Мне кажется, я слышу музыку в пивной.

— Сегодня и вода сойдет, сheriе, — ответил Пьер.

Жан посмеивался, лежа на медвежьей шкуре перед очагом и подбирая мелодию на концертине:

— Она всегда сойдет, если у человека в карманах пусто.

Она сумела бы отослать Гастона с каким-нибудь поручением, но невозможно было избавиться сразу от троих, не вызвав подозрений. Обменявшись взглядами с Рене Лемонье, который лежал, приподнявшись на локте, Сирен удрученно улыбнулась ему и чуть заметно пожала плечами.

Этой ночью ее совращение не состоится. Она не знала, радоваться или огорчаться.

Глава 4

На следующий день Сирен отправилась в город на рынок. Для такой торговой вылазки было много оснований. Ей нужно было пополнить запасы еды, к тому же она старалась теперь готовить как можно лучше, пока Рене был способен оценить ее усилия. Кроме того, необходимо было проверить, что имеется в продаже, и начинать запасаться для экспедиции к англичанам, в которую собирались Бретоны. Но больше всего ей надо было хотя бы на часок вырваться из каюты.

Она почти не покидала судно с тех пор, как вытащила Рене Лемонье из реки, и это заточение становилось тягостным. И все же главная причина состояла не в том. Заключив соглашение с этим повесой, она стала невероятно застенчивой. Она ощущала на себе его взгляд, куда бы ни пошла, — в тесной каюте укрыться от него было невозможно. Может быть, это был всего лишь плод ее возбужденного воображения, но ей чудилось, что его глаза смотрят требовательно, нетерпеливо, как будто он страстно жаждет заявить на нее свои права. Под таким взглядом она двигалась все более неловко, ее обычное спокойствие и уравновешенность исчезли. Она вдруг стала косноязычной и бестолковой. Больше того, с сегодняшнего утра у нее появилась странная манера вспыхивать, встречаясь с ним взглядом. И это ей не нравилось. Совершенно не нравилось.

Гастон неторопливо шагал рядом с Сирен, нес ее корзинку и насвистывал сквозь зубы. Их сабо глухо шлепали по грязи. День был хмурый, холодный ветер трепал концы платка на шее Гастона и мял края простого полотняного чепца, который Сирен надевала на выход. Ветер устало шелестел среди деревьев вдоль дороги, их ветки облепили черные дрозды, они пронзительно кричали и бранились, бросались вниз, к земле, и снова взлетали, похожие на кружащуюся осеннюю листву глянцево-черного цвета. Вверху, над головой, стая уток, слишком многочисленная, чтобы ее можно было сосчитать, летела неровным клином. С опушки леса выглядывала дикая кошка с куцым хвостом, она зашипела и бросилась прочь при приближении людей.

Кошка была не опасна, коль скоро она убежала. Сирен и Гастон едва обратили на нее внимание.

Сирен бросила взгляд на коренастого юношу, который шел рядом с ней.

— Гастон, ты когда-нибудь думал о том, чтобы уйти от отца и дяди, жить самостоятельно?

Он перестал свистеть и недоверчиво уставился на нее.

— С чего мне это делать?

— Ты уже взрослый. Мог бы быть сам себе хозяин, делать, что захочешь.

— Я и сейчас делаю, что хочу.

Это было верно.

— Но разве ты никогда не думал сделать что-нибудь для себя, для своего будущего?

— Что, какой-нибудь дом?

— Дом, земля, поместье.

— Может быть, когда женюсь. Не знаю. Мне нравится торговать, жить на судне. Заимеешь землю — значит, должен расчищать ее, возделывать, ухаживать за посевами, а это тяжелая работа. Зачем связываться, если для добывания денег есть способы полегче?

— Опасные способы.

— А ты считаешь, земледелие неопасно? Ураганы и наводнения, змеи и дикие звери в лесах, не говоря уже о набегах индейцев? — Он пожал плечами и нарочито беззаботным тоном добавил:

— Жить вообще опасно. А мы можем только вы брать, что предпочесть.

Он явно не чувствовал ее недовольства, не понимал ее досады. Сирен не стала продолжать разговор, а вместо этого начала расспрашивать про его последнюю победу — верный способ отвлечься.

Новый Орлеан, выстроенный на возвышенности, ближайшей к тому месту, где Миссисипи впадала в Мексиканский залив, поднялся над топями и болотами более чем за сотню миль от глубоких морских вод. Занимавший узкую полоску земли шириной в полторы лиги вдоль широкой излучины реки, теснимый густым лесом, город снова развивался после многих лет застоя и даже упадка. Причиной отчасти послужили невесты, прибывавшие из метрополии, но также и присутствие маркиза де Водрей-Каваньяля; при нем колония несколько утратила облик сонного царства, возбудив интерес к капиталовложениям.

Улицы были проложены с военной точностью, образуя кварталы, именовавшиеся островками благодаря канавам, которые копали для осушения; через каждую на перекрестках были переброшены мостки. Дома строились по-разному: некоторые сооружали из бруса и покрывали тростником; у других крыши были настелены из кипарисовой дранки, а стены сделаны из перекрещенных стоек, проложенных смесью из ила и оленьего волоса или серого мха под названием «борода капуцина», или еще выкладывались из кирпича известным способом «кирпич между стоек». Было даже несколько домов более состоятельных горожан, где полы имели два слоя: сначала из кирпича, а сверху обшиты досками. Кое-где поблескивали немногочисленные стеклянные окна, но большинство оконных проемов просто прикрывалось ставнями или промасленной бумагой, или тонко выскобленными шкурами, чтобы пропускать свет и задерживать холод зимой, и тканью редкого плетения, пропускавшей воздух, но летом защищавшей от туч мух, комаров, мотыльков и других насекомых.

Центром города была Плас Ройаль, открытая площадь, выходившая на реку. На ее дальнем конце фасадом к реке стояла церковь Св. Людовика, по левую руку от нее находился дом отцов-капуцинов, а по правую — городская тюрьма и караульное помещение. По обе стороны площади выстроились в ряд солдатские казармы. Неподалеку в красивом новом здании разместился монастырь урсулинок и больница милосердия, обслуживавшая на средства, оставленные одним богатым моряком. Для разрешения проблемы с наводнениями в городе, расположенном ниже уровня моря, за городской чертой был выкопан ров, принимавший все стоки из многочисленных отводных канав. Губернатор установил строгие правила строительства и содержания дамбы.

Однако у Сирен не было желания жить в городе. По сравнению с лодкой там было невероятно грязно. Улицы чаще всего представляли собой море грязи, отчего жилые кварталы превращались в настоящие острова, а если на них было сухо, то канавы, пролегавшие посередине, наполнялись отбросами и содержимым ночных горшков, опорожнявшихся каждое утро. Невозможно было уберечь нижние этажи домов от липкой черной грязи, пристававшей к башмакам и туфлям, — ее толстый слой приходилось соскребать лопатой. Собаки и кошки, цыплята и свиньи разгуливали, где придется, копаясь в канавах, трепыхаясь и вереща, выскакивали из дверей, когда их гнали оттуда метлами.

Вдоль речного берега, где стояли корабли, несло прелым запахом зерна, прокисшим вином, протухшей солониной и гниющими бананами с корабля, только что прибывшего из Сан-Доминго, а еще запахами посвежее — деревом и сосновой смолой, табаком и зеленым миртовым воском для свечей, ожидавших на королевских складах отправки во Францию и Вест-Индию на королевских судах «Ла Пи» и «Ле Парам».

По берегу реки было расположено и большинство таверн, кабаков, пивных и игорных притонов. Там собирались солдаты, свободные от службы, и те, кто жил за их счет, — проститутки, воры и проходимцы. Здесь же вдоль дамбы перед Плас Ройаль находился и рынок.

Особых формальностей здесь не соблюдалось. Иногда сооружали временный навес из тростника для защиты от солнца и дождя, но, когда он рушился, как обычно случалось во время осенних бурь, его не торопились менять. В середине зимы, как теперь, фермеры с немецкого побережья привозили на продажу лук, капусту, репу, трапперы поставляли енотов и белок, медвежьи шкуры и вытопленный жир, а рыбаки раскладывали свой улов от озерных креветок и отменной рыбы до черепах на суп. Некоторые хорошие хозяйки-француженки выносили на рынок лишних цыплят, гусей, уток, лебедей и голубей, другие предлагали выпечку. Тут была свободная негритянка, всегда торговавшая сластями, сваренными из молока, сахара и шоколада, или, при отсутствии последнего, из первых двух с добавлением дикого ореха-пекана. Там часто попадались занятые разговорами индеанки из племени чокто со своими корзинками и кожаными изделиями и сушеными лесными травами для приготовления лекарств и приправ.

Этой зимой овощей не хватало, потому что в прошедшем ноябре предатели индейцы из племени чокто нападали на немецкие поселения на побережье ниже города, воровали и захватывали в плен людей. Из-за неспокойной обстановки многие немцы временно оставили свои поля и переселились в город, под защиту солдат, другие вообще уехали навсегда, начать все сначала на новых, не столь отдаленных землях.

Неприятности с индейцами продолжались до сих пор. По соображениям безопасности сейчас не время было пускаться в путешествия по глухим местам: почти каждый месяц до города доходили известия о нападении на очередную партию охотников или торговцев, стоившем жизни. С другой стороны, в смутное время многие торговцы отсиживались дома, а индейцы охотно приняли их товары, если бы их доставили им. Любое дело вязано с риском, надо лишь точно взвесить, стоит ли овчинка выделки.

Вот в каком положении очутилась Сирен. Она хотела избавиться от надзора Бретонов. Для того, чтобы достичь этой цели, ей нужно было вступить в интимные отношения с Рене Лемонье. Если невозможно устроить, чтобы это произошло в уединении, значит, придется обойтись и так. Тогда следовал неизбежный вывод, что это должно произойти прямо в каюте на судне, пока Бретоны спят. Дело было не только в том, что время, отпущенное Пьером на поправку Рене, почти истекло; ее собственная решимость ослабевала, поэтому все нужно было сделать сегодня ночью. Удивительно, насколько все становилось ясным, стоило только взглянуть на вещи беспристрастно.

Публика на рынке представляла собой пестрое сборище. Домохозяйки с корзинами в руках ходили рядом с черными кухарками из зажиточных домов и джентльменами в париках, которые считали себя ловкими покупателями или просто предпочитали самостоятельно вести расходы. Монахиня в белоснежном апостольнике торговалась с женщиной в грязном потрепанном чепце за пучок петрушки. Полуголый индейский воин-чокто важно прошествовал, не обращая внимания на торговлю. За ним шли двое солдат, один в мундире, а другой все еще в ночном колпаке и халате — вольность в одежде, выдававшая в нем родственника мадам Бодрей, как шутили. То здесь, то там попадалась женщина, разодетая напоказ в шелка, которую можно было принять за знатную даму, но, скорее всего она оказалась бы любовницей одного из офицеров. Таких женщин не только открыто содержали, но и свободно принимали даже в губернаторском доме, где, будучи достаточно привлекательными, они могли занять положение выше, чем менее изящные жены колонистов. Губернатор любил хорошеньких женщин.

На рынке предпочитали обмен. Твердой валюты практически не существовало, а ценность бумажных банкнот, выпускавшихся короной, колебалась настолько сильно, что их принимали очень неохотно. Более того, за последний год в обращении появились поддельные банкноты, отчего люди стали еще недоверчивее. Многие жили, настолько бедно, почти впроголодь, что для них даже одна фальшивая купюра могла стать роковой:

Сирен обменяла расшитую бисером кожаную сумку, которую она сделала сама, на пару цыплят, потом одного из цыплят отдала за кочан капусты, горстку лука-шалота и два длинных батона хлеба. Гастон принял цыпленка, ухватив его за лапки, а Сирен повесила на руку корзину с овощами и хлебом. Они отправились домой.

Оки уже приближались к судну, когда Гастон внезапно замер посередине дороги.

— Что это? — произнес он странно резким тоном.

Сирен проследила за его взглядом. На лодке находился человек. Он только что прошел по сходням и направлялся к двери в каюту, выходившей на переднюю палубу. Невысокий, жилистый, в полосатых штанах, с вязаной шапочкой на голове и босиком. Он шел необычной походкой, он скорее крался по доскам, прижимаясь к стене. Он не был похож на друга».

— Эй, ты! — заорал Гастон и ринулся вперед, выпустив цыпленка, который шлепнулся па дорогу и закудахтал. Сирен бросилась за Гастоном, сжимая корзинку.

Человек на борту дико глянул в их сторону. Он выругался, Сирен расслышала это проклятье сквозь топот. Незваный гость вытащил из-за пояса пистолет и прыгнул к двери в каюту. Он распахнул дверь и ворвался внутрь. Прогремел оглушительный выстрел. Из открытой двери повалил серый пороховой дым, человек в полосатых штанах вывалился оттуда, словно его вышвырнули. Он шлепнулся на колени, потом торопливо вскочил. Позади него в проеме появился Рене, держа наготове кулаки. Человек в полосатых штанах издал хриплый вопль и пустился наутек. Он прогрохотал по сходням и бросился через дорогу к болоту.

Гастон опередил Сирен. Она продолжала бежать, кровь стучала у нее в ушах, дыхание сбилось. Она видела, Бретон проскочил сходни и схватил Рене за руку, потом, обменявшись с ним несколькими фразами, хлопнул его по спине. Она понимала, что все в порядке, но не могла остановиться. Сходни под ее ногами заходили ходуном. Мужчины обернулись к ней. Не успев добежать, она закричала:

— Что такое? Что случилось?

— Этот тип пытался убить Рене! — ответил Гастон, в его голосе смешались возбуждение и возмущение.

— А Пьер? Жан? Где они?

На это ответил Рене.

— Пришло сообщение. Им нужно было сходить в город.

— Пьер бы не пошел. — Пьер Бретон терпеть не мог города и толпы незнакомых людей и всегда держался от их подальше, если это удавалось.

— Может, это уловка. — Гастон сделал презрительный жест.

— Во всяком случае, принесли записку. Они ушли. Появился этот человек. — Рене пожал плечами.

Сирен оглядела его высокую фигуру сверху донизу., — Вас не ранили? Он покачал головой.

— Не так-то просто забраться на такую посудину, не привлекая внимания. Я почувствовал, как лодка качнулась, но больше ничего — ни шагов, ни оклика. Это показалось подозрительным.

— И он встал, чтобы проверить, — удовлетворенно вставил Гастон, — как и любой другой на его месте.

— Точно. Боюсь, пуля пробила крышу.

— А, пустяки, ничего страшного, — радостно сказал Гастон. — Лучше скажи, как ты его вышвырнул за дверь.

— Нечаянно локтем не туда попал, когда бил по пистолету вверх, иначе ему не удалось бы удрать.

Они продолжали разговаривать, но Сирен не стала слушать дальше. Она вошла в каюту, поставила корзину некоторое время разглядывала поврежденную кровлю в том месте, куда угодила пуля. Дырка была приличной такого заряда вполне бы хватило, чтобы свалить медведя. Сирен палила в таз воды, вымыла руки, потом отжала тряпку и на минутку приложила к разгоряченному лицу. Потом отложила ее, причесалась и только тогда снова вышла на палубу.

— Почему? — спросила она, как только мужчины замолчали.

Гастон добродушно глянул на нее через плечо, сверкнув золотой серьгой.

— Почему… что, дорогая?

— Почему этот человек пытался убить месье Лсмонье?

— Это был вор, он видел, как мы с тобой ушли, потом выманил отца и дядю Пьера. Он думал, что на лодке никого не осталось, можно поживиться.

— Он вынул пистолет, прежде чем входить.

— Обычная предосторожность, вполне разумная.

— Может быть, и так, — согласилась Сирен, глядя на Рене. — А может быть, его единственной целью было убийство, ведь кто-то уже пытался и раньше убить нашего гостя.

Гастон тоже обернулся к нему, и Репс, казалось, обдумывал такое предположение.

— Конечно, и это возможно, но я не могу сообразить, кому это потребовалось.

— Говорю вам, этот человек вор, я почти уверен, — заявил Гастон раздраженно.

Сирен мгновенно повернулась к нему.

— Ты его знаешь?

— Если это тот, о ком я думаю, он обычно работал в городе, возле казарм рядом с таверной, хотя и последнее время он мне не попадался на глаза.

— Пожалуй, теперь долго еще не попадется.

— Да уж будьте уверены.

Существовало много мест, куда можно было податься в бега, — в леса к индейцам, в отдаленные французские форты, разбросанные от Натчиточеса и Мобила до Иллинойса, далеко на север в Новую Францию или даже в английскую Каролину, или испанскую Флориду. Нужно было лишь суметь благополучно добраться туда. Огромное количество людей скрывалось в глухих дебрях, чтобы бесследно исчезнуть навсегда.

Рене снова занял свое место на лежанке, а Гастон припустился обратно к дороге за цыпленком, пока до него не добралась лисица или какой-нибудь Двуногий хищник. Он прикончил птицу топором, но ощипывать ее принес Сирен, так как презирал это занятие. Она все еще трудилась над ним, когда вернулись Пьер и Жан.

Их поручение оказалось не уловкой, хотя и не увело их далеко в город. Оно касалось заказа от одного из их старых приятелей, прикованного к постели, шотландца, попавшего в Луизиану через Францию и Кулоден Мур; он считал, что пара пинт доброго шотландского виски могла бы снова поставить его на ноги, если бы Бретоны смогли достать его, пусть даже на его деньгах наживутся проклятые англичане. Пьер склонялся к предположению Гастона, что налетчик был грабителем. На этом, казалось, и порешили, хотя еще долго обсуждали происшествие, пока не был съеден ужин из тушеного цыпленка с клецками.

Они немного посидели возле очага. Зная, что в карманах у Бретонов завелись деньги, так как шотландец заплатил им за свой заказ вперед, Сирен дождалась перерыва в разговоре и как можно простодушнее сказала:

— Я никогда не пробовала виски.

Жан поджал губы, словно только что сделал глоток.

— С хорошим бренди его не сравнить.

— Оно, наверное, сильнее? — Она глянула на Пьера как на старшего и потому самого авторитетного.

Ты хочешь сказать «крепче»? Это зависит от ого, где оно сделано и как. Но виски обжигает, верно, а бренди идет как по маслу и поднимает человеку настроение, пока его душа не воспарит к самому небу. — Он причмокнул.

— Но шотландское виски, должно быть, очень сильнодействующее, раз оно может вылечить вашего друга.

Пьер понимающе улыбнулся.

— Все спиртные напитки действуют на разум, а оттуда чаще всего и начинается любое исцеление.

— У меня, кажется, начинает саднить в горле, — заметил Жан.

Сирен прищелкнула языком.

— Ты думаешь, было бы мудро пресечь это в зародыше ?

— Незачем его поощрять, — сказал Пьер Сирен.

Да уж, — заметил Жан, — это совершенно ни к чему. Вскоре старшие мужчины отправились в пивную. Га-стона, к его глубокому неудовольствию, снова оставили сторожем. Он с шумом вышел из каюты, плюхнулся на скамью и сидел, постукивая пятками по бревнам.

Сирен долго вслушивалась в эти звуки, потом посмотрела на Рене. Он наблюдал за ней, в его взгляде было восхищение и недоверие.

Он тихо сказал:

— Исполнено было блестяще, но мне непонятно к чему это.

Притворяться перед ним не было смысла.


— К тому, что Гастон всегда спит как убитый, а Пьер и Жан — только когда напьются.

Его глаза сверкнули.

— А-а.

Он не нуждался в подробных объяснениях, схватывал все на лету, что придавало ей уверенности. Большинству людей пришлось бы говорить об этом откровенно.

— Все равно это опасно, — предупредила она.

— Разве вы не знаете, — сказал он еле слышно, — что опасность придает остроту ощущениям?

Время тянулось томительно медленно. Было неясно, сколько будут отсутствовать братья и скоро ли Гастон преодолеет свою досаду и достаточно промерзнет, чтобы снова вернуться к очагу. Ночь была не слишком холодной, но и не теплой. Весь день бродившие по небу тучи Сгрудились и опустились ниже, а слабый ветерок переменил направление и дул все больше с юга. В воздухе нависла тяжелая сырость и какое-то предчувствие, как будто небеса в любую минуту могли разверзнуться и разразиться проливным дождем.

Сирен подумала, чтоэто ощущение могло идти и изнутри.

Нерпы были на пределе, она вздрагивала от малейшего шума, от любого шороха. Она страстно желала, чтобы ожидание кончилось, и в то же время страшилась того мгновения, когда это произойдет. Ее сердце почти! выскакивало из груди, кожа горела. Никогда в жизни она не ощущала присутствия другого человека так, как сейчас чувствовала Рене Лемонье, размеренную силу каждого его движения, его дыхание, очертания его лица, рта, рук.

Она сошла с ума, думая, что сможет пройти через это, опрометчиво решившись искушать свою судьбу. Чем плохо было ее положение? Разве у нее не было крыши над головой, еды вдоволь, щедрых, разумных и заботливых спутников, с которыми она была счастлива? Ну и что же, что они так охраняли ее? Ради ее же защиты. Возражать против этого было бы самой черной неблагодарностью. Рисковать этим ради химеры, какой могла бы оказаться ее свобода, было просто глупо.

Ах, но ей надоело быть для Бретонов бесплатной домработницей, она устала жить затворницей, словно монахиня. Жизнь состоит не только из горшков и кастрюль и редких торговых вылазок. У нее были свои мысли, свои мечты, ей хотелось, чтобы они сбылись. В ней бродили желания, которые она жаждала осуществить, разделить с кем-то. Для всего есть свое время, и сейчас наступил ее час.

Девственность — каким бременем была она для женщины. Почему они не могли так же, как мужчины, проходить посвящение в ритуалы любви, не испытывая боли, не подвергаясь проверке? Почему крошечному тоненькому кусочку плоти, служившему защитой детородным органам юных растущих девушек, должна придаваться такая важность? На самом деле он мало значил, разве что позволял мужчинам устанавливать свое отцовство, наглядно обозначая, когда женщина впервые была с мужчиной.

В колонии на это не слишком обращали внимание. В первой партии женщин, присланных сюда большей частью из парижских тюрем, вряд ли нашлась хотя бы одна девушка. По правде говоря, в пути их сопровождала повитуха, три раза принимавшая роды, пока они достигли места назначения. На заре существования колонии женщины, кроме индеанок, были такой редкостью, в них так отчаянно нуждались, что невинность была последним качеством, которое интересовало будущих женихов, когда так называемые «девушки на исправлении» ступили на грязный берег. Прибывшие позже «девушки с сундучками», незамужние женщины из средних слоев (их посылал сюда король, снабжая сундучком с приданым, состоявшим из небольшого количества одежды и других вещей), все считались — справедливо ли, нет ли — девицами. Но выше всего ценилось в них то, что они были сильными и работящими, а самое главное — могли рожать детей: первая партия оказалась настолько далека от чистоты, что болезни вроде испанского сифилиса сделали многих из них бесплодными. Сирен не беспокоилась, что может забеременеть. Да, такое случалось, но ведь она не брала себе мужа, человека, с которым должна постоянно быть в интимных отношениях. Одного раза вполне достаточно для ее целей, маловероятно, чтобы это привело к таким определенным последствиям. Когда все свершится, на том закончится и ее близкое знакомство с Рене Лемонье.

Вот и еще дополнительное преимущество от выбора в пользу парижского повесы: он вряд ли пожелает жениться на ней, равно как и иметь от нее ребенка.

Как много мужчин, прожив в колонии несколько лет, стремились завести жену, которая бы готовила и обстирывала их и согревала их постель. Сирен вовсе не собиралась стать подругой ни вояжеру, ни земледельцу. В тех браках, которые она наблюдала — от своих родителей до множества союзов между женщинами, высланными королем, и мужчинами, бравшими их замуж, женщина просто меняла одни обязанности и ограничения на другие, мало что, получая взамен за утрату свободы. Были такие, кто считал, что не смогут прожить без мужчины или не хотели даже попробовать; большинство женщин, у которых мужья умирали от болезней или погибали, выходили замуж во второй, третий и даже четвертый раз, особенно те, которые имели маленьких детей и не могли содержать себя сами. И все же самыми счастливыми, видимо, были обеспеченные вдовы, женщины, которые сами распоряжались собой и своим имуществом. Так хотела жить и Сирен.

Нет, она выбрала самый лучший путь. Теперь нужно было только ступить на него.

Когда братья вернулись через несколько часов, их было слышно задолго до того, как они добрались до судна. От их голосов, выводивших песню, болото загудело, звуки, эхом отражаясь от деревьев, долетали за реку. Они были в стельку пьяны и веселы, громко хохотали, взбираясь на борт неверными шагами, толкались и отпихивали друг друга перед дверью — каждый старался открыть ее перед другим. Сирен пришла им на выручку, отперев дверь изнутри; она просто боялась, что они свалятся в реку. Нырнуть разок для них было бы не опасно — оба плавали как рыбы, но это

подействовало бы на них слишком отрезвляюще.

Гастон вернулся в каюту еще раньше, но залез в гамак лишь полчаса назад. И все же он успел заснуть, так что его не разбудили даже отец с дядей, которые наощупь бродили в темноте, налетая на него и натыкаясь на стулья. Сирен немного побранилась, как обычно, потом удалилась к себе. Еще несколько минут раздавался стук, глухие удары и скрипы. Наконец настала тишина.

Сирен подождала полчаса. Братья дышали глубоко и шумно, почти храпели. Она не слышала Гастона, но он ее мало заботил. Она не знала, спит Рене или нет, от него не доносилось ни звука. Однако Сирен не беспокоилась. Она знала, что он, как и братья Бретоны при обычных обстоятельствах, просыпался от любого шороха. Невозможно было выбраться из гамака, не разбудив его.

На этот раз все было именно так. Гамак отчетливо заскрипел, когда она слезла на пол и сделала шаг, чтобы опустить занавеску, отделявшую ее угол от каюты. Обернувшись, она услышала, как зашуршала постель, когда Рене приподнялся на ней. Боясь, что он заговорит, она тут же опустилась на колени и протянула в темноте руку, издав тихий предостерегающий звук.

Ее пальцы дотронулись до его плеча. Кожа была теплая и гладкая, упругая от скрывавшихся под ней мышц, полная огня. Она чуть не задохнулась и на мгновение замерла, не в силах двинуться или заговорить.

— Значит, сегодня ночью, Сирен? — прошептал он, как будто глубоко вздохнул.

Этот звук принес ей облегчение.

— Да, сегодня.

— Мне показалось, вы передумали.

— Нет. Нет, не передумала.

— Вы дрожите. Вам холодно?

Она не сознавала, что ее пальцы и руки вздрагивали, что трепет пробегал по всему ее телу. Холод тут был ни при чем, но признаться в этом было невозможно.

— Может быть, я и правда немного замерзла.

— Тогда позвольте мне согреть вас.

Он обнял ее за талию и притянул к себе. Сначала все в ней напряглось и воспротивилось, она задрожала еще сильнее, но, стоило ей немного полежать рядом с ним в кольце его рук, чувствуя твердые выпуклости и изгибы его тела, все прошло. Его объятия были такими уверенными и теплыми, в них было уютно и спокойно, и не было почти никаких признаков тревожного желания.

Для того чтобы неподвижно лежать, соглашаясь на все его требования, нужно было доверие, доверие и вера.

Почему она не подумала об этом? Каждую ночь по всему свету женщины отдают себя мужчинам, совершая точно такой же акт веры, а чем это оправдано? Мужчины берут этот дар от женщин, не задумываясь, словно по какому-то праву. Кто из них когда-нибудь догадывался, что этим даром нужно с охотой делиться, а не отдавать по обязанности или принимать как должное?

Такие мысли отвлекали внимание, не давали ее натянутым нервам возбуждаться, когда Репе тронул ее косу, перекинутую через плечо, взял в руку теплую мягкую тяжесть. Он нащупал и снял ленту, скреплявшую ее, и запустил пальцы в густые вьющиеся пряди, рассыпая их по плечу и спине.

От ее волос шел аромат — это был ее запах, запах летней свежести, распустившегося луга. Прижимая Сирен к себе, Рене вдыхал его, медленно проводя рукой по шелковистым волнам, окутавшим ее. Томление охватило все его члены. Эта женщина в его объятиях была неслыханной милостью, которой он не заслужил, и, прекрасно зная это, он был не в силах отказаться. Принимать ее было опасно — он все время помнил о людях, спавших по другую сторону занавески, — но от этого было еще слаще. Нет, он не должен был, не мог сопротивляться, но, Бог свидетель, она не останется в накладе. Несколько последних месяцев, потраченных впустую, дали ему возможность позаботиться об этом, и он это сделает. Ведь был же еще какой-то смысл в тех долгих часах, что он провел в чужих будуарах, и в нежных уроках, которые он усвоил. О том, что за этим последует, он думать не хотел. Будущее само о себе позаботится.

Сирен воспитывалась в монастыре, но оттуда отпускали за покупками на каникулы. Ее гувернанткой была вдова, женщина вполне светская и по-житейски мудрая, она не считала нужным смягчать выражения или умалчивать о реальной действительности. Более того, некоторым воспитанницам, семьи которых были близки ко двору в Версале, доводилось выслушивать сплетни и наблюдать случайные связи придворных со служанками больше, чем воображали их родители. И даже если бы не это, Сирен едва ли могла бы, живя на берегу реки вместе с Бретонами, оставаться в неведении о физической сути соединения мужчин и женщин. Она считала, что готова вытерпеть это унижение ради того, что оно ей принесет. Но се застали врасплох медленно и верно завладевавшие ею любопытство и растущее ожидание. Ее груди, упиравшиеся в грудь Рене, странно затвердели и налились, мышцы живота слегка вздрагивали и подбирались, когда их тела соприкасались. Кровь быстрее текла в ее жилах. Ткань платья вдруг показалась грубой, раздражающей помехой. Каким-то неведомым ей дотоле чутьем она поняла, что он сдерживается ради нее, и обрадовалась этому, ив то же время странным образом освободилась от собственного стеснения.

Сирен посмотрела вверх, пытаясь разглядеть мужчину, обнимавшего ее. Она смогла различить лишь смутные очертания его головы. И хорошо, что это было так. Она опустила глаза и провела рукой по его плечу до крутого подъема шеи, дотронулась до тяжелой челюсти и слегка заросшей упругой щеки, потом обвела пальцами четко очерченные изгибы губ, гладких и в то же время твердых.

Легкий поворот головы, ее рот, почти непроизвольно приподнявшийся, словно приглашал к себе, — этого ему было достаточно, и он склонился к ее лицу.

Какими теплыми были его губы в холоде ночи, каким нежным оказалось их прикосновение, и все же оно заставило ее вздрогнуть, и эта дрожь отозвалась в самых потаенных глубинах ее тела. У нее прервалось дыхание, и она потянулась ему навстречу, погружаясь в чистейшее наслаждение. Его губы чуть раздвинулись, и она ощутила легкое касание его языка. Она машинально повиновалась ему, увлеченная сладостью, восхитительной шероховатостью, неожиданностью вторжения, и внутри нее быстро зрело необычное напряженное возбуждение.

Она бы испытывала больше удовольствия, если бы не те, кто спал за занавеской. Сожаление, что нельзя обойтись без их присутствия, кольнуло ее и прошло. С этим ничего нельзя было поделать.

Но им надо спешить, поторопиться, пока остальные не проснутся и не помешают. Эта мысль метнулась в голове Сирен, но Рене, видимо, вовсе не беспокоился. Он обвел нежную линию ее губ, кончиком языка пробежал по краям ее зубов, коснулся уголков рта и его чувствительного внешнего контура. Он поцеловал ее подбородок, попробовал солоноватый привкус век, прошелся по замысловатым изгибам уха. Влажный жар его прикосновений околдовал ее настолько, что она едва ли заметила, когда он распустил завязки на лифе ее тонкого, много раз стиранного платья, когда стянул с ее плеч рукава и положил руку на мягкий холмик груди. Она беззвучно охнула, ее дыхание участилось, когда он проложил влажную жгучую тропинку по ее шее вниз до ключицы. Он опустил платье пониже, его дыхание коснулось напрягшегося нежного соска обнаженной груди, заставив его затвердеть, прежде чем он накрыл его горячим ртом.

Желание переполняло ее, бродило в крови, обжигало кожу, опускалось вниз, вызывая томительную пустоту. Тихий крик рвался у нее из груди, она с трудом подавила его. Ее охватила паника. Ощущение было слишком чарующим, слишком неожиданным и всеобъемлющим, Оно вполне могло бы подчинить себе, стать необходимостью, из-за которой даже счастливые вдовы снова выходили замуж. Она хотела остановить это, вернуть все на свои места, как раньше, но где-то в глубине души понимала, что было слишком поздно. Слишком поздно.

Ее сила воли исчезла, уступив место глубокой молчаливой истоме. Она протянула руку ему за сипну, избегая дотрагиваться до повязки, ее ошеломили мускулы, перекатывавшиеся под кожей, и обжигающее прикосновение его губ во впадине между ее грудей. Она приподнялась, и он медленно снял с нее платье, следуя за сползающей тканью нежными прикосновениями губ и языка.

О, он знал все выпуклости и ложбины женского тела, знал, сколько нужно осторожности и терпения, чтобы разжечь в них пламя. Его вторжение было нежным, он нес восторг и радость. Сердце Сирен бешено колотилось, она лежала, замирая, погружаясь в захлестывавшие ее волны наслаждения. Захваченная его великолепием и неожиданностью, она плыла в потоке чувственности, граничившей с болезненной судорогой. Беспомощно отдававшаяся во власть экстаза, она волновалась от тихих звуков, напряженного дыхания, слабого шуршания постели и ощущения быстро бегущего времени. И все же она не могла помешать нараставшему внутри нее яростному напряжению, настойчивому, стремлению, застывшему в ожидании.

Острый восторг пронзил ее так неожиданно, что она выгнулась, подавляя застрявший в горле вскрик, и судорожно стиснула его руки. Он быстро скинул брюки и устроился у нее между бедер. Его вторжение, пылкое и стремительное, на мгновение принесло обжигающую боль, которая удивительным образом ослабла, когда он проник глубже. Ее вздох облегчения и блаженства коснулся его плеча.

Он двигался над ней с рассчитанной силой, и она приникла к нему, поднимаясь навстречу его устремлению, которое так долго подавлялось, так героически сдерживалось, соединяя его со своим. Вместе в темноте, слившиеся воедино и в то же время отделенные друг от друга, они напряженно двигались к ожидавшему невыразимому блаженству. Его вспышка озарила их, чтобы слить или испепелить, покорить или одарить редкой милостью, и было оно так ослепительно, как ничто другое на свете.

Глава 5

К рассвету судно стало покачиваться на швартовах. Низко над головой заворчал гром. Ветер свистел вокруг крыши каюты. Сирен проснулась внезапно. Она долго вглядывалась в темноту, сбитая с толку твердым полом под собой и своей странной скрюченной позой на боку, тогда как она должна была уютно покачиваться в гамаке. Потом она вспомнила.

Рене лежал рядом, охватывая ее сзади своим длинным телом. Его рука покоилась у нее на талии, пальцы обнимали ее грудь. Своей наготой она чувствовала выступы мускулов на его ногах и жесткие волосы его тела. Покой его тепла окружал ее под медвежьей шкурой, хоть вдыхаемый воздух был холодным.

Она не собиралась засыпать вместе с ним. Ей не верилось, что она провела почти всю ночь в его объятиях. И даже сейчас ей не хотелось шевелиться, хотя затекшие мышцы требовали вытянуться. Не потому, что ей очень нравилось ее положение, вовсе нет, просто она бы предпочла пока не будить Рене. Сначала ей нужно было собраться с духом и мыслями и решить, как ей следует вести себя с ним.

И еще нужно было решить, что теперь делать. Если потеря девственности преследовала цель убедить Бретонов дать ей большую самостоятельность, следовательно, они должны узнать, что она больше не девушка. Сделать это оказалось вдруг невероятно трудно.

Они едва ли обрадуются — вот основная мысль, но не она больше всего тревожила Сирен. Главное — как найти слова, чтобы объяснить свое новое положение. Она не боялась Пьера и Жана; они ни разу не подняли на нее руки. Она поняла, что страшится их осуждения.

А вот что они сделают с Рене — совсем иной вопрос. Он все время тревожил ее в глубине души, и все же одного она не учла: она будет нести ответственность за то, что обрушится на него. Сейчас он еще не мог по-настоящему защищаться. При обычных обстоятельствах, когда Рене оправится от ран, ему, несомненно, будет по силам справиться с любыми проблемами. Наверное, прошлый опыт очень поможет ему.

Эта последняя, довольно язвительная мысль вызвала у нее раздражение. Его опыт ее совершенно не касался, и вообще он пошел ей на пользу. Каким именно образом он оказался ей полезен, она не хотела думать, но, поразмыслив, не смогла припомнить, чтобы прошедшей ночью раны как-то повлияли на его способности любовника. Возможно, в его обращении с ней было больше осторожности и нежности, меньше решительности, но ей казалось, что его сила или ее отсутствие здесь вовсе неуместны. Это немного сбивало с толку, но и приносило облегчение. Она рада, что он не будет беззащитен перед ее покровителями.

И врасплох его не застанут — он больше не спал. Она не понимала, почему так уверена в этом: он не шевельнулся, не издал ни звука. И все-таки она бы поклялась, что он насторожился. Пока она обдумывала это, гром снова загрохотал над раскачивавшимся, приседавшим судном.

Внезапно она догадалась, что его выдало, — напрягшиеся мышцы. Для того была причина. За опущенной занавеской раздался шорох и легкий скрип — один из Бретонов вылез из гамака. Судя по тому, откуда доносился звук, это был Пьер. Секунду спустя, зажегся желтый огонек свечи. Видимо, его разбудила гроза и сильная качка. Было необходимо проверить прочность швартовов.

Сирен невольно дернулась, словно собираясь вскочить и кинуться к своему гамаку. Рука Рене, обнимавшая се, напряглась, удерживая ее. Она затихла. Он был прав, лучше не шуметь, не делать резких движений, чтобы не привлекать внимания. С другой стороны, занавеску, отгораживавшую се угол, на ночь почти всегда поднимали после того, как Сирен переоденется. То, что она была опущена, могло бы вызвать подозрение.

Ну и что? Разве она не этого хотела? Разве не лучше было, если бы их нашли так, чем пускаться в путаные объяснения?

Сирен расслабилась и лежала совершенно неподвижно. Если их с Рене увидят, то только потому, что так и было задумано. Такой притворный фатализм успокаивал ее нервы.

Наружная дверь каюты отворилась и снова захлопнулась. Сквозь стену ясно слышались шаги на палубе. Над головой по кровле забарабанил дождь. Он усиливался. Потом дверь в каюту распахнулась, впустив порыв ветра, который захлопал занавеской, приподняв ее и отбросив в сторону. Сирен увидела из-под нее, что Пьер стоит в дверях на фоне хлещущего во тьме дождя. Он смотрел прямо на нее. Босые ноги зашлепали по полу. Занавеска отлетела в сторону Пьер стоял над ними с лицом, искаженным от ярости и мучительного неверия. « — Сирен!

Она села, прижимая к груди одеяло. Ее лицо залило яркой краской. Она не ожидала, что тяжесть вины будет так велика. Она лишила ее дара речи и заставляла чувствовать себя непослушным ребенком. Рене рядом с ней тоже приподнялся, сел и начал не спеша надевать брюки.

— Что все это значит? — заговорил Жан, подходя к брату. Гастон, привстав в своем гамаке, таращил на них широко раскрытые от изумления глаза.

Сирен была не в силах ответить. Тогда заговорил Рене.

— Мне кажется, — сухо заметил он, — все и так ясно.

— Эти слова задели Пьера.

— Проклятье! Так вот чем ты платишь нам!

— Довольно странно… — начал было Рене.

Когда Пьер двинулся к нему с беспощадным блеском в голубых глазах, Сирен вытянула руку, останавливая его.

— Это моя вина, а не его, — произнесла она напряженно. — Он сделал лишь то, что я сама хотела.

— Как ты можешь говорить так? — Жан сжал кулаки.

— Потому что это правда.

— Невозможно! Он соблазнил тебя, наврал с три короба.

Она тряхнула головой, отбрасывая волосы и одновременно отрицая сказанное.

— Нет, я попросила его об этом.

— Как шлюха? Никогда. Ты пытаешься защитить его, но это бесполезно.

Жан сделал движение, словно собираясь проскочить мимо старшего брата. Гастон, нахмурившись, встал и направился к ним.

— Мне не нужна защита. — В голосе Рене зазвучали стальные нотки, он оперся на одно колено и выпрямился, глядя на Бретонов вызывающе спокойно, без тени страха. — Я дам удовлетворение любому из вас или всем вместе, если вы этого требуете, но сначала вы могли бы спросить себя, какие у Сирен были причины для того, чтобы так поступить.

Жан выругался, бросаясь вперед, но Пьер схватил его за рубашку, удерживая на месте.

— Погоди, — сказал он, в его словах послышалась угроза. — Лемонье дело говорит. Давай послушаем Сирен.

Во внезапно наступившей тишине громко шумел дождь. У Сирен екнуло сердце. Она облизала губы.

— Причина — моя свобода. Я так устала от того, что за мной следят и охраняют словно какой-нибудь трофей.

— Ты и есть трофей, и очень ценный, — резко сказал Пьер.

— Я человек. Я хочу уходить и возвращаться сама, без сопровождения. Хочу делать то, что мне нравится. Я хочу быть свободной.

— Ты сама не знаешь, что говоришь. — Старший Бретонов махнул рукой, загрубевшей от долгих лет гребли. — Женщин нужно охранять.

— Зачем? Чтобы сохранить их чистоту или их верность? Есть разница между защитой и заключением.

Пьер, нахмурив брови, смотрел на нее. — У нас никогда и в мыслях не было лишить тебя свободы, дорогая, или сделать несчастной. Сирен стиснула мех на бизоньей подстилке.

— Я не чувствую себя несчастной, просто меня бесит постоянная слежка. Я пыталась говорить вам об этом, но вы никогда не слушали. Я с ума сойду, если это не кончится.

— И тебе кажется, что вот это и есть способ прекратить ее?

— Как же еще? Теперь ваша охрана больше не нужна.

— Ты так считаешь?

— А зачем она теперь? Нецеломудренные женщины ходят по улицам одни и днем, и ночью, особенно ночью.

— Ты собираешься стать шлюхой? — Голос Пьера звучал слишком спокойно.

— Конечно, нет! Но эти женщины ходят без охраны просто потому, что им уже нечего терять.

— И ты думаешь, что мы теперь позволим тебе раз гуливать по улицам одной, без сопровождения?

— Почему бы нет?

— Но ты не хочешь быть шлюхой?

— Я же сказала вам, нет!

— А кто защитит тебя от стаи волков, которые сбегутся, как только пронюхают, что ты узнала мужчину? Кто удержит тебя от того, чтобы стать их добычей, шлюхой?

В ее карих глазах свернул гнев. Никто никогда не говорил ей такого, особенно Пьер Бретон. Но она все-таки не хотела, чтобы он заметил, как ее это задело. Вздернув подбородок, она заявила:

— Я сама способна защищаться. У меня есть нож, который вы дали мне, и я не забыла, как им пользоваться.

— Этого слишком мало. Ты слишком лакомый кусочек, чтобы отступиться от тебя только из-за какого-то ножичка или нескольких оборонительных приемов, которым ты выучилась у меня.

Внезапно вмешался Рене, слушавший их с напряженным вниманием.

— Я буду ей защитой.

Жан зарычал и снова рванулся бы вперед, если бы Пьер не удержал его повелительным жестом. Сирен обернулась к Рене и удивленно посмотрела на него.

— Совершенно незачем, — настойчиво проговорила она вполголоса. — Вас это не касается.

— Пусть говорит, — сказал Пьер, хотя на его лице мелькнула какая-то тень, похожая на гримасу боли.

Рене встал, открыто глядя на остальных.

— Не заблуждайтесь, я делаю это не от страха и не из благодарности. За последние несколько дней я обнаружил, как сильно привязался к Сирен. Что она вам или вы ей, я не знаю, но, по крайней мере, могу вам обещать, что не причиню ей никакого вреда, и никому другому не удастся обидеть или оскорбить ее, пока она находится под моей охраной.

Сирен, с изумлением слушавшая его, запротестовала.

— Да замолчите вы! Мне не нужна ваша помощь.

— Под твоей охраной, — повторил Пьер. — А кем она будет для тебя?

— Это уж наше дело.

Жан хмыкнул.

— Значит, твоей любовницей. Или, может, твоей охраны хватит только на пару ночей?

— Надеюсь, что этот срок будет больше. Я думал и даже надеялся, что это продлится хотя бы столько времени, сколько займет ваша следующая экспедиция к англичанам.

Жан выругался, Гастон — тоже, он побледнел. Пьер сохранял спокойствие, только прищурился.

— Надеюсь, ты объяснишь.

— Простите за резкость, — сказал Рене, — я догадался про индиго почти сразу, как вы принесли его на борт. Не так уж трудно было понять, что это, поскольку у Жана под ногтями кожа была голубоватого цвета, пока он не вымыл руки. Я лежал и думал, в какое вы пускаетесь предприятие и какой доход рассчитываете получить., и обнаружил у себя большое желание присоединиться к вам.

— Разумеется, из-за денег? — сказал Пьер.

— И это не помешает, хотя, честно говоря, я имею достаточное содержание от семьи, конечно, если не проматываю все за игорным столом. Возможно, вы не поверите, в чем состоит настоящая причина, но я могу сказать. Я устал от цивилизации и ее законов, сыт по горло. Теперь, когда я здесь, я жажду проникнуть в дикие дебри, увидеть, как живут индейцы, ну и, может быть, совершить что-нибудь, что связано с определенной долей риска. Не могу объяснить вам, почему, могу лишь утверждать, что это так.

Вряд ли ему удалось бы найти другое объяснение, которое бы так пришлось по вкусу Бретонам. Контрабанда была для них не только профессией, но и удовольствием, и развлечением. Получаемый доход был важен, но все перевешивало обыкновенное удовольствие от того, что его добывали, рискуя угодить в руки королевских солдат, быть убитыми предателями-индейцами или погибнуть от природных стихий, которые вечно случались в этой огромной стране.

— Ты хочешь пойти с нами? — спросил Жан. — Ты, парижский щеголь? Да тебе в лесу и десяти минут не протянуть.

— Возможно, — согласился Рене с легкой усмешкой в серых глазах. — Но, возможно, я бы не разочаровал вас.

Сирен переводила взгляд с Пьера на Жана. Они смотрели друг на друга мрачно. Что-то в выражениях их лиц — недоверие, одобрение — сказано ей, что они обдумывают предложение. Они действительно собирались брать с собой Рене Лемонье.

— Нет, — сказала она.

Никто не обратил на нее внимания.

— Ты сможешь управлять лодкой? — спросил Пьер, снова глядя на Рене.

— Я плавал по Сене.

— Миссисипи не такая спокойная, ошибок не прощает. Стрелять умеешь?

— Умею.

— Нет, — повторила Сирен.

— А убивать тебе хоть раз приходилось? — спросил Жан, глядя ему прямо в лицо.

Рене ничего не ответил, но глаз не отвел.

— Конечно, ты можешь и не считать туземца человеком, но противник он опасный, — с иронией заметил младший брат. — Если, допустим, ты способен защититься сам и защитить нашу Сирен, собираешься ли ты просто прогуляться, или хочешь войти в долю?

— Если вы позволите, я разделю риск.

Сирен встала, завернувшись в медвежью шкуру.

— Что происходит? — требовательно спросила она, глядя то на одного, то на другого. — Что вы делаете?

Ей ответил Пьер:

— Соглашение между мужчинами, дорогая. А делаем вот что: берем компаньона.

— Можете поступать, как вам угодно, — произнесла она твердо и неторопливо, — но учтите, вы все. Ко мне это отношения не имеет.

— Это ваше дело, твое и человека, которого ты выбрала.

— Я никого не выбирала!

— Разве? А выглядит это иначе.

Сирен вскинула голову, ее глаза потемнели от негодования и обиды.

— Мне наплевать, как это выглядит, я не нуждаюсь в каком защитнике и никого не хочу!

— К сожалению, дорогая, видимо, он у тебя все-таки есть, хочешь ты того или нет.

Пьер долго и пристально смотрел на нее, его лицо было сурово, хотя в глазах застыла боль. Он резко отвернулся, словно с презрением, и, знаком отозвав Жана и Гастона, опустил занавеску на место. Он снова заговорил по другую сторону.

— Мы отправляемся на этой неделе, Лемонье. Готовься.

Почему? Сирен не могла понять этого. Не то чтобы Бретоны никогда не брали никого в компанию; не было ничего необычного в том, чтобы взять с собой еще одного человека, а то и двух. Но те люди всегда были из вояжеров, родившиеся в этом суровом новом мире и привычные к этим походам люди, которых они давно знали и которым доверяли. Не было никакого смысла принимать к себе новичка, человека, который не только не знал этой земли, но и был на дружеской ноге с губернатором и, следовательно, вызывал подозрение.

Обязанностью губернатора как высшего должностного лица здесь, вдали от матери-Франции, было покончить с контрабандой, которая здесь была распространенным промыслом. С этой целью были назначены награды за информацию о людях, занятых этой незаконной и изменнической деятельностью. Контрабанда приравнивалась к хищению у французского государства, поскольку отвлекала доходы, которые в противном случае достались бы королевской казне. В качестве наказания применялась порка, количество плетей определялось в зависимости от степени нанесенного ущерба, потом ставили клеймо и назначали пожизненную ссылку на галеры.

Неужели она привела к ним осведомителя?

Сирен медленно повернулась к Лемонье.

— Зачем вам все это?

— По-моему, вы слышали.

Взгляд его серых глаз был открытым и честным, и все же что-то в нем не давало ей покоя.

— Если это просто порыв, я прошу вас одуматься. Человек, который ничего не знает о лесах и болотах может представлять опасность для всех и для самого себя.

— Я ценю вашу заботу, хотя желал бы большего доверия.

— Его вам придется заслужить, как и всем, кто приезжает в Луизиану.

Рене смотрел на нее и поражался самообладанию, скрывавшему гнев, который заставлял ее грудь так часто вздыматься. Она чувствовала, что ее обманули, и была права. За это он не слишком одобрял сам себя. Но она от этого не проиграет. Он снова молча поклялся в этом, позволив взгляду скользить по четкому овалу ее лица, пышным волосам, великолепной фигуре, коже, позолоченной на плечах проникавшим через занавеску светом. Конечно, на женщине такого низкого сословия не женятся, но перед тем, как вернуться во Францию, он непременно позаботится, чтобы она ни в чем не нуждалась, даже в муже.

Вслух он сказал:

— Я постараюсь запомнить.

— Вам придется твердо уяснить себе кое-что еще, поэтому слушайте меня внимательно. Вы можете отправляться в эту экспедицию, можете называть себя моим защитником, если вам так нравится, но на этом все кончается. Вы не будете делить со мной постель. Вы мне ничего не должны, и я вам — тоже. Понятно?

Неторопливая улыбка появилась на его губах, зажглась в глазах.

— Ваша позиция ясна, и мне бы хотелось согласиться. Однако будет честно с моей стороны предупредить вас, что я этого сделать не могу.

— Что это значит? — Сирен стиснула зубы, еле удерживаясь, чтобы не закричать на него и снова не привлечь внимание Бретонов.

— Я считаю, что все еще очень вам обязан, и мне нравится предложенный вами способ возвращать долги.

— Только дотроньтесь до меня, — прошипела она, — и я убью вас.

Он наклонил голову, глядя на нее сквозь ресницы.

— Вы без помех высказали свои предупреждения; теперь послушайте меня. Я никогда не насиловал женщин не собираюсь это делать. Но это не значит, что я не буду добиваться вашего расположения, если подвернется случай, и не затащу вас в постель, если мне будет позволено или если я смогу создать такую возможность. Потому возводите свои укрепления, моя дорогая, я ничего имею против. По правде говоря, мне это нравится больше. Легкие победы далеко не столь интересны.

— Я не отношусь к вашим победам!

— Пока нет.

— Вон, — сказала она голосом, дрожавшим от сдерживаемой ярости. — Вон отсюда.

Он тихо засмеялся.

— Выгоните меня.

Она не могла драться с ним раздетой, это было бы совсем неразумно. Она отвернулась.

— Не доставлю вам такого удовольствия!

— Тогда я, пожалуй, останусь, — отозвался он, снова устраиваясь на лежанке, — по крайней мере, до утра.

— Сирен не снизошла до ответа. Она забралась к себе в гамак и пыталась улечься, не снимая с себя медвежью шкуру. Гамак раскачивался на крюках и скрипел, пока наконец не наступила тишина.

Рене лежал, заложив руки под голову, глядя в потолок. Он не мог удержаться, чтобы не подразнить ее, хотя, если бы она хоть немного заволновалась по-настоящему, он бы тут же успокоил ее. Он вовсе не собирался торчать возле нее днем и ночью, хотя должен и будет находиться поблизости. Ему не нужна была и женщина, устраивающая бурные сцены в неподходящие моменты. Он будет продолжать заигрывать с ней, обращать на нее внимание ровно настолько, чтобы раздувать пламя ее ярости и настраивать против себя, но дальше он не пойдет.

Или пойдет? Ему отчетливо вспомнился вкус и ощущение ее тела, теперь ему хотелось снова взять ее, стащить вниз, к себе на жесткий пол. Не так просто будет сохранять целомудрие, если она будет рядом.

Он сумеет, потому что должен. Этого требует честь, а она может быть суровым надсмотрщиком.

Ему стало холодно без прижимавшегося к нему тела Сирен и без одеяла, которое она забрала с собой.

— Сирен? — тихо позвал он. — Могу я получить накидку, одеяло, если уж не медвежью шкуру?

Она не ответила.

Он дотянулся до гамака и. пробежал кончиками пальцев по его изгибу, вдоль ее спины до бедер. Она увернулась. Медвежья шкура, натянутая на голову, приглушала ее слова.

— Замерзайте. Может быть, это излечит вас от излишнего пыла.

Это было похоже на правду. Ворча себе под нос, Реи повернулся на бок и накинул на себя часть подстилки бизоньей шкуры. Через минуту Он уснул.

Они покинули Новый Орлеан через пять дней. Сигналом к отправлению послужило сообщение из низовьев реки, что английский корабль, которого они ожидали, видели возле Билокси. К тому времени, как они добрались до побережья по речным рукавам, озерам и протокам, образовывавшим этот тайный проход ниже Нового Орлеана, корабль, наверное, встал на якорь в одной из маленьких бухточек, которыми была изрезана береговая линия Луизианы. Он мог остаться там лишь на ограниченное время. Отряду Бретонов нужно было двигаться быстро и без задержек.

В качестве транспорта они использовали две большие пироги. Пьер, Сирен и Рене сидели в головной лодке, а Жан и Гастон следовали сзади. Хотя пироги иногда были ненадежны в управлении, они прекрасно подходили для путешествия по извилистым рекам, где попадались заболоченные участки, которые приходилось преодолевать по воде глубиной с мелкую лужицу.

На воде было холодно и промозгло, но согревала работа веслами. Сирен гребла наравне с остальными. Лениться — значило продрогнуть, и, кроме того, она предпочитала делать свою часть работы. Она, может быть, отдыхала чаще других, но не столько из-за того, что не выдерживала нагрузки, сколько от очарования окружающей ее речной страны.

Рукава извивались и кружили, сбегая к заливу, иногда поворачивая назад вдоль своего же русла, так что часто приходилось проходить три лиги, чтобы продвинуться к югу на одну. Озера были широки и спокойны, настоящие природные хранилища. Вода в хитросплетении рек была темной и мутной от ила и опавшей листвы. В некоторых местах течение было заметным, но в других водная поверхность была неподвижной и отражала свет, словно под ней лежали бездонные глубины, хотя дно, вероятно, находилось не более чем в нескольких футах под. пирогой. По берегам росли хрупкие водяные растения, огромные кипарисы вздымали гладкие верхушки из клубка коротких, словно обрубленных корней, устремляясь к небу, будто колонны храма под крестовыми сводами. Серые гирлянды мха, растрепанные, как старческие бороды, свисали с ветвей деревьев, с мрачным изяществом покачиваясь на ветру. Там и сям попадались ровные открытые участки плавучей растительности — зеленые и бурые ковры, на которых, казалось, можно было стоять, но которые едва ли выдержали бы стрекозу.

Время от времени всплескивала рыба, взлетало семейство местных уток или поднимался в

воздух большой серый журавль — одинокий рыболов. Иногда стайка мелких птиц вспархивала из камышей словно рой мошкары, или енот вразвалку спускался к воде, чтобы напиться. Больше увидеть было нечего. Лягушки и черепахи, змеи и аллигаторы и несметные массы насекомых, в том числе бесчисленные стаи комаров, оживлявшие эти заводи и превращавшие их в невыносимые для жизни места в теплое время года, спасались от недолгих недель холодной промозглой погоды, характерной для зимы.

В это время года было лучше всего не только передвигаться по воде, но и торговать для тех, кто жил в Новом Орлеане и его окрестностях. Зимние дожди вызывали подъем воды, что облегчало путешествие, а снега дальше к северу в течение еще нескольких недель не давали торговцам из Иллинойса с их более густыми и ценными мехами спуститься вниз по реке. Тот, кто выбирался и скупал меха у индейцев на юге, даже если они по качеству были хуже северных, попадал на рынок раньше и мог сейчас выручить за свои шкурки больше, чем во время сезона.

Даже при отсутствии насекомых и пресмыкающихся вести пирогу было нелегко. От непрерывных наклонов, погружения весел и рывков мышцы на спине и руках напрягались и затекали, что могло быстро превратиться в мучительную пытку. Легкость, с которой Рене Лемонье приспособился к этому, стала почти раздражать Сирен. Он не только быстро нашел особый ритм, который был единственным средством против переутомления, но вскоре выучил слова всех песенок и напевов, с помощью которых Бретоны обычно поддерживали скорость и разгоняли скуку. Вдобавок, как назло в его голосе — глубоком баритоне — не было заметно одышки и никаких признаков напряжения и боли, которые, она не сомневалась, он должен был ощущать в раненой спине и боку.

Сначала она уверяла себя, что он просто притворяется и скоро сдаст. Когда же этого не произошло, она пришла к убеждению, что все дело в ее собственных усилиях на третьем весле, облегчавших работу двух других весел, чтобы держаться впереди второй лодки. И, наконец, последним объяснением стало то, что его раны были не так серьезны, как казались, и как он сам делал вид.

Если такая мысль и приходила в голову Жану и Пьеру, они не подавали вида. Первые несколько лиг они просто следили за Рене, чтобы убедиться, что он не перевернет пирогу, а потом оставили его в покое.

Гребля дала Рене возможность размять спину, изгнать глубоко засевшую там боль и напряжение. Войдя в ритм и приспособившись к движениям, он ощутил успокаивающее действие их монотонности и размеренности. Это позволяло ему свободно размышлять, обдумывая возможные трудности.

Так случалось, разумеется, только тогда, когда его внимание не было приковано к сидевшей перед ним женщине. Его притягивала спокойная грация ее движений, то, как ее юбки плотно облегали талию и ложились вдоль вытянутой ноги, на которую она обычно делала упор. В линиях ее спины была такая симметрия, в ее тонких руках — такая сила, что ее плавные движения завораживали. Она повязала голову шарфом от холода, но из-под него, блестя на солнце, свисала толстая коса, конец которой мягко завивался, как у ребенка.

Она принадлежала ему. Странно, сколько удовольствия доставляло это воспоминание. Он-то считал себя выше такой чувствительности по отношению к женщине. Ни одна из множества тех, за кем он ухаживал или с кем спал, так не задерживалась в его, мыслях. Он уверял себя, что все дело в новизне. Ни одна другая женщина не давала ему понять так ясно, что ей ничего от него не нужно, кроме услуг на одну ночь. Если уж говорить правду, он был обижен, но в то же время заинтригован.

Но все-таки он вспоминал не ее отказ, а ощущение прижимавшегося к нему тела, мягкую упругость ее губ, когда она отвечала ему, быстро научившись тонкостям поцелуя, нежные объятия ее рук, жаркие бархатистые глубины ее тела.

Причина могла заключаться и в ее девственности. Это не явилось неожиданностью, она объяснила ему все достаточно прямо, но это было еще одним новым для него опытом. В прошлом он выбирал предметами своего внимания похотливых вдов, скучающих жен вечно пребывавших в разъездах мужей, проституток в обличье благородных дам или театральных танцовщиц, которые хотели, чтобы их счета оплачивались покровителями. Не в его правилах было соблазнять девушек, так как это мало что прибавило бы к его репутации, да и претило его натуре. Может быть, он и смог бы, но предпочитал играть честно.

С Сирен это казалось невозможным. Он сожалел об этом, но сделать ничего не мог. Он сомневался и в том, что его раскаяние достаточно глубоко. Ему нравилось думать о том, что только он один ласкал ее. Это делало ее особенной, каким-то непонятным образом связывало ее с ним. Он не мог загадывать, как долго это продлиться, но пока это доставляло ему опасное удовольствие. Она служила ему оправданием, но на деле могла бы обернуться и опасностью, и, возможно, даже самой серьезной.

Чтобы расслабиться, он стукнул веслом по бортам пироги, лопасть взметнула фонтан брызг, капли воды попали на шею Сирен. Она охнула от прикосновения холодной воды и быстро обернулась.

— Прошу прощения, — пробормотал он, но не сумел удержаться от улыбки.

Она фыркнула и снова отвернулась. Она простила то, что он специально брызнул на нее, но ему незачем было напускать на себя такой невинный вид или демонстрировать, как он доволен собой.

Днем они остановились поесть в заросшей травой роще — на ровной отмели, образовавшейся из нанесенного песка и морских раковин и усеянной дубами, — одной из многих рощ, раскиданных по этой болотистой местности. Утренняя работа разожгла аппетит; лепешки-сагамиты, которые раздала Сирен, удостоились щедрых похвал. Их готовили из смеси кукурузной муки, жира, рубленой свинины и бобов, которая раскатывалась в плоскую лепешку и выпекалась на сковороде. Они запили их водой, но, чтобы взбодриться перед предстоявшей дорогой, развели маленький костер из сухих дубовых веток и вскипятили кофе.

Они устроились кто где, привалившись спинами к дереву или бревну, чтобы отдохнуть после долгих часов в пироге, где не на что опереться. Сирен принесла из пироги одеяло и улеглась на него, согнув колени и подложив руки под голову, глядя вверх в тусклое зимнее небо.

Ее одолевало странное беспокойство. Несколько дней перед отъездом прошли в тревоге. Рене ушел от них наутро после той ночи, которую она вспоминала как ночь с грозой. Она не знала, чего ожидать от Бретонов. Ей казалось, что опять могут последовать упреки или какие-нибудь грубоватые шутки и подтрунивание, а вместо этого не случилось ничего. Как будто их успокоило, это соглашение. Она даже задумалась, не испытывают ли они некоторого облегчения, избавившись от забот о ней. Мысль была не слишком приятной.

И все-таки их молчание было каким-то неестественным. Они были общительными людьми, любили поболтать, посмеяться и подразнить друг друга. Оглядываясь назад, она поняла, что они вели себя слишком сдержанно. С той ночи, как появился Рене. Она не могла вспомнить ничего из того, что он говорил или делал, что могло бы как-то объяснить эту странность, но все было именно так. Неужели в этом человеке было что-то подавлявшее их?

Она повернула голову, чтобы посмотреть на Рене. Короткий период до их отъезда он провел на своей квартире, хотя раза два приходил к ним вечером обсудить некоторые подробности насчет своей доли индиго и снаряжения. Он не делал никаких попыток к сближению с ней, хотя был любезен, улыбался и отвешивал поклон. Раз или два она замечала, что он наблюдает за ней, но не более того. Ну и что же, она была готова дать решительный отпор, если бы он захотел попробовать. Ей, может быть, еще и представится такая возможность.

Приходилось признать, что сейчас он выглядел по-другому. В первую очередь, одежда: она привыкла видеть его или почти голым, или в элегантном наряде дворянина. Сейчас он был одет с похвальной скромностью — в серую куртку с роговыми пуговицами и черные шерстяные штаны с обыкновенными чулками и ботинками. Его треуголка была добротной, но без украшений. Только белье было тонким, хотя и без всякой отделки. Возле него лежало новенькое кремневое ружье.

Но разница заключалась не столько в одежде или оружии. Рядом с Бретонами он выглядел крупнее, в нем чувствовалось больше скрытой силы. Его лицо теперь не казалось осунувшимся, скулы округлились, кожа приобрела здоровый оттенок. В глазах светились ум и проницательность, а твердые линии рта указывали на неожиданные запасы силы. Его короткие волосы были собраны сзади в маленькую аккуратную косичку, перехваченную черной резинкой, без всякой пудры и парика, как и у Бретонов. На самом деле он был похож на решительного плантатора, который отправился проверить свои владения и, не задумываясь пустить в ход кулаки, если потребуется. И он не казался терпеливым.

Рене почувствовал на себе взгляд Сирен и обернулся. Он бы многое отдал, действительно многое, чтобы узнать, что скрывается за задумчивой темнотой этих глаз.

Они отдыхали, прихлебывая кофе и болтая, когда Пьер вдруг поднял голову и сделал быстрое движение, призывая к тишине.

Старший Бретон вышел из укрытия деревьев, где они расположились. Он повернулся сначала в одну, потом в другую сторону, внимательно разглядывая прищуренными глазами, извилистый участок пути, откуда они приплыли, и тот отрезок, куда им предстояло направиться, и принюхивался.

Остальные тоже встали, озираясь вокруг. Возможно, им просто передалась тревога Пьера, но Сирен казалось, что в воздухе повисло какое-то напряжение и стояла неестественная тишина. Позади них, там, откуда они недавно пришли, с деревьев внезапно с возбужденными криками взлетела стая черных дроздов. Что-то было не так.

Жан быстро проглотил остаток кофе и перевернул пустую деревянную чашку кверху дном, сливая содержимое. Он подошел к брату.

— Отправляемся, да?

— Да, — решительно сказал Пьер. — Отправляемся.

Делом одной минуты было собрать бочонок с водой, чашки, кофейник и кожаный мешочек с сагамитовыми лепешками. Они погрузили все на пироги и оттолкнулись от берега.

Не успели они взяться за весла, как из-за деревьев, появилась лодка, казавшаяся огромной. В ней было полно индейцев, и это не были друзья. Их лица были раскрашены, они держали наготове мушкеты и луки со стрелами. При виде пирог они завопили, сверкнуло пламя, звук ружейного выстрела прогремел над водой.

Пули падали вокруг них, вздымая фонтанчики брызг. Одна глухо стукнулась о борт пироги, и Сирен слышала, как другая просвистела между нею и Рене. Лодка, которой управляли восемь — девять индейцев чокто, на секунду скрылась в заклубившемся сером пороховом дыму, потом, словно демоны, вырвавшиеся из преисподней индейцы проскочили завесу и напали на них.

— Гребите, ради всего святого! Быстрее! Они усердно взялись за дело, заставляя более верткие и легкие пироги мчаться по воде. Возможно, им удалось бы перегнать нападавших или, по крайней мере, оторваться от них на такое расстояние, что индейцы отказались бы от погони.

Индейцы сдаваться не собирались. Боевая раскраска делала их кровожадные физиономии еще свирепее, они были поглощены преследованием. Было видно, как воины перезаряжают мушкеты.

Пирога, в которой сидела Сирен, скользила легко, быстро продвигаясь вперед с каждым ударом весел. Они не делали ни одного лишнего движения, не тратили зря сил, выкладывались полностью. Им удавалось сохранять дистанцию, но оторваться не получалось. Сирен почувствовала, как в пироге что-то изменилось. Она обернулась и увидела, что Рене отложил весло и взялся за ружье. Он прицелился и выстрелил.

От толчка пирогу завертело и бросило вперед. Сквозь дым Сирен разглядела, как один из воинов вскинул руки и рухнул назад, будто сраженный рукой великана. Она, не колеблясь, схватила ружье Пьера и передала его Рене. Пьер что-то одобрительно пробурчал и принялся грести за троих; рубашка натягивалась на его могучих плечах, когда он налегал на весло.

Рене взял у нее ружье и немедленно вернул свое, одновременно сняв и кинув ей свою пороховницу и мешочек с пулями. Она положила весло и сразу начала перезаряжать. Она слышала, как он снова выстрелил, но смотреть было некогда. Быстрыми уверенными движениями она засыпала порох в полку и забила внутрь пыж и пулю. Они поменялись мушкетами. Она снова принялась заряжать, Рене выстрелил.

Когда они опять менялись ружьями, Сирен успела кинуть взгляд вокруг. Индейцы догоняли. Но их стало еще на одного меньше, а у другого на руке появилась красная кровавая полоса.

Перезарядить. Выстрел. Перезарядить. Стрела с громким стуком ударилась о борт пироги. Сирен услышала, как ругается Гастон, и поняла, что его задело. Резкие вопли индейцев становились громче, приближались. Когда она подняла голову, чтобы передать Рене заряженное ружье, их лодка была так близко, что у нее перехватило дыхание. Она смотрела в лицо индейскому воину, который оскалил зубы и направил стрелу своего лука прямо на нее. Прицеливаться было некогда. Она навела на него ружье, взвела курок и нажала на спуск.

Глаза индейца расширились. Он выпустил стрелу, валясь навзничь. Она взлетела высоко, изогнулась и начала падать, падать. Сирен беспомощно наблюдала, как она, дрожа на излете, проскочила над ее головой и ударила Пьера, вонзившись ему в спину. Он издал глухое проклятье, но продолжал грести, даже не сбившись с ритма.

Она почувствовала дурноту и страх, но обращать на них внимание, тем более поддаваться им, было некогда. Она машинально отвернулась и начала перезаряжать ружье. Когда она протянула его Рене, их глаза на мгновение встретились, и она увидела в его взгляде смесь восхищения и улыбки.

Предатели приближались. Они собирались вклиниться между пирогами и вступить в бой. Это было странно: самый верный шанс захватить добычу — сосредоточиться на одной лодке. Это могло быть тактическим просчетом, но могло и означать, что они не хотели, чтобы кто-нибудь из преследуемых ушел невредимым.

Они не учли умения Бретонов управлять лодками. Когда индейцы поравнялись с ними, Пьер в одной пироге и Гастон в другой бросили весла и схватились с нападавшими, а Жан встал с топором и начал крушить нос индейской лодки ниже ватерлинии. Сражение было в разгаре. Индеец полоснул Рене ножом. Рене ударил прикладом по разрисованному лицу, сбив индейца за борт, потом повернулся к другому индейцу с боевым топором в руке. Но тот нападал не на него. Он устремился к Сирен с мстительным огнем в глазах.

Сирен отпихнула его мушкетом, ударив шомполом, торчавшим на конце. Он увернулся, она отступила. Воин поднялся, готовясь перепрыгнуть через полоску воды, разделявшую скользившие лодки. Она поспешно встала на колени, готовясь встретить его.

— Стреляй, Сирен, стреляй! — крикнул Рене.

Выбора не было, хотя она поняла, что этого делать не следовало, как только мушкет вздрогнул от выстрела. Шомпол взвился, словно копье, пронзив индейца, но отдача от выстрела таким тяжелым снарядом отшвырнула ее назад. Она бросила ружье, пытаясь удержать равновесие, но не смогла и с громким всплеском врезалась в воду. Вода сомкнулась над ней, затягивая вниз. Звуки сражения, вопли и проклятья удалялись по мере того, как лодки уплывали, увлекаемые течением и собственной скоростью.

От внезапного падения в ледяную воду Сирен сковала неподвижность на томительные, медленно тянувшиеся секунды, но потом она ощутила непреодолимую потребность вдохнуть. Она оттолкнулась в направлении поверхности и вынырнула как раз вовремя, чтобы увидеть, как три лодки плывут за поворот. Они разделились, и пироги снова шли впереди.

Тут рядом с ней взбаламутилась вода. Крепкие руки схватили ее, притянули к сильному худощавому телу. Вода захлестнула ее лицо, попала в нос, она чуть не захлебнулась.

Нож висел у нее на талии. Она стиснула его рукоятку, вытащила и вскинула для удара. Человек отпрянул в сторону. Он схватил ее за запястье, вывернул; нож выпал. Она ударила кулаком и угодила в крепкое тело — точное попадание. Они оба ушли под воду. Ее ноги переплелись с ногами схватившего ее человека, юбки мешали двигаться, ей не хватало воздуха. Когда она снова вынырнула, то закашлялась, ослепленная водой.

— Все в порядке. Я держу тебя.

Голос был хриплым от тревоги и слишком знакомым. Рене. Должно быть, он выпал из пироги вместе с ней.

— Пусти меня, черт побери! — Она отталкивала и отпихивала его.

— Я стараюсь помочь тебе. Успокойся, пока мы оба не утонули.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — выдохнула она, охваченная бессильным гневом и усиливавшимся ужасом, потому что чувствовала, что снова тонет. Она рванулась, чуть не потопив его в отчаянной попытке освободиться.

— Я могу…

Она не договорила. Удар обрушился на нее. Она ощутила боль в подбородке, а потом не осталось ничего кроме плавающего серого мрака.

Глава 6

— Ты можешь плыть. Вот что ты хотела сказать.

Сирен уставилась на склонившегося над ней Рене. Его серые глаза прищурились от беспокойства, прядь волос черная и блестящая от воды, свисала на лоб. Его слова, отдаваясь у нее в ушах, звучали как обвинение. У Сирен болела челюсть, все тело словно обмякло. Она лежала на земле под прикрытием зарослей вечнозеленого мирта довольно далеко от реки. Ее одежда насквозь промокла, с волос капала вода. Ей было холодно, но она не совсем окоченела, потому что Рене крепко обнимал ее, укрыв их обоих своей мокрой курткой.

Она попыталась сразу встать, но, всхлипнув, упала назад, охваченная слабостью. Она закрыла глаза.

— Ты ублюдок. — Она скрипнула зубами. — Ты ударил меня.

— Ты пыталась убить меня, и, будь я проклят, тебе это едва не удалось.

— Почему бы нет? Ты меня топил.

— Я пытался тебя спасти. — Его голос был мрачен.

— Большое спасибо. Я была вполне способна спастись сама.

— Теперь я это понимаю. Из тысячи женщин только одна умеет плавать, и ею должна была оказаться именно ты.

Ей бы хотелось и дальше ругать его, но не было сил. К тому же, лучше было говорить тише, пока не выяснится, где находятся индейцы. Через Минуту она сказала более спокойно:

— Я действительно думала, что ты один из индейцев.

— Я это понимаю, — коротко ответил он. С земли он поднял нож, который отобрал у нее, и протянул рукояткой вперед намеренно вежливым жестом.

— Твое оружие, если ты все еще стремишься воспользоваться им.

Она высвободила руку из-под куртки и взяла его..

— Не валяй дурака!

— Почему нет?

Когда она хмуро взглянула на него, ничего не ответив, он отрывисто произнес:

— Извини, что ударил тебя. Показалось, что так нужно, и я просто… не успел подумать.

— Ничего. — Ее ответ получился таким кратким от смущения. Она продолжала: — Ничего страшного не случилось. А что… что с остальными?

— Когда я видел их в последний раз, они плыли вперед, к повороту. Туземцам приходилось вычерпывать воду.

— Пьер и Жан вернутся за нами.

— Да, как только смогут.

И если смогут. Никто не сказал этого вслух, но оба молча признали такую возможность, обменявшись долгим взглядом. Между тем, они не решались развести огонь, чтобы согреться и просушить одежду. У них не было ни оружия, кроме ножа Сирен, ни укрытия, ни еды. Если бы они ушли с того места, где сейчас находились, то Могли бы наткнуться на индейцев, возвращавшихся или ни с чем, или — в случае победы — отправлявшихся на их поиски. Им не оставалось ничего другого — только тихо лежать и ждать.

Как бы то ни было, положение оказалось не слишком удобным. Не только из-за ветра, который шелестел над ними листвой, пробирая до костей, леденя мокрую одежду, или неровностей земли, ибо лиственная подстилка скрывала сучья и палки, с каждой минутой все сильнее впивавшиеся в тело. Эта вынужденная близость, прикосновение бедра к бедру, гуди к груди — как напоминание о том, что лучше забыть. И это было почти невыносимо.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Вполне, — отозвалась Сирен с закрытыми глазами. Она думала, что Рене наблюдает за ней, лежа рядом и подперев рукой голову, но не хотела в этом убеждаться.

— Ты уверена?

Она открыла глаза, задетая чем-то в его голосе.

— Да, а что?

— Я не ожидал, что ты отнесешься к этому так спокойно.

— Хочешь сказать, к тому, что лежу здесь с тобой? — Она почувствовала, как загорелось лицо.

— Одним словом, да.

— Мы оба замерзли, разве что ты нечувствителен к холоду. Было бы глупо отрицать это или пытаться держать тебя на расстоянии. Мы нуждаемся друг в друге, нуждаемся в той капле тепла, которую можем дать друг другу.

— Очень практичный подход:

— Здесь в глуши учишься быть практичной, ладить с другими, несмотря на различия. Те, кто этого не делают, обычно погибают.

— У меня нет ни малейшего намерения умереть. — Он понял, что в самом деле так страстно не хочет этого, как никогда еще в своей жизни. Его желанием было узнать, чем еще эта женщина отличается от других.

Он не мог вспомнить ни одной из знакомых женщин, которая, после того, что он сделал, не устроила бы истерики или не отпрянула бы от него с малодушным испугом, никого, кто бы смирился с неудобствами своего положения без жалоб и требований, и уж конечно ни одной, у кого хватило бы мужества и умения помочь отразить нападение индейцев. Он никогда не встречал такой женщины, которая бы после всего этого могла остаться восхитительной и в облике полуутонувшей русалки.

Где-то тихо и печально прокричала птица. Позади них с дерева упал сучок, с треском задевая ветки, и, ударившись о землю, разломился надвое. Сирен слышала возле своего плеча биение сердца Рене, его дыхание. Ее собственное сердце билось неровно и учащенно. Ощущение тянущей пустоты возникло в ее теле и стало медленно подниматься снизу вверх. Как только прибавилась эта новая опасность, она заговорила торопливым шепотом:

— Почему… зачем ты прыгнул за мной? Почему бросил лодку?

— Это я велел тебе стрелять, в противном случае ты бы не упала за борт. А самое главное, я думал, что тебя надо спасать.

— Я бы и так выстрелила.

— Да? Но я все-таки виноват.

— Вовсе нет, — упорствовала она. — И все равно, удивительно, что Пьер или Жан позволили тебе это.

— Вместо того чтобы самим прыгнуть? У них не было выбора — как раз были заняты руки.

— Но тебе, должно быть, пришлось очень торопиться, чтобы опередить их.

Он приподнял бровь.

— Ты кое о чем забываешь.

— О чем?

— Ты находишься под моей защитой.

— Разве она простирается так далеко?

— С чего ты решила иначе?

— Это вовсе не одно и то же! — Она говорила сердито, потому что подозревала, что он дразнит ее.

— А как же тогда?

— Прежде всего, ты вовсе не обязан спасать мне жизнь.

— А право имею?

— Тоже нет! У тебя это звучит так, словно ты думаешь, что я принадлежу тебе.

— Разве нет?

— Нет! — Она приподнялась, опираясь на локоть, ее глаза горели от гнева, в приглушенном голосе проскальзывали шипящие звуки. — Мне наплевать на то, что сказали Пьер и Жан, я принадлежу сама себе. Я очень признательна, что ты нырнул за мной, но это вовсе не значит, будто меня вообще устраивает та сделка, которую ты с ними заключил.

— А как насчет того, чтобы ладить друг с другом? — протянул он, улыбаясь глазами. — Насчет того, что мы нуждаемся друг в друге?

Их лица разделяли какие-нибудь несколько дюймов. Взгляд Сирен упал на его губы. Она чувствовала, как между ними возникает магическое влечение, ощущала силу его притяжения. Всего лишь легкий поворот головы — и их губы сольются. Она знала это.

Она глубоко вздохнула и медленно легла обратно.

Глядя вверх, сквозь миртовые ветви, она снова заговорила ровным голосом:

— Чего ты хочешь?

— Тебя, конечно.

Ответ прозвучал дерзко, без раздумий, так как думать Рене не мог. Ему казалось, что он стоит над пропастью, и земля уходит у него из-под ног. Он должен усвоить, что эту женщину нельзя недооценивать. Он запомнит это, иначе…

— Ах, ради Бога, — проговорила она, метнув на него испепеляющий взгляд. — Тебе наплевать на меня, наплевать на торговлю. Ты такой же, как другие. Ты проживешь в Луизиане столько, сколько должен, но, как только тебе позволят вернуться, ты сядешь на корабль во Францию и пристанешь к тому причалу, где тебя высадят. Ты поспешишь в Париж и будешь годами разъезжать по обедам, рассказывая сказки о том, какая это варварская страна, и какие странные создания и грубый народ живет в ней.

— Ты не очень-то высокого мнения о таких людях?

— С какой стати? Они не годятся для этой новой страны, и поэтому им лучше уехать. Они нам не нужны.

— Почему ты так уверена, что я один из них?

— А дальше ты скажешь, что собираешься взять в концессию землю и посвятить ей всю свою жизнь.

Что-то задело Рене в ее тоне, будто она вынесла приговор:

— Как знать? Возможно, мне бы это понравилось. Может, мне бы просто захотелось быть подальше от властей, может, я бы предпочел сделать свое состояние на девственной земле.

— Жить в бревенчатом доме, бороться с ветрами и дождями и палящим солнцем? Лихорадки, малярия, понос? Москиты и змеи, джиггеры и клещи и всякие жалящие и кусачие твари?

— Ты считаешь, я не смог бы?

— О, конечно, смог, если бы по-настоящему захотел. Беда в том, что мало кто хочет.

Такая мысль никогда не приходила ему в голову до сих пор, но, как ни странно, она показалась удивительно привлекательной. Он не сомневался, что ему понравились бы испытания, на которые была щедра новая земля. Ему могло бы доставить огромное удовольствие вырвать у нее средства на жизнь, а может быть, и богатство. Конечно, если бы выбор зависел от него, если бы ему позволили. Это было не так.

— А что же ты? — спросил он с заметной иронией. — Ты довольна своей жизнью, торговлей в компании с Бретонами? Ты никогда не думаешь о том, чтобы построить поместье?

Она посмотрела на него с вызовом.

— Я думаю накопить столько денег, чтобы хватило на собственный участок земли.

— А кто ее будет обрабатывать?

— Я сама! — горячо сказала она. — Или куплю в помощь пару негров.

— Тебе, пожалуй, не составило бы труда найти мужа, чтобы работал или присматривал за рабами.

— Да, и чтобы все продал, стоит мне отвернуться, или пропил прибыль. Все это я уже видела.

— Откуда у тебя такое нелестное мнение о браке? Или о мужчинах? — Его любопытство было искренним, хотя вопрос имел определенную цель.

— Скажем так: образцы, которые я видела, не производили сильного впечатления.

— Спасибо, — сухо сказал он.

Она искоса глянула на него из-под ресниц, потом снова отвела глаза.

— К тебе это не относится.

— Хотелось бы верить. А брак твоих родителей? Он не мог быть таким уж неудачным, если в результате появилась ты.

Она решила не обращать внимания на подразумеваемый комплимент.

— Мой отец сумел проиграть приданое моей матери, ее наследство и еще многое, прежде чем его с позором выслали в колонию. Моя мать умерла от нужды, которую он навлек на нее, и от стыда.

Пока Сирен говорила, ей пришло в голову, что между Рене Лемонье и ее отцом нет большой разницы. Рене тоже был изгнанником, в нем тоже была какая-то лихость. Было и другое сходство: изысканная одежда, печать злачных мест Парижа и кое-что другое.

— А Бретоны? Они что, такие хорошие, раз ты живешь у них?

Они нас приняли — мать, отца и меня, — когда нам некуда было идти, Они хорошо ко мне относятся, они мне почти как семья. Если бы я ушла от них, у меня бы никого не осталось.

— У тебя мог бы быть я, если бы ты доверилась моим заботам.

Он сделал предложение и ждал ответа с некоторым беспокойством.

— В самом деле? И как долго? Пока я тебе не. надоем? Пока ты не уедешь обратно во Францию? Нет уж, благодарю.

— По крайней мере, вежливо.

Пожалуй, принятая им поза пылкого влюбленного, намеренного и дальше добиваться возможности вкусить прелестей, была подходящей. Пока она сохраняет твердость, он может спокойно использовать свои домогательства — постоянную осаду крепости — как объяснение ему внезапному интересу к торговле. Что бы он стал делать, если бы она сдалась? Постоянное присутствие рядом женщины было бы серьезной помехой. Правда, он не думал, что есть причина беспокоиться: Сирен он явно мало привлекал. Он был уверен, нашлись бы люди, которые обрадовались бы, узнав, что ему приходится сносить постоянный отказ женщины. Несомненно, подходящее искупление, полезное для его души, не говоря уже о действии на его самолюбие.

Сирен изучала его лицо, глядя из-под ресниц. Неужели он и правда такой же, как ее отец? Внешне ничто на это не указывало; сходство заключалось только в репутации, заслуженной обоими, в каком-то налете самодовольства и в наказании, определенном для них правительством.

Или не только в этом? Что она на самом деле знала о Рене? Ответ был прост: почти ничего, кроме того, о чем шептали сплетники. Находясь у них на судне, он мало говорил о себе, а действовавший в колонии обычай не допускал проявления чрезмерного любопытства по поводу прошлого.

Но была ли она несправедлива? Возможность выяснить правду была — расспрашивая о ее жизни, он дал ей право сделать то же самое.

Она немного приподнялась и отодвинулась назад, чтобы лучше видеть его лицо.

— Ну, а ты? Кажется, если мне слишком безразличны мужчины, то ты слишком любишь женщин.

— Пожалуй, — заявил он, выразительно взмахнув рукой. Он лежал, подперев голову другой.

— Даже если это приводит тебя к ссылке?

— Неудобство, которое начинает возмещаться. Она долго выдерживала его сверкающий взгляд.

— Я понимаю это так — ты не собираешься отвечать прямо.

— Нужно еще услышать прямой вопрос.

— Это обязательно? — сурово спросила она. — Что ж, тогда вот прямой вопрос: ты здесь, потому что не смог удержаться от флирта с Помпадур?

— Увы, я был воплощенным благоразумием.

— Но тебя все-таки схватили?

— Я играл роль верного подданного своего короля, и мне следовало бы, по крайней мере, обожать на расстоянии.

Он мог сменить костюм и прическу, но все же оставался придворным, употребляя десять слов там, где хватило бы одного.

— Я бы хотела, чтобы ты не говорил так напыщенно.

— А как мне следует говорить?

— Откровенно.

— Значит, прямо: даму разгневало мое невнимание. Как и некоторые другие женщины, она решила отомстить.

Сирен прищурилась.

— Если ты предполагаешь, что я одна из этих женщин…

— Ты несправедлива ко мне, — сказал он с уязвленным видом.

— Сомневаюсь.

Он склонился так, что его губы почти касались ее щеки.

— Что ты сказала? Я не совсем разобрал.

— Ничего. Ты уверен, что это было все?

— Все? Ты понимаешь, что меня чуть не оставили гнить в самом мрачном углу Бастилии? Указ о, пожизненном заключении был подписан, дверь в подземелье крепко заперта. Меня спасло только вмешательство моего друга Морепа.

— Министра? Но я считала, что они с Помпадур заклятые враги?

— Так и есть. Морепа стоило только в присутствии любовницы Людовика обронить, что он уверен, будто я предпочитаю оставаться в Бастилии, где мое исчезновение нанесет последний удар легенде, равной легенде о

самом Дон Жуане, нежели быть высланным в Луизиану, где все женщины или старые, или уродливые. Все свершилось моментально.

— Старые? Уродливые?

— Ошибка, которую нужно простить Морепа, придумана из добрых побуждений, во всяком случае, я считал так.

— Понятно.

Она не верила ему. Он что-то скрывал, вполне правдоподобно изображая себя развратником. Она не знала, что именно, но собиралась это выяснить.

— Ошибка, — добавил он, — которая доставляет мне огромное удовольствие.

Рене видел, что не убедил ее. Он бы хотел открыть ей всю правду, но с неумолимой очевидностью понимал, что это не заставило бы ее думать о нем лучше.

— Скажи, — спросила она сдержанно, — а чем ты занимался во Франции? Ну, конечно, помимо того, что соблазнял податливых женщин.

— Чем занимался? Ну, состоял при дворе в Версале. Еще охотился, ходил на балы и приемы, немножко играл — как принято.

В таком признании не было большого вреда.

— У тебя есть имения?

— Точнее было бы сказать, что они есть у моего отца, хотя с части этих имений я получаю доход.

— А что он, твой отец, думает о твоей высылке?

— Я не успел поинтересоваться до того, как меня запихнули на корабль и заперли в каюте. Я уверен: если бы его спросили, он бы сказал, что надеется, что это сделает из меня человека, хотя и не рискнул бы особенно рассчитывать на это.

В тоне Рене звучала горечь, показавшая, что она задела его за живое.

— Наверное, он пытается добиться для тебя прощения и позволения вернуться?

— Слушай, с чего ты это взяла? Я у него не единственный сын, и даже не старший. Нас было пятеро, один умер в младенчестве, другой — инвалид. — Произнося это, он внимательно смотрел на нее. — Все равно, и без меня есть кому продолжить род.

— Единственное соображение?

Прошла минута, прежде чем Рене сумел сосредоточиться и понять смысл ее слов. Его чувства притупились. Наконец он сказал:

— Ты, может быть, думаешь о родительской любви? Но я опорочил честь семьи и таким образом утратил право на подобные чувства. Не хочешь ли ты возместить эту потерю?

Он ласкающим движением протянул руку к ее талии, скользнув вверх, словно собираясь захватить в ладонь округлость ее груди.

— Нет! — Сирен перехватила его руку и отбросила от себя, словно надоедливое насекомое. — Неужели ты не можешь без этого?

— Почти, — признался он, прикрыв глаза и следя, как часто вздымается лиф ее платья. Пока они разговаривали, дешевая ткань наполовину просохла и больше не облегала тело с такой смущающей откровенностью, подчеркивая каждую линию. И к счастью, потому что, отвечая на последний вопрос, по крайней мере, в том, что касалось Сирен Нольте, он не солгал.

Не успела Сирен заговорить, как послышался слабый всплеск. Он повторялся, приближаясь — это был звук размеренно погружавшихся в воду весел. Рене сбросил прикрывавшую их куртку и осторожно сел. Одним пальцем он чуть-чуть раздвинул зеленые листья мирта, выглянул и замер.

— Индейцы? — еле слышно прошептала она.

— Он утвердительно кивнул.

— Осталось только трое. Пленных нет.

У Сирен вырвался слабый вздох облегчения. Бретоны не попали в плен.

Предатели чокто не остановились, ничем не показали, что запомнили место, где она и Рене упали в воду. То ли среди них были раненые, нуждавшиеся в помощи, которую можно было получить только в своем лагере, то ли им просто надоело гоняться за вояжерами. Через несколько минут они скрылись из вида, и тихие звуки, выдававшие их присутствие, затерялись среди шума деревьев и колыхания болотных трав.

Когда опасность миновала, Рене встал на ноги.

— Ты можешь идти, если обопрешься на меня?

— Да, смогу, — нерешительно отозвалась она, — но, если ты собираешься уходить отсюда, мне кажется, этого не следует делать.

— Это поможет нам согреться, и мы быстрее встретим остальных.

— Пьер и Жан наверняка запомнили место, где оставили нас, и ожидают здесь же найти нас, если… когда вернутся. Если мы пойдем вниз по течению, мы, может быть, не сумеем двигаться вдоль берега из-за кустарника и непролазных топей. Можем разойтись с ними.

Побуждение предпринять что-нибудь, чтобы облегчить их положение, боролось в Рене с благоразумием. Сидеть и покорно ждать, пока их спасут, было противно его натуре. Ему, возможно, удалось бы преодолеть ее возражения, хотя это мало что изменило бы. Выбор был невелик: погибать или где-нибудь ниже по течению, пытаясь добраться до английского корабля, или под тем самым миртовым деревом, где они лежали. Хотя ему не хотелось говорить этого, индейцы могли с таким же успехом бросить их поиски, потому что добились своего — отняли у вояжеров индиго. С другой стороны, он находился здесь уже месяц, но плохо знал эту страну и не вполне понимал, какие опасности она таила. А Сирен их знала.

Чувствуя его колебания, Сирен сказала с нажимом:

— Пьер и Жан вернутся.

— А, ладно, — отозвался он и снова плюхнулся на землю рядом с ней, — тогда подождем, раз для тебя так много значит возможность подольше побыть в моих объятиях.

Казалось, минула вечность, прежде чем Бретоны вернулись, хотя на самом деле могло пройти не больше часа. Сирен и Рене чуть не проглядели их приближение, так тихо они двигались. К тому моменту, когда они поднялись с земли, пироги уже причалили к берегу.

Из скаток с постелями вынули две бизоньи полости для промокшей пары и немедленно отчалили снова. Только пройдя несколько миль вглубь по лабиринту болот и речных рукавов, Пьер дал сигнал опять пристать к берегу. Они развели костер, хотя к тому времени работа веслами согрела их, а одежда почти просохла, так что не стоило и переодеваться.

Сирен настояла на том, чтобы немедленно заняться ранами Пьера и Гастона. Она беспокоилась об этом в течение долгих часов, как ей казалось, несмотря на то, что раны никак не повлияли на их способность управлять пирогами.

На руке младшего Бретона был неровный порез, его края нужно было сшить, чтобы ускорить заживление. Подобно большинству знакомых Сирен вояжеров, Га-стон во время ее манипуляций с иголкой поднял жуткий шум, стонал и изрыгал проклятья, словно его пытали, но вытянутую руку держал ровно, ни разу не дрогнув.

Рана Пьера была серьезнее. Жан обломил торчавшее из нее древко стрелы, оставив кусок длиной дюйма четыре с кремневым наконечником, который застрял под лопаткой. Стрела вошла в тело под углом, что не позволило ей углубиться, но зато она проникла под кожу, словно в тесный карман. Это был каприз судьбы. Стрела, вероятно, должна была бы угодить Пьеру прямо в легкие. Ее удар отразили мышцы спины. Верхняя часть тела Пьера была сплошь покрыта сотнями рубцов, которые пересекались и накладывались друг на друга.

Сирен видела эти шрамы и прежде, но никогда — так близко и так долго. Старший Бретон немногим позволял взглянуть на свою спину и не разговаривал об этом. Догадаться о причине не составляло труда. Только одна причина могла породить такие глубокие следы — пожизненная ссылка на королевских галерах, нескончаемые годы ежедневного, даже ежечасного, бичевания. Мало кто носил на себе эти особые знаки каторжников. Большинство умирало, проведя там год или два. Редко кому удавалось бежать. И даже тогда опасность не исчезала. Для беглого каторжника быть пойманным властями означало отправиться на виселицу, да еще после таких пыток, какие только мог изобрести судья — от дыбы до вытягивания, четвертования и медленного сдавливания головы, пока она не треснет. Шрамы означали больше, чем каторжное клеймо: это был смертный приговор.

Гастон и Жан привыкли к их виду и почти не обращали внимания. Если Рене и удивился, то у него, видимо, хватило сообразительности сделать вывод о причине и последствиях, поскольку он ни о чем не спросил…

Наконечник стрелы был с зазубринами, поэтому извлечь его можно было только одним способом — вырезать. Проделать это, не причинив еще больше вреда, было нелегко.

Сирен почистила свой нож песком, потом сунула лезвие в костер, в раскаленные угли. Она дала Пьеру выпить стакан бренди, им же смыла кровь с его спины. Некоторые советовали прижигать раны горящим бренди, но Сирен не видела в том необходимости. То, что так сильно обжигает глотку, обладает достаточной силой, чтобы предотвратить нагноение.

Гастон улегся и быстро заснул, измученный работой и лечением. Поэтому помогать Сирен пришлось Жану. Однако она и в мыслях не держала доверить ему нож и вообще не была уверена, что он ей хоть чем-нибудь будет полезен. Жан мог выпотрошить и освежевать оленя быстрее, чем большинство сумело бы отыскать у него хвост или без колебаний снять с индейца-предателя скальп, чтобы получить за него премию, но зеленел при виде крови своих близких и особенно своей собственной. Ему уже стало не по себе при виде того, как Сирен зашивает рану Гастона. Когда она попросила его помочь и натянуть тугую кожу Пьера вокруг засевшей стрелы, то заметила, что у него слегка дрожат руки.

Жан сделал, как ему было сказано, но сглотнул, словно в горле застрял ком, и отвернулся, когда она вынула раскаленный добела нож и помахала им, чтобы остудить. Она не могла винить его; предстоявшая операция ей самой не доставляла удовольствия. Она крепко стиснула рукоятку, для верности придерживая ее у основания лезвия указательным пальцем.

Жан совершил ошибку, взглянув в тот самый миг, когда первая ярко-алая капля выступила возле острия. Он пошатнулся со слабым стоном, уронив руки. Сирен попыталась подхватить его свободной рукой.

Быстрое движение — и Рене оказался рядом. Он отвел Жана в сторону и усадил на поваленное дерево, потом вернулся к Сирен.

— Разреши это сделать мне, — попросил он, глядя в ее побелевшее лицо, и протянул руку за ножом.

— Ты умеешь?

— Могу попробовать. Мне приходилось видеть, как обрабатывают раны.

Где он мог это видеть, на дуэли? Впрочем, это не имело значения. Перед тем как снова обернуться к Рене, она быстро бросила через плечо взгляд на раненого и спросила:

— Пьер?

Старший Бретон внимательно наблюдал за ними, несмотря на боль, от которой по обеим сторонам его рта прорезались глубокие складки.

— Как угодно, дорогая, лишь бы поскорее.

Сирен еще секунду колебалась. Возможно, ее убедила некая уверенность, которую она разглядела в глубине серых глаз Рене, или причиной было нежелание проделать это самой. Как бы то ни было, это оказалось решающим.

Она отдала ему нож и заняла место Жана. Они расширили рану, обнажив наконечник стрелы, и потом выдернули ее из тела. Сирен снова промыла рану бренди, скрепила ее края несколькими стежками и туго забинтовала.

Когда все было закончено, Рене снова наполнил стакан Пьера из бочонка и щедро плеснул бренди еще в два. Один он вручил Сирен, потом поднял свой стакан в ее честь.

— Спасибо, — сказала Сирен.

— Не благодари, ты это заслужила.

— Ты тоже.

Она глотнула обжигающей жидкости, и пока та устремилась вниз по горлу, ее занимала мысль, где же Рене мог научиться так ловко управляться с ножом и привыкнуть к ранам. Некоторые рождались с такими навыками, но чаще всего их приобретали опытным путем — на поле битвы или в тюрьме.

Корабль «Полумесяц» стоял на якоре в побуревших водах залива. Он был достаточно открыт. Это было торговое судно, построенное в Англии, с парусами практичного коричневого цвета. Пузатое, словно жена бюргера. Но флага на нем не поднимали и готовы были быстро сняться при появлении французского патруля.

Бретоны отправились к нему не сразу, это значило бы обнаружить слишком большое нетерпение. Они не рассчитывали и на обычное приглашение ночевать на борту — Пьер утверждал, что это лишь дает партнеру преимущество вести дела на своей территории. Поэтому, добравшись до залива, они первым делом разбили на берегу лагерь. Они не признавались друг другу в том, что настоящая причина этого заключалась в Пьере. Он терпеть не мог плавучие средства крупнее килевой шлюпки. На борту большого корабля он был способен провести всего несколько часов, у него начинали трястись руки, а уж заснуть там — для этого он должен был быть мертвецки пьян. И даже во сне его преследовали жуткие кошмары о днях, проведенных на галерах.

Неровная линия прилива отмечалась почерневшим от морской воды плавником, выброшенным на берег. Кругом было пусто, не видно никаких торговцев: они пришли первыми. Они разгрузили пироги, развели костер, а потом принялись возводить пару временных укрытий. Конструкция была незатейливой: всего лишь пара очищенных жердей для вертикальных стоек, и еще две — под углом к земле — служили каркасом для крыши из хвороста и пальмовых листьев. Тем не менее, она защищала от ветра и частых в это время года дождей, хотя при более мягкой погоде для этого хватило бы и одеяла.

Укрепляя пальмовые листья на отведенном ей шалаше, Сирен критическим взором окинула другой. Он был немного больше по размеру, но этого было явно недостаточно. Пьер и Жан, вероятно, забыли, что Рене тоже придется спать в нем, либо они ожидали, что он останется на ночь на корабле. Если бы он все же решил ночевать на берегу, вчетвером им было бы тесно. А может, и нет, ведь в таких экспедициях Бретоны обычно по ночам по очереди несли караул.

На случай обеда на корабле Сирен взяла с собой лучший лиф и юбку и самый изящный чепец. Правда, они не особенно отличались от остальной одежды. Роскошь в одежде для нее значила немного, хотя иногда казалось, что вся колония помешана на ней. Обладание самыми модными нарядами, какие можно было достать, даже если они более чем на пару лет отставали от стиля Парижа или Версаля, видимо, позволяло людям меньше ощущать свою оторванность, обреченность на вечный провинциализм. Когда Сирен с родителями только приехала сюда, у нее был приличный гардероб. В первый же год она выросла из большей части своей одежды. Оставшееся она латала и надставляла — из одной юбки выкраивала оборку для другой; ставшее слишком узким платье шло на лиф и пару карманов, из пригодных лоскутов от сорочки получались чепец и косынка и прочие необходимые вещи, но от постоянного ношения и стирки в реке почти вся оставшаяся одежда превратилась чуть ли не в лохмотья. Пьер и Жан иногда покупали ей несколько локтей материи, но по большей части это были грубые ткани — местный товар резких расцветок и с аляповатыми рисунками.

Сирен редко обращала особое внимание на то, во что одевалась, — лишь бы было чисто и достаточно скромно. Но в этот вечер она обнаружила, что в глубине души недовольна своим видом. Ей захотелось, хотя бы раз, увидеть себя в парадном платье с напудренными волосами и кринолином, в шелках и атласе, щедро украшенных кружевами и вышивкой, в наряде, обязательном при дворе и в доме губернатора. Рене, должно быть, привык видеть женщин в таких пышных нарядах. Хотя ей это было безразлично. Ее досада быстро развеивалась. Она и так была счастлива, ей не надо было следить, чтобы уберечь от грязи длинные юбки, или страдать от того, что тесный корсет не дает свободно дышать. А кринолины такие широкие, что женщинам приходилось боком протискиваться в двери и за обеденным столом занимать сразу два места! Как нелепо она выглядела бы в нем на борту лодки или когда взбиралась бы на корабль!

Тем не менее, она тщательно потрудилась над своей внешностью, когда прибыло ожидаемое приглашение от капитана корабля. Она расплела косу и расчесывала волосы, пока они не засияли мягким золотом, потом распустила их по спине, выпустив из-под чепца на лицо несколько прядей, как делали молодые женщины, демонстрируя свою готовность выйти замуж. У них же она позаимствовала и другой прием — ослабила шнурки на вырезе платья, открыв верхнюю часть гладких округлостей груди. Она говорила себе, что замысел не имеет ничего общего с модой или с представлениями Рене о женском туалете. Скорее это был еще один тонкий тактический прием в торговых операциях. Все, что могло бы отвлечь английского капитана, годится.

Когда они, наконец, подгребли к торговому судну, уже сгустились ранние сумерки конца января. Сирен первая поднималась по шаткому трапу. Она взобралась по нему легко и проворно, хотя была рада, что темнота скрывала ее, потому что дувший с берега ветер вздымал ее юбки до самой талии.

Капитан ждал на палубе, готовый помочь ей ступить на борт. Он был уроженцем Род-Айленда и владельцем судна. Капитан Додсворт был высокий мужчина с веснушчатым лицом и ярко-рыжими волосами, веселый и улыбчивый. Он проявлял щедрое гостеприимство и всегда выслушивал новости о событиях во французской колонии так, словно они происходили где-то на Луне. При этом он был ловким дельцом. Бретоны и раньше имели с ним дело, и не всегда к своей выгоде. Жан называл его хитрым пиратом.

— Мадемуазель Нольте, — сказал он, склоняясь к ее руке, — приветствовать вас на борту «Полумесяца» — всегда удовольствие.

Довольная улыбка появилась в ее глазах.

— Капитан Додсворт, вы галантны, как всегда.

— Если так, то лишь потому, что вы пробуждаете во мне это качество.

— Вопрос в том, пробуждаю ли я в вас щедрость?

— Он откинул голову и рассмеялся.

— Непременно!

Из полумрака за спиной капитана выступил человек.

— Да это же прелестная контрабандистка. Немного найдется мужчин, мадемуазель, которые бы не проявили щедрости к женщине с вашими достоинствами за желанное возмещение.

Сирен слышала, как позади нее поднялся на борт Гастон, потом легко спрыгнул на палубу Рене. Некогда было обернуться, предупредить.

Новоприбывший человек, уже освоившийся на судне, словно древоточец в обшивке, был некий Туше, хотя сомнительно, чтобы именно это имя ему дали при крещении. Небольшого роста и худющий, словно голодный кот, с приплюснутой алчной физиономией, он был известен как бывший карманник, мелкий вор и торговец запрещенным бренди среди рабов и индейцев. По наиболее устойчивым слухам, он также служил торговым агентом маркизы, мадам Водрей. И ее платным осведомителем.

Глава 7

Странная компания сидела за столом капитана Додсворта. Угощение было простым: за супом из бобов и жаренной в масле рыбой последовало главное блюдо — вареная говядина, приправленная луком и тимьяном и поданная с вареным картофелем и капустой. «Полумесяц» пришел прямо с Багамских островов, где сторговали соленую треску и корабельный лес на товары, доставленные из Англии морскими фрегатами; еще захватили партию апельсинов — их подавали на десерт, а также ром и менее крепкий напиток из сахарного тростника, известный как тафия (Tafia / англ./ — вид дешевого рома).

Их было восемь человек. Сирен как единственную женщину усадили на почетное место справа от капитана, рядом с ней сидел Жан и возле него с другой стороны — Гастон. Пьер находился напротив нее, по левую руку от него было место Рене, а рядом с ним — Туше; место на другом конце стола занимал первый помощник капитана.

Основное занятие этого вечера, если не главная его цель, обозначилось быстро. Капитан Додсворт, поднимая свой бокал с ромом в честь Сирен, провозгласил: «За самые черные глаза и самую прелестную улыбку в мире, которые в этот вечер плывут на просторах морей».

Они устроили состязание в питье. Его победителем должен был стать самый стойкий, а наградой меньше других опьяневшему — торговая скидка. Но было здесь и кое-что еще. У Сирен появилось ощущение, пока она наблюдала за капитаном, что он, может быть, еще подыгрывает Бретонам против агента маркизы, надеясь подогреть соперничество. Вероятно в эту игру можно было играть вдвоем. Поскольку комплимент был всего лишь уловкой, его можно было принять и использовать. Более того, хотя она вовсе не собиралась участвовать в состязании, она могла бы поддержать Бретонов. Она наклонила голову и улыбнулась в знак благодарности, потом подняла свой бокал с тафией: «За всех моряков, которые так сильно рискуют в поисках… улыбок».

Тосты следовали один за другим, становясь, все более рискованными. Они пили за Георга Английского и Людовика Французского, за королев обеих стран и за любовниц обоих королей. Они пили за проклятие на головы акцизных чиновников всех национальностей и воздавали должное красоте синего цвета индиго; за оттенок персикового цвета, который любила Помпадур и который мог быть или мог не быть цветом сосков ее груди, и за превосходные и, предположительно, омолаживающие свойства трески и полосатой зубатки.

Сирен лишь малую часть своего внимания уделяла шуткам и обильным возлияниям. Когда рассказывали о том, как они спаслись от индейцев, она лишь изредка вставляла короткие замечания. Не могли долго удерживать ее внимание и рассуждения об экономическом и политическом положении в Европе теперь, когда война близилась к концу. Вместо этого она наблюдала за Туше, агентом маркизы.

Он был невысокий, с впалой грудью, срезанным подбородком и острым личиком, напоминающим хорька, кожа желтовато-бледная и рябая, а ногти на руках длинные, загнутые и желтые, как коровьи рога или как ногти могильщиков у племени чокто, которые перед похоронами удаляли с мертвецов сгнившую плоть. У него было скрытное и высокомерное лицо, и хотя он осушал содержимое своего стакана при каждом тосте, это не оказывало на него видимого действия. Он участвовал в общих разговорах, его замечания были острыми и резкими, как край стекла.

Сирен беспокоила мысль о том, почему Туше находится на судне. Это тревожило не только ее. Во время перерыва в общем разговоре Жан через стол спросил его:

— Вы решили начать свое дело, Туше, или действуете как агент?

Вопрос, который повис в воздухе невысказанным, заключался в том, работает ли Туше на маркизу. Такое было вполне возможно, и уверенность в этом значительно уменьшила бы риск для них. Если Туше в сделке с капитаном представлял интересы маркизы, то маловероятно, хотя и не исключалось полностью, что он донесет об их торговых делах.

Но Туше было не так-то легко вызвать на откровенность.

— Это зависит от суммы, — заявил он, слегка улыбнувшись.

Жан бросил быстрый взгляд на Пьера. Ответ Туше мог означать, что он готов принять взятку за молчание об их деятельности или просто, что решение использовать эти сведения или самому заняться торговлей будет зависеть от той суммы, которая будет ему предложена в любом случае.

— Шансы на удачную торговлю никогда не были лучше, чем теперь, — тотчас подхватил Жан.

— А шансы миновать патрули, выставленные против контрабандистов, — так низки.

— Можно было надеяться, что они станут сговорчивее теперь, когда война закончена, — пожаловался капитан Додсворт.

Пьер поболтал ром в своем бокале.

— Война между нашими странами не кончится до тех пор, пока одна из них не возьмет верх в Новом Свете.

— И он будет наш, друг мой. Мы упорнее работаем и не сдаемся.

— Вы доведете себя до истощения, — заметил Пьер со смехом, — или индейцы перебьют вас за то, что вы сгоняете их с собственной земли. Мы, французы, воспринимаем жизнь легче, как дар, а не как дело, и потому мы будем жить в мире среди туземцев, когда вы, англичане, уйдете обратно на свой маленький остров.

Туше усмехнулся.

— О, вы, вояжеры, всегда хвастаетесь, но никогда ничего не создаете, никогда ничего не будете иметь.

— Но мы и не уничтожаем ничего, — с достоинством возразил Пьер. — Что нам еще нужно, кроме лодки, еды и выпивки, ну, может быть, еще немного табака или азартных игр, чтобы скрасить жизнь?

— А богатство? Красивый дом? Слуги, которые работают на вас, чтобы вы могли отдыхать?

— Ба! Все это может мгновенно исчезнуть. Важны только люди, семья и друзья.

— В таком случае, вы не будете возражать, если вас обойдут в торговле или если появится человек и уведет от вас мадемуазель Сирен, предложив ей что-нибудь получше?

Голубые глаза Пьера сверкнули.

— Торговля — это азартная игра, и никто меня не обманет, если я смогу этому помешать. Что касается Сирен, мы ее не держим. Она может уйти, если пожелает, но, мне кажется, у нее достаточно здравого смысла, чтобы не дать провести себя сладкими речами и показной пышностью.

Сирен встретилась взглядом с Пьером, когда он кончил говорить, и подумала, что его слова были адресованы ей. Уже не впервые она спрашивала себя, не совершила ли она глупость. Нет, она прекрасно знала, что не была у Бретонов пленницей. Охранять ее их заставляла любовь и боязнь за нее. Пьер хотел, чтобы она поняла, что они доверяют ей, и потому передали Рене право защищать ее. Ей хотелось бы чувствовать себя увереннее. Капитан Додсворт протянул руку и накрыл руку Сирен, лежавшую на краю стола.

— Мадемуазель Сирен — одно из редких созданий, красивая женщина, у которой есть ум. Ее не обманут.

Так как она прекрасно знала, , что у капитана есть не только деловые качества, но также жена и трое детей, Сирен не слишком удивилась этому комплименту. Она слегка улыбнулась ему, в то же время спрашивая себя, считает ли муж мадам Додсворт свою супругу редким созданием. Почему-то она в этом сомневалась.

Рене смотрел, как Додсворт ласкает руку Сирен, и, к своему изумлению, ощущал нарастающее раздражение. Ему бы следовало сосредоточиться на мужчинах, слушать их разговоры, разгадывать их намерения, но снова и снова его внимание устремлялось к единственной женщина за этим столом. Она замечательно держалась в этой чисто мужской компании. Она не лезла вперед, но и не замыкалась в молчании. Она не отпускала рискованных замечаний, но и не делала вид, что оскорблена ими, даже ради приличия. При свете ламп, заправленных китовым жиром, ее волосы сверкали расплавленным золотом, а кожа отливала жемчужным блеском. В глубине ее темных глаз проскальзывала быстрая мысль и тайное, неуловимое удовольствие — он многое бы отдал, чтобы иметь возможность разделить его.

Внезапно Рене захотелось вскочить и дать глупому, ухмыляющемуся капитану хорошего пинка под зад, потом сгрести Сирен в охапку, вскинуть на плечо и унести с корабля обратно на берег. Там бы он любил ее, пока они оба не задохнулись бы и не выбились из сил. Они лежали бы рядом в чудесной наготе среди меховых шкур на постели Сирен, и он бы коснулся губами каждого дюйма ее восхитительного тела, с головы до пят…

Безумие. Он сидел неподвижно и глубоко дышал, стремясь взять себя в руки. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь испытывал такую пылкую и почти неукротимую вспышку желания, даже когда был молод и неопытен. Он не совсем представлял себе, что С этим делать, так же как не знал с полной определенностью, как ему поступать с этой женщиной. Он твердо знал только что, что ему следует быть настороже. Он не мог позволять себе таких порывов.

— Наша леди-контрабандистка — необычная женщина, — говорил Туше, — но все-таки женщина. Она должна знать, что была бы великолепна в шелках и кружевах. Человек, который сможет дать ей все это, будет щедро вознагражден, я не сомневаюсь.

Его тон был льстивым. Рене внимательно посмотрел на него. Пьер нахмурился. Сирен обернулась к нему, взгляд ее был холоден, хотя на лице появилось беспокойство и раздражение от того, что на нее так недвусмысленно обратили общее внимание.

— Вы что же, предполагаете, что меня можно купить за несколько кусков материи? — спросила она.

— Это всего лишь выражение, мадемуазель Сирен. Я имею в виду определенный образ жизни, богатство и свободу. Не говорите мне, что в этом нет ничего привлекательного! — На губах агента маркизы играла циничная ухмылка, а его глаза жадно уставились на нежные белые полукружья ее груди, выступавшие над лифом.

— Я не могу сказать, что это привлекает меня, если взамен мне придется продать душу.

— Душу? Сомневаюсь, что именно это захочет получить взамен покупатель.

Жан и Пьер вскочили.

— Хватит, Туше, — сказал младший брат.

— Человечек с лицом хорька посмотрел на Жана.

— Сторожевые псы не дремлют. Как трогательно.

— Рене, казалось, не желал вмешиваться. Только, что он просто смотрел на Туше, а в следующее мгновение уже был на ногах. Он взглянул на обоих Бретонов, прежде чем повернуться к Туше. Упираясь в стол костяшками пальцев, он наклонился к маленькому человечку, который сидел рядом с ним.

— Быть на страже — это моя обязанность, — сказал он, — и я действительно не дремлю. Сирен — не предмет для обсуждения за этим столом, как и в любом другом месте, и ее желания и потребности — тоже.

Туше медленно смерил его взглядом.

А вы, как я предполагаю, будете заботиться о них так же хорошо, как о ее добром имени и ее… душе?

— Вот именно. Она может получить все, что пожелает; ей стоит только попросить.

Последнюю фразу прибавлять было необязательно, но, произнося эти слова, он ощущал настоящее удовольствие. Прикованный к нему взгляд Сирен тоже об радовал его. Если она думала, что он будет строго держаться того места, которое она ему отвела, ей придется удивиться еще больше. Он слишком много времен? провел при дворе, он это теперь знал, и почти позабыл как приятно говорить ясно и открыто и совершать простые прямые действия. Он не мог вспомнить, когда еще чувствовал себя более раскованным и решительным. Или более виновным.

Сирен с недоверием слушала заявление Рене. Почти так же сильно ее тревожило то, что Бретоны не возражали, они просто снова сели на свои места, как будто все шло как нужно. Она чувствовала себя так, словно ее пометили, выделили как собственность Рене Лемонье. Она пришла в ярость. Неважно, что все это она сама навлекла на себя. Она так прямо и выложит это господину Лемонье еще до конца вечера. Подумать только: все, что пожелает! Она скажет ему, чего ей хочется, и вот тогда станет видно, как хорошо он повинуется.

Капитан Додсворт прервал ссору, заговорив о том. что он привез на продажу, в частности, о прекрасных фаянсовых мисках и кувшинах, которые, как он считал. могли бы заинтересовать Сирен. Он уже собирался приказать, чтобы принесли образцы, как в дверях раздался шум. Вошел дежурный офицер.

— Извините, капитан, — произнес он нарочито бесстрастно, — индейцы на берегу. Похоже, они хотят вступить в переговоры.

Первая мысль, возникшая у Сирен, была о том, что это те туземцы-предатели, которые преследовали их и теперь пришли требовать свою добычу. Такая же мысль сразу пришла и Бретонам, потому что они вскочили, отшвырнули стулья и бросились на палубу. Капитан Додсворт приказал принести подзорную трубу и отправился следом, за ним — все остальные.

Индейцы развели костер — пляшущий фонтан света на темном берегу. Вокруг него без видной цели двигались черные фигурки. Вверху, над головой, в морозном ночном небе ярко, словно драгоценные камни, вспыхивали звезды. Корабль медленно покачивался на волнах, вода плескалась о корпус. Откуда-то с носа доносились тихие голоса.

Принесли подзорную трубу. Капитан Додсворт навел ее на индейцев у огня. Потянулись томительные секунды. Наконец он опустил трубу и потер глаза.

— Чокто, — сказал он. — Банда старины Затопленного Дуба

Пьер что-то проворчал, Сирен вздохнула, Жан тихо и невесело засмеялся. Затопленный Дуб был вождем небольшого племени чокто, дружественного французам; он также был отцом индеанки по имени Маленькая Нога, которая лет двадцать назад прожила с Жаном две зимы, женщины, которая была матерью Гастона. Маленькая Нога не была особо нежной матерью, но она все же не упускала из виду ребенка, которого родила, и отца, который воспитывал его. Если Затопленный Дуб и его люди пришли сюда, значит, Маленькая Нога проведала, что Бретоны покинули свое судно, а она знала о них и об их делах достаточно, чтобы догадаться, где их искать. Цель ее была проста: она хотела первой выбрать товар и надеялась получить скидку.

Деловой настрой был нарушен, и желание приступить к непосредственной торговле пропало. По общему взаимному согласию было решено отложить дела. Капитан Додсворт, желая поближе взглянуть на туземцев и демонстрируя добрую волю, велел спустить на воду свой баркас и вместе с Бретонами поплыл к берегу.

Когда лодки пристали к берегу, индейцы уже ждали их. Несколько юношей втащили пироги подальше на песок, чтобы сидевшим в них людям не пришлось мочить ноги, но старшие держались поодаль, исполненные достоинства и готовые приветствовать прибывших по принятому обычаю. Когда церемония закончилась, все заулыбались, так как капитан привез бочонки с ромом и тафией. Преступлением было продавать индейцам спиртное, но просто угощать — нет, а оно обладало свойством усиливать их расположение и доброжелательность, хотя и ненадолго.

Все уселись вокруг большого костра с чашками и стаканами. Началась беседа. Оранжевые искры, танцуя в серых клубах дыма, по спирали поднимались к небу. Запах горящей древесины смешивался с запахами морской воды и тины, ночной свежести, и теплым резким духом человеческих тел и одежды из шерсти и кожи. Некоторые пожилые индеанки уселись позади круга возле главного костра, а женщины помоложе ходили тут и там, ложились спать, кормили грудных младенцев и укладывали детей постарше. Дети повзрослее крутились вокруг, играли в салки и бегали наперегонки.

Сирен присела у огня вместе с Бретонами. Какое-то время она с удовольствием прислушивалась к обмену торжественными приветствиями, комплиментами и разговорами. Она достаточно научилась языку чокто, чтобы понимать истории и хвастливые байки, каждая из которых была неправдоподобнее другой. Однако вскоре гул голосов, тепло огня и усталость после трудного дня сморили ее, навевая дремоту. Она зевнула, поморгала и снова зевнула. Стремление положить голову на колени и закрыть глаза стало просто невыносимым, она поняла, что бороться с ним

бесполезно.

Она только собралась встать и потихоньку уйти в свой шалаш, как почувствовала, что Жан рядом с ней напрягся. Она посмотрела на него и проследила за его взглядом. К костру подошла индеанка. Это была Маленькая Нога. Женщина величавого вида, с густыми заплетенными в косу черными волосами и смелыми чертами лица. Она махала рукой, пока не убедилась, что Жан заметил ее, тогда она резким движением головы позвала его к себе. Сирен чувствовала, как Жану не хочется отвечать на ее призыв. Помимо того, что это было попросту невежливо, она не могла понять причины такого поведения. Насколько Сирен знала, между ними не было неприязни. Маленькая Нога, чья ценность в глазах мужчин собственного племени значительно повысилась после того, как она побывала в постели белого человека, давно взяла в мужья индейца и нарожала других детей. Овдовев, она стала заводить множество других связей, каждая из которых длилась меньше предыдущей. Жан время от времени навещал ее и посылал ей подарки, а Гастон каждое лето несколько месяцев проводил у нее в гостях, жил с индейцами, охотился вместе с ними, перенимал их опыт и знание леса и пользовался большим расположением их женщин.

Маленькая Нога поманила снова. Жан вздохнул, встал и начал пробираться к внешнему краю круга. Маленькая Нога подошла к нему, и они вместе скрылись в темноте. Сирен воспользовалась тем, что Жан уже потревожил сидящих, и последовала за ним.

Она не собиралась подслушивать Единственным ее намерением было пойти к своему шалашу и забраться в постель. Не ее вина, что ссора между Жаном и Маленькой Ногой вынудила их остановиться буквально в трех шагах от ее убежища на краю лагеря. И даже тогда она не остановилась и не прислушалась, а обошла их и нырнула под кожаный полог, прикрывавший вход. Она бросилась на свою медвежью шкуру в темноте, наполненной запахом смолы от очищенных жердей, и стала снимать туфли. До нее долетел ясно различимый, сердитый голос Маленькой Ноги.

— Как ты можешь говорить, будто я не имею права, после того, что я для тебя сделала? Ты думаешь, это так легко? Думаешь, мне это нравится? Если так, то ты просто сумасшедший француз. Ты говорил, мне заплатят. А теперь я прошу о таком пустяке, а ты говоришь, что я хочу слишком много? Я не стану этого терпеть!

— Будь же благоразумной, Маленькая Нога. Мы не богатые люди, мой брат и я.

— Разве я прошу богатства? Нет! Может быть, мне следовало бы поговорить с Гастоном. Его бы очень заинтересовало то, что я должна сказать. Или, может, кто-нибудь еще заплатит золотом, чтобы выслушать меня. Если так случится, можешь свои товары…

Сирен улыбнулась, услышав грубое предложение о том, что может сделать Жан со своим товаром. Ее веселье прошло так же быстро, как появилось, когда Жан резко приказал что-то, и их голоса стихли. Она никогда раньше не замечала, чтобы Маленькая Нога проявляла такую назойливость, и еще меньше предполагала, что она может угрожать. Обычно она была очень веселая и спокойная, хотя при этом держалась с достоинством. Что-то вывело индеанку из равновесия, и Сирен хотела знать, что же это было. Она обязательно утром спросит об этом у Жана.

Сирен проспала час, может быть, два, когда ее разбудили тихие шаги. Минуту она лежала, прислушиваясь. Звук долетел откуда-то снаружи, но больше не повторялся. Потом кожаный полог зашуршал, приподнялся, и кто-то нагнулся, чтобы войти.

— Кто здесь? — резко окликнула она.

— Твой защитник.

Рене. Он выговорил это сухо и отчетливо. Слишком отчетливо. Он был или сердит, или пьян. Сирен никак не могла решить, что было бы хуже. Она села, натягивая на себя шкуру.

— Что тебе нужно?

— Как что? Разделить твое ложе. Что же еще?

— У нее екнуло сердце.

— Это не смешно.

— Я и не собирался шутить.

— У нас есть договор. Я надеюсь, ты будешь его соблюдать.

Что-то тихо зашуршало, и тяжелая одежда, вроде камзола, шлепнулась на край постели.

— Охотно, — тихо произнес он, — только Бретоны, видимо, считают, что я должен быть с тобой. Я предложил постоять на часах вместе с Гастоном, но меня все равно препроводили сюда.

— Препроводи себя куда-нибудь еще.

— Больше некуда.

— Мне все равно! — отрезала она, наклоняясь вперед. — Ты не можешь оставаться здесь.

— Почему бы нет? Ты меня боишься?

— Конечно, нет, но я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Мне не нужна твоя защита. Можешь ты это понять?

— Я не лишен ума или сообразительности, что не всегда одно и то же. Ты высказалась исключительно ясно. А теперь можешь ты понять, что я не собираюсь трястись от холода на сырой земле ради нашего договора? Можешь ты заставить себя поверить в то, что я не жажду твоего роскошного тела, по крайней мере, в данный момент, и не имею ни малейшего намерения приставать к тебе с нежелательными ухаживаниями?

— Неужели? — Ей хотелось, чтобы вопрос прозвучал язвительно, а вместо этого в нем послышалось разочарование.

— Да. Если только ты не попросишь об этом, в таком случае я буду счастлив повиноваться.

— Ни за что!

— Тогда ты в безопасности.

— О, да, — воскликнула она, — а все тем временем считают меня твоей женщиной!

— Видимо, это неизбежно.

— Только не для меня. Убирайся отсюда!

Он не ответил. На постель шлепнулся его жилет, за ним последовало что-то полегче, должно быть, рубашка.

— Прекрати, — сказала она сдавленным голосом, — или я закричу так, что сюда сбегутся все мужчины, женщины, дети и собаки.

— Пожалуй, будет немного тесновато, а? И слишком людно.

— Этого я и хочу!

— Тогда, опять же, чтобы предотвратить такой переполох, у меня может быть прекрасный повод крепко поцеловать тебя. Я все думал, как сильно мне бы хотелось этого немного раньше, когда ты заигрывала с капитаном Додсвортом.

— Ты… я вовсе не заигрывала с капитаном!

— Но ты искусно имитировала.

Она понимала, что позволяет сбить себя с толку. Она обдумала свое положение. От крика, видимо, не будет никакой пользы, особенно если Бретоны знали, где сейчас находится Рене.

— Я просто демонстрировала дружеское расположение в интересах торговли.

— Пользуешься своими чарами ради выгоды? Женщин, которые так поступают, называют вполне определенно.

— Ты прекрасно знаешь, что я ничего подобного не имела в виду!

Он сел разуваться.

— Я-то знаю, куда уж лучше. Но далеко не всякий обладает моими познаниями о твоей сдержанной натуре. Тебе следует быть осторожней в выражениях.

— Сдержанная натура? Все потому, что я снова не падаю в твои объятья, однажды испытав твои ласки? Какое самомнение!

— А как же! — спокойно согласился он. — Разумеется, ты всегда можешь доказать, что я не прав.

— Ха! Такими хитростями можешь дурачить какую-нибудь несчастную служанку или глупенькую жену дворянина. Я ничего не обязана доказывать тебе.

Он снял брюки и, приподняв медвежью шкуру, скользнул под нее.

— Нет, не обязана. Для того, чтобы твердо поставить меня на место, тебе нужно всего лишь заснуть.

Ее мышцы напряглись, когда ее коснулась струя холодного воздуха, а шкура поползла с плеч, когда он потянул ее на себя. Больше всего ее раздражала его уверенность. Очевидно, она была вполне уместна. Сирен не видела выхода из того затруднительного положения, в которое угодила. Он повернулся, устраиваясь поудобнее, его колено коснулось икры ее ноги.

У нее внутри что-то оборвалось. Она набросилась на него, пихала его и колотила.

— Убирайся! — шипела она. — Убирайся! Оставь меня в покое.

В одно мгновение ее швырнуло на спину. Он всей своей тяжестью навалился на ее грудь и живот, так что она чуть не задохнулась. Он поймал ее запястья, крепко ухватил и рывком завел руки ей за голову. Она лежала неподвижно, сжавшись каждой клеточкой тела, пылая от негодования и обиды.

— Это было не слишком находчиво, — сказал он.

Ее грудь под ним вздымалась от частого затрудненного дыхания. Тяжесть его мускулистых бедер, его сдержанная сила и могучая хватка заключали в себе возможную угрозу. Он не делал ей больно, но никогда в жизни она не чувствовала себя более беспомощной или более уверенной в том, что попытка оказать сопротивление будет болезненной.

— Может, и нет, но это принесло мне облегчение.

— Да? Ты хотела ударить меня?

Порыв быстро проходил. Она ухватилась за это предположение как за соломинку.

— Тебя это удивляет?

— Почему? Потому что я ударил тебя тогда, в воде?

— Ничего подобного!

— Правда? — Он отпустил ее, приподнялся и снова улегся, опираясь на локоть. — Ну хорошо. Продолжай, ударь меня.

Искушение было велико. Она стиснула кулаки, все еще ощущая на себе его хватку, словно клеймо. Ей не нравилось думать, что ее так легко сделать абсолютно беспомощной.

Она не могла его ударить. Почему, она не понимала. Просто не могла, и все.

— Нет?

Он ждал ответа. Она покачала головой и прошептала:

— Нет.

— Тогда позволь мне кое-что тебе сказать. Я в последний раз даю тебе возможность отомстить. Не бросайся на меня снова, или тебе не понравится результат, это я обещаю. Он тебе совершенно не понравится.

Он повернулся на спину, подтянул к себе соскользнувшую шкуру. Он лежал, глядя вверх, в темноту, прошло много времени, прежде чем он понял, что напряжение не отпускает его. Рене постепенно расслаблял мышцы, усилием воли смиряя разгоряченную кровь. Его дразнило ощущение мягких изгибов тела Сирен, ее аромат. Он и не думал, что это будет за мука — лежать рядом с ней и быть не в состоянии дотронуться до нее. Он жаждал обнять ее, просить прощения, может, за то, что ударил ее, может, за то, как использовал ее, а может быть, за то, что совершил преступление, втянув ее в собственные дела, свою жажду мести. Его не утешало и то, что он силой своей воли сдерживал себя.

Сирен долго лежала, не шевелясь, пока от холода у нее не побежали мурашки. Она задрожала и забралась под медвежью шкуру, инстинктивно ища укрытия и тепла. Но под плотным мехом было жарко. Жар исходил от мужчины, лежавшего рядом с ней, жар зовущий и заманчивый. Она крепко зажмурилась, ощущая его каждой клеточкой возбужденного тела. Она ненавидела то, как он действовал на нее, ненавидела его уверенность и силу, ненавидела этот проклятый узел, в котором она запуталась с ним. Было унизительно сознавать, что больше всего в тот миг она жаждала того удовлетворения, призрачного и невероятного, которое однажды обрела в его объятиях.

Глава 8

Как всегда, Рене проснулся сразу и с ясной головой. Он открыл глаза и замер. Несмотря на его репутацию, на количество любовных связей, через которые он прошел, не в его привычках было просыпаться рядом с женщиной. Он обычно предпочитал, выждав время, уйти и добраться до собственной постели.

Сирен лежала в его объятиях. Ночью в какой-то момент воля его ослабла, и он потянулся к ней, должно быть, когда она повернулась к нему. Ее теплое дыхание ласкало впадину у горла, ее ноги переплелись с его ногами, а его рука лежала поперек ее тонкой талии. При бледном прозрачном свете утра, проникавшем в шалаш, он мог разглядеть ее нежную кожу, правильные и трогательно милые линии рта и густые черные опахала ресниц.

В ее лице была такая сила и прелесть, что он почувствовал, как сердце его сжимается, словно он попал в ловушку, которая медленно закрывается за ним. Боже мой, какой он идиот!

С чего он решил, что может выбрать эту женщину по самой подлой из причин и выйти сухим из воды? Именно эту женщину из всех других? Он с самого начала должен был знать, как это будет. Он стал другим с тех самых пор, как очнулся промокший, истекающий кровью на грубом полу в каюте плоскодонки и увидел, как она склонилась над ним с тревогой и заботой. Когда он состарится, он будет вспоминать то простодушие, с которым она предложила ему себя, и безумную радость обладания ею. Вероятно, это все, что останется ему в утешение. Вряд ли могло быть иначе.

Он хотел, чтобы все было по-другому. Ему вдруг страстно захотелось начать заново, вернуть все на свои места, как было прежде. Он бы пришел к Сирен, ухаживал за ней, открылся ей и, может быть, что-нибудь получилось бы.

Нет. Было бы еще хуже. Нельзя изменить то, что случилось. Он должен выдержать роль, которую отвел себе сам, и смириться с последствиями.

Самым ужасным было то, что он лежал, обнимая Сирен, ощущая желание, волновавшее кровь, и ничего не мог поделать. Он жаждал целовать мягкие изгибы ее губ, скользнуть руками по нежным волнам ее тела под тонким платьем и притянуть ее крепче к себе, доставить ей наслаждение разными мелкими ухищрениями, какие бы он придумал, неустанными поисками и изощренными, нежными ласками. Он хотел окунуться в нее, забыть, кто он и почему лежит здесь. Он хотел создать между ними такую прочную связь, чтобы ничто больше их не волновало.

Это было невозможно. Он знал это и потому лежал, не двигаясь, вдыхая ее теплый чистый аромат, где-то глубоко внутри себя ощущая блаженство ее присутствия, защищая ее от всего, что могло причинить ей вред, как он поклялся, но больше всего — от самого себя.

Всякому терпению есть предел. Через некоторое время он тихо и осторожно встал, подобрал одежду и выбрался из шалаша.

Сирен следила за ним из-под прикрытых век. Она проснулась, когда разомкнулись его теплые объятия, хотя уже чувствовала сквозь сон его внимательный взгляд. Теперь она лежала и прислушивалась к его удаляющимся шагам. Когда он отошел достаточно далеко, она встала на колени, чтобы приоткрыть кожаный полог над входом.

Он спустился к берегу. Его высокая фигура неясно виднелась при свете раннего утра, но все же была великолепна; он оставил одежду на берегу и бросился в воду. она поежилась, представив себе это внезапное погружение в ледяную купель. Сирен не понимала, как он выносит это: от холодного ветра с залива, проникавшего в шалаш, у нее по коже забегали мурашки, пока она не покрылась пупырышками, словно аллигатор. Но она все-таки не двинулась с места и следила за сильными взмахами рук Рене и темной точкой его головы, удалявшейся от берега. Только когда он пропал в утренней дымке, она опустила полог и снова нырнула под медвежью шкуру.

Она отделалась легче, чем ожидала. Конечно, она радовалась этому, но в то же время была озадачена. Почему Рене настаивал на том, чтобы спать у нее, если не собирался приставать к ней? Такая сдержанность противоречила тому, что она знала о нем. Где же то искусство обольщения, в котором, как считалось, он преуспел, изящная атака ее бастионов, чарующая осада ее крепости? Возможно, он временно отступил из-за ее сопротивления, но она ожидала, что ей придется защищаться гораздо энергичнее.

А возможно, он говорил чистую правду, что искал только ночлег. Возможно и то, что, испытав ее любовные ласки, он больше не стремился к ним. Она должна была показаться ему слишком неопытной в сравнении с женщинами, которых он знал. Он, несомненно, привык к гораздо большей изощренности и страстности.

Хотя ей все равно. Он просто несносен со своей болтовней. Она бы поклялась, что ему было нужно не знакомство с дикой природой необъятной страны и возможностями торговли с индейцами, а что-то иное. Вот только узнать бы, что именно.

Она больше не видела Рене до самого завтрака. Бретонов пригласили разделить трапезу у костра Затопленного Дуба. Пренебречь гостеприимством значило нанести страшное оскорбление, поэтому они послушно сидели, пока Маленькая Нога и ее дочь, цветущая девушка, приходившаяся Гастону сводной сестрой, приносили и ставили перед ними угощение. Сирен смотрела, собирается ли Рене попробовать содержимое деревянной миски: от оленины до черепашьих яиц и сагамитов, ибо отказ считался у индейцев оскорблением. Однако он, кажется, инстинктивно понимал, как следует вести себя, находясь у чокто, и, следуя Пьеру, ел руками и жевал медленно. Похоже, иногда ему было трудно проглотить кое-что, но зато он отведал всего понемножку. Он не поставил их в затруднительное положение.

Он, видимо, заслужил и расположение дочери Маленькой Ноги. Девушка, которую звали Проворной Белкой, крутилась возле него, задевала его плечо, когда наклонялась, чтобы предложить особенно лакомые кусочки, улыбалась ему блестящими черными глазами. Она была очень привлекательной, с экзотическими, на взгляд француза, чертами лица и гибкой фигурой, типичной для женщин ее расы. По тому, как Рене улыбался ей в ответ, было видно, что он оценил ее прелести.

Должно быть, Проворная Белка очень напоминала Маленькую Ногу, какой та была, когда Жан жил с ней и когда родился Гастон. Нетрудно было догадаться, почему младший Бретон не устоял: кто из мужчин сумел бы сопротивляться такому естественному и очевидному обаянию? Никто из тех, кто изголодался без женщин, как было в Луизиане в прежние времена. И даже закоренелый развратник, который познал стольких женщин.

Ну и пусть Рене пялится на Проворную Белку! Какое Сирен до этого дело? Пусть утоляет свои мужские инстинкты, не подавленные купанием в холодных водах залива. Если, конечно, никто не опередил его и не заразил девушку какой-нибудь болезнью. Было бы так жалко, если бы его карьера распутника оборвалась на полпути.

Сирен поразилась злобности своих мыслей. Она ничего не имела против Проворной Белки; если уж говорить правду, та всегда ей нравилась. Время от времени она завидовала ее свободе, раскованности, но не было никаких оснований подозревать ее в распутстве. Сказывалось напряжение последних недель, вот и все.

День обещал быть теплым. Восходящее солнце пригревало. Его лучи смягчали южный ветер, приносивший запахи соли, свежих трав и цветов с дальних островов и уносивший ночной холод. Солнечные лучи заставляли доставать удилища, а индейских ребятишек бурно веселиться.

Это тепло вытянуло на берег и капитана Додсворта для деловых переговоров. Как он заявил, с помощью Бретонов он сохранит невредимым свой скальп, а на берегу делами заниматься приятнее, чем в его душной и тесной каюте Но эта уловка никого не обманула. Капитан явно думал, что присутствие индейцев, которым не терпелось получить английские товары, сделают Бретонов более сговорчивыми.

Он вскоре понял, что просчитался. Чокто быстро раскусили его, не в их привычках было помогать врагам или мешать друзьям. Они занялись своими делами, едва замечая капитана и ножи, которые он разложил так, что их лезвия сверкали на солнце, и рулоны материи, которые он размотал, и связки бус, которые он повернул так, что они переливались всеми цветами радуги. Их напускное безразличие вскоре дало преимущество французам.

Товары были разложены, индиго проверен и взвешен, начались торги. Двое Бретонов и капитан вели друг с другом достаточно добродушные переговоры, делали предложения и выдвигали встречные предложения, обмозговывали, заостренной палочкой вели подсчеты на песке. Гастон и Сирен слушали и иногда вставляли замечания, хотя время от времени юноша терял терпение, вскакивал и отходил пофлиртовать с молодыми индеанками. Наступил день. Индеанки принесли еду и питье. Капитан Додсворт говорил, стаскивал с себя парик, ерошил волосы, потом снова говорил. Он послал на корабль за бочонком рома, потом, поскольку Бретоны упорно отказывались пить, обиделся до глубины души и пригрозил, что сядет в баркас и уедет. Но торги все-таки продолжались.

Рене устроился рядом с Пьером и Жаном и внимательно наблюдал за ними. Время от времени он задавал вопросы. Вначале они отвечали. Однако Бретоны относились к своим торговым делам серьезно, и чем выше росли ставки, тем больше они раздражались, а их ответы становились все менее любезными. Спустя некоторое время Рене счел, что мешает им, встал и не спеша направился к берегу. Сирен видела, как он уходил, но осталась сидеть. Она то и дело подсчитывала суммы по просьбе Жана и Пьера или указывала на недостатки выставленных образцов. Но по прошествии долгого времени торговля утратила интерес, остались лишь подсчеты, и тем, кто за этим наблюдал, стало скучно. Когда стало ясно, что капитану остается только окончательно сдаться, Сирен поднялась и ушла.

В то утро она лишь мельком видела Маленькую Ноту, а в прошлый вечер у них не было времени, чтобы должным образом обменяться приветствиями и поболтать, а такие знаки внимания у чокто считались чрезвычайно важными. Поэтому она свернула к круглому сооружению из веток, коры и пальмовых листьев, куда, как она заметила, вошли Маленькая Нога и ее дочь.

Стоя перед входом в дом индеанки, она тихо позвала ее по имени. Внутри тут же послышался шорох, потом что-то похожее на шепот и борьбу. Через несколько секунд Маленькая Нога показалась в крохотном проеме. Ее лицо пылало, но сохраняло бесстрастное выражение, когда она обратилась к Сирен:

— Дочь из дома отца моего сына, я рада видеть тебя.

По обычаям чокто Маленькая Нога не произносила имени своего любовника, как никогда бы не произнесла имени своего мужа. Сирен принимала это так же, как то, что Маленькая Нога считала ее приемной дочерью Бретонов, раз она жила с ними. Она терпеливо пыталась объяснять, что она не родственница Жана и Пьера, но Маленькая Нога этого не понимала. Если Сирен не была Бретонам женой или любовницей, значит, она должна была быть дочерью, других вариантов не имелось.

— Я надеюсь, у тебя все хорошо, — сказала Сирен.

Маленькая Нога ответила утвердительно, они обменялись общими фразами и пожеланиями. Наступила пауза. Сирен ждала, что ее пригласят в дом и угостят. Такое проявление гостеприимства имело силу закона, в нем отказали бы лишь заклятому врагу.

Маленькая Нога молчала. Она выглядела несчастной, ее лицо горело от стыда, она стиснула руки и молчала.

Прямо спросить, почему ее не приглашают войти, означало бы такое же страшное нарушение этикета, как для Маленькой Ноги — отказать ей в гостеприимстве. нельзя было ни требовать того, что всегда дается по доброй воле, ни намекать на это. И все же существовала норма, позволявшая как-то объясниться.

— Скажи мне, чем я обидела тебя, Маленькая Нога, и я найду способ загладить свою вину.

— О, Сирен, ты ни в чем не виновата, — произнесла женщина почти умоляюще.

На ум тут же пришло возможное объяснение:

— В твоем доме кто-то болен?

— Да, так и есть. — На лице Маленькой Ноги отразилось облегчение, она попыталась улыбнуться. — Пойдем со мной, мы навестим мою сестру.

Индеанка сделала шаг в сторону и остановилась, поджидая Сирен. Сирен пошла рядом с ней.

Чокто не умели складно лгать. Их отношение ко лжи было таким острым, что они не могли произносить ее естественно. Маленькая Нога лгала, в этом не могло быть сомнений. Более того, она стремилась увести Сирен от своего жилища.

Сирен напряженно размышляла, что она сделала не так, и ничего не могла придумать. Она не злоупотребила подслушанным прошлой ночью разговором Маленькой Ноги с Жаном. В ее жизни ничего не изменилось, за исключением связи с Рене. Казалось маловероятным, чтобы Маленькая Нога имела что-нибудь против него, она не могла его знать. Что касается моральной стороны интимных отношений Сирен с Рене, Маленькая Нога вряд ли вообще об этом беспокоилась.

Единственной причиной, достаточно важной для Маленькой Ноги, чтобы солгать, могло быть желание поберечь чувства Сирен. Это подтверждалось знаками присутствия в хижине кого-то еще, как заметила Сирен. Вероятнее всего, это была ее дочь, но не пускать Сирен в дом из-за нее не было никакой причины. Ну, а что, если там был еще кто-то? Мужчина? Если Маленькая Нога знала, что Сирен провела прошлую ночь в шалаше вместе с Рене Лемонье, она не захотела бы позволить ей застать его сегодня в своем доме наедине с Проворной Белкой.

— Болезнь — я надеюсь, она не очень серьезная? — спросила Сирен, шагая рядом с индеанкой. Но она не слушала, как Маленькая Нога старалась успокоить ее, а обшаривала глазами стоянку. Среди людей, слонявшихся или сидевших кучками, не было видно ни Рене, ни Проворной Белки. Сам по себе этот факт не значил ничего, но у нее упало сердце.

Они дошли до хижины сестры Маленькой Ноги. Женщина пригласила их войти и приготовила кофе, извлеченный из тайных запасов, хранившихся для особых случаев. К кофе были поданы кукурузные лепешки с ягодами. Сирен и две индеанки сидели и болтали о том о сем на смеси французского, чокто и чикасо, которая служила языком общения у индейских племен на Юго-Востоке. Когда Маленькая Нога успокоилась настолько, что начала смеяться и рассказала пару непристойных историй о своем стареющем отце, Сирен почувствовала, что ее подозрения нелепы. В любом случае, ее не касалось, что Рене делал и с кем он находился, не было никаких причин расстраиваться. Не успела она прийти к такому заключению, как ее внимание привлекло движение в доме Маленькой Ноги. Проворная Белка выскочила оттуда, как будто за ней гнались. Она выпрямилась и отошла на несколько шагов, остановилась поправить сбившуюся юбку и пригладить волосы. Вскинув голову, девушка направилась к костру своего деда, покачивая бедрами. Сирен смотрела на нее, и душа ее мучительно болела. Она не сразу сумела переключить внимание на сидевших рядом женщин.

Бретоны и капитан Додсворт пришли к соглашению примерно час спустя. Остатки причитавшихся Бретонам товаров доставили на берег в баркасе, а потом капитан отбыл на корабль. Пьер и Жан разложили на одеялах все свои приобретения и пригласили к себе людей Затопленного Дуба. Торговля шла бойко, меха, полученные в большом количестве, были прекрасного качества. Они успеют еще раз поторговаться с капитаном Додсвортом, прежде чем тот уплывет обратно, только теперь товаром будут меха вместо индиго. В других поселках чокто за Новым Орлеаном тоже с нетерпением ждали английские товары.

Солнце сияло по-зимнему ярко. Воздух потеплел. Одним из чудесных свойств здешнего климата был этот внезапный, в считанные часы, переход от зимы к подобию весны — вот одна из причин, по которой Сирен так любила этот край. Она покинула стоянку, напоминавшую индейскую деревню в миниатюре, и неторопливо направилась к берегу. Вода с легким плеском набегала на золотистый берег. Где-то за линией островов волновался бирюзовый залив, но сюда он не вторгался. вверху пронзительно кричала ржанка. У кромки воды стоял пеликан, неподвижный, коричневый и безмолвный, как полусгнивший пень. Влажный, пахнущий солью ветерок приятно обвевал ее лицо. Муха прожужжала рядом и снова улетела. Она пошла вдоль берега, прочь от шума и суеты за спиной.

Она не стремилась к уединению сознательно, но все же пустынность далеко простиравшейся береговой полосы увлекала ее. Плотный песок ложился под ноги легкой, бесконечной дорожкой. Свободная ритмичная походка доставляла ей наслаждение. Она то и дело наклонялась, чтобы поднять кусочек плавника, изящную раковину или рыбную косточку, и шла дальше.

Она увидела их издалека: двое мужчин стояли лицом к заливу и разговаривали, склонив головы и почти соприкасаясь плечами. Тот, что стоял ближе, заметив ее, обернулся, потом что-то сказал своему собеседнику. Тот, кажется, что-то ответил, прежде чем отправиться дальше вдоль берега. Первый направился к ней широким, быстрым шагом.

За последние три года зрение Сирен обострилось, она стала замечать больше и запоминать все, что видела. Человека, который шел к ней, она бы узнала где угодно и когда угодно. Это был Рене. Другой, только что скрывшийся за деревьями, обрамлявшими побережье, был приспешник маркизы, Туше.

Что эти двое делали вместе? Была ли это случайная встреча, здесь, вдали от всех остальных, или она имела какую-то цель? Рене был любимчиком маркизы, а Туше — ее наемником. Рене пробыл в Новом Орлеане недолго, и все-таки было бы неудивительно, если бы он познакомился с ним. Однако вряд ли они были приятелями, по их встрече прошлым вечером это было определенно не заметно. Если у них и были общие дела, это, должно быть, касалось губернаторши. Мадам Бодрей имела много разнообразных интересов, но одним из главных было положить конец контрабандному промыслу, который урезал ее доходы. Если Рене и Туше были заодно, это не сулило Бретонам ничего хорошего.

— Ты ушла далеко от стоянки, — приветствовал он ее, подойдя ближе.

Он стоял перед ней, слегка улыбаясь, свет от воды придавал его глазам серебристо-серый оттенок, легкий ветер шевелил мягкие пряди темных волос. Она вспомнила о визите мадам Бодрей на лодку и о том, как Маленькая Нога появилась в дверях своей хижины, и голос ее прозвучал холодно:

— То же самое можно сказать и о тебе.

Он приподнял бровь, удивившись ее тону, но ответил беззаботно:

— Да, но мне не нужна охрана.

— Не нужна, ты сам и есть охрана, или так мне дали понять.

— Пост с маленьким вознаграждением, хотя я бы не оставил его, если бы не считал, что дежурят Пьер и Жан, не говоря уже о Гастоне. Ты скучала без меня?

— Я не искала тебя здесь, если ты об этом подумал.

— Мне следовало бы догадаться, — огорчился он.

— Да уж. Вопрос вот в чем: ты пришел сюда в поисках Туше?

Выражение удовольствия исчезло с его лица, он в упор уставился на нее.

— Что это должно означать?

— Перестань, я же знаю, что он человек маркизы.

— То есть, я тоже могу им быть?

— Она вскинула голову.

— Такая мысль естественно приходит в голову.

— Естественно. А если я скажу, что никогда не встречал этого человека до прошлого вечера?

— Тогда, — продолжала она с чуть меньшей уверенностью, — мне пришлось бы предостеречь тебя. Известно, что в Париже он убил человека, а может, и не одного. Он служит мадам Водрей, в том числе покупает для нее опиум и гашиш — не для нее самой, а для ее управляющего, который и раздает его, хотя она не брезгует заниматься этим сама, когда тот отсутствует. Говорят еще, что он шпион, собирает информацию, где бы ни оказался, а что не может узнать, то придумывает сам.

— Субъект весьма сомнительной репутации, от которого следует держаться подальше.

— Я просто так слов на ветер не бросаю.

Его лицо посуровело от ее резкого тона, а в глазах промелькнула какая-то мысль.

— Это я понимаю, хотя мне неясно, с чего ты вообще позволяешь себе давать мне советы. Возможно, я и нахожусь здесь, в этих дебрях, в невыгодном положении, но уже много лет не нуждаюсь в наставлениях по поводу своего поведения.

Она не уступала.

— Я что теперь, должна сдаться, сраженная твоей искушенностью? Это не объясняет, почему ты встречался с Туше.

Рене заколебался. Перед ним открывались две возможности. Он мог или гордо удалиться вне себя от гнева таким образом избавиться от ее общества — самая мудрая линия поведения, — или постараться успокоить ее, сделав вид, что покорился. Ну почему она всегда оказывалась там, где меньше всего можно было ожидать? Она становилась его возмездием, хотя и прелестным — от ветра ее одежда плотно облегала мягкие изгибы тела, завитки роскошных волос разметались по лицу.

— Извини, — произнес он, склоняя голову в изысканном поклоне. — Прошло то время, когда от меня требовали отчета о моих поступках. Мне это не по душе. На самом деле я просто случайно встретил этого человека, возвращаясь с прогулки.

На самом деле? Она бы многое отдала, чтобы узнать правду. Ей были неприятны одолевавшие подозрения. И ощущение того, что ее успокаивают, ей тоже не нравилось, хотя она ничего не могла поделать.

Не дождавшись от нее ответа, Рене заговорил снова:

— Пойдем дальше? Или хочешь вернуться? Обещаю, что больше не буду пренебрегать своими обязанностями и не отойду от тебя ни на шаг.

— Боюсь, это окажется слишком неудобно, — веско произнесла она, а через секунду сильно пожалела о сказанном, сообразив, к чему приведет это замечание.

— Для меня или для тебя?

Сирен отвернулась и на ходу, чтобы не смотреть на него сказала:

— Конечно, для тебя.

Рене легко догнал ее, хотя и не сделал попытки остановить, как ему хотелось, а просто пошел рядом. Однако он внимательно смотрел на нее, потом спросил:

— Каким же образом?

— Это наверняка помешает твоим победам.

— Его брови сошлись над переносицей.

— Моим — что?

— Я говорю о Проворной Белке. Не очень-то по-дружески с твоей стороны было так поспешно тащить ее в постель.

— Проворная Белка?

— Дочь Маленькой Ноги, внучка Затопленного Дуба.

— Мог бы, по крайней мере, узнать, как ее зовут.

— Я не имею удовольствия, — произнес он раздельно, — быть знакомым ни с ней, ни с ее постелью.


Глупо, но она почувствовала облегчение. Чтобы скрыть это, она отвернулась к воде.

— Да?

— Да. Не будет ли слишком нескромным поинтересоваться, что заставило тебя так подумать?

Она объяснила с некоторой неохотой.

— Только из-за того, что индейскую девушку застали с кем-то в шалаше, я немедленно попадаю под подозрение? Слишком много чести для меня. Или слишком мало.

Он говорил сухо, почти без выражения. Сирен не могла бы сказать, доволен он или раздосадован, или, может быть, и то и другое вместе.

— Слишком мало?

— Если ты считаешь, что я не делаю различия между женщинами.

— А ты делаешь?

— По-моему, я имею репутацию человека разборчивого.

Она метнула на него взгляд.

— Я могу чувствовать себя польщенной?

— Ас чего, собственно, ты решила — спокойно отозвался он, — что речь идет о тебе? Если я не ошибаюсь, это меня выбрали, а не наоборот.

— Совершенно верно, — выдавила она, сжавшись от стыда. Она бы отдала что угодно, чтобы взять назад свои слова. В них слишком явно слышалось уязвленное самолюбие, а от него было недалеко и до ревности.

— Но должен сказать тебе, что, если бы я мог добиваться тебя, не связанный ни признательностью, ни гостеприимством, я бы так и делал с той минуты, как ты втащила меня на лодку.

Она остановилась и повернулась к нему, в глубине ее глаз застыло тревожное и недоверчивое выражение.

— Правда?

— Клянусь.

Ей хотелось поверить Рене, вот в чем дело. Ее женская гордость требовала такой уступки. Неважно, что он не внушал ей особого уважения или что ей не слишком нравились мужчины его типа, если только она могла считать, что он находит ее соблазнительной, что он согласился на ее легкомысленную просьбу не просто из благодарности или чрезмерной учтивости. Это был ее прискорбный недостаток, от которого ей следовало избавляться.

— Разницы никакой, — сказала она, с усилием выдерживая его взгляд и стараясь улыбнуться, — но узнать приятно.

Для Рене разница была очень даже большая; насколько она велика, он только начинал понимать. Но он не мог себе позволить сказать об этом. Он наклонил голову, и они снова вместе пошли назад к стоянке.

С наступлением темноты начались пир и танцы. Рокотали барабаны, в такт им гудели барабанщики, индейцы пели то стройно, в дикой гармонии, то совершенно вразнобой. Пронзительно звенели тростниковые флейты, и тыквы гремели в оглушительном и бодрящем ритме. Дети бегали и кричали, лаяли собаки. Запах жареного мяса смешивался с дымом от горящих дров, повисавшим в воздухе голубыми и серыми слоями. Набитые табаком трубки переходили из рук в руки — ни одному индейцу не пришло бы в голову закурить, не предложив затянуться каждому, кто находился рядом. Открыли бочонки с тафией, чашки ходили по кругу, каждый пил вволю, но, не забывая о тех, кто еще не утолил жажду. Точно так же распределялась и еда, каждый брал себе куски из общих котелков.

Танцевали только мужчины — отмечалось завершение удачной торговли и прощание с Бретонами и английским поставщиком. Чокто собирались вернуться к себе в поселок с рассветом. Они хорошо провели недолгое время в отлучке, но должны были возвращаться в свои бревенчатые хижины, пока их не занял кто-нибудь другой.

Индеанки ели, смеялись, болтали и хвастались своими новыми нарядами и украшениями: платьями из тканей или бусами, которые они нашивали на одежду на груди или вешали на шею вместе с маленькими зеркальцами из отполированной стали. Маленькая Нога была особенно нарядна, на ней была шелковая юбка, изящная шляпка с плюмажем и серебряная цепочка, на которой висели наперсток, трутница, пара ножниц и зеркальце.

После жаркого дня ночь была ясная и прохладная ровно настолько, чтобы хорошо сиделось у костра. Пламя вздымалось высоко, его лижущие языки подбирались к ярким низким звездам. На веселых и хмурых лицах людей, сидевших вокруг, отражались красные и желтые блики, а в глазах плясало крохотное пламя. Оно притягивало людей, затерянных в огромном пространстве болотистых и необитаемых земель, объединяя их теплыми узами братства.

Сирен сидела среди индеанок и смотрела, как танцевали мужчины. Было высказано много наблюдений по поводу силы и выносливости, величины мускулов и ловкости разных танцоров, а также одобрительных или уничижительных замечаний о музыкантах. Женщины как будто считали, что представление затеяно для них, а возможно, так оно и было.

Через некоторое время женщины помоложе с младенцами, привязанными ремнями к их спинам, или детьми постарше, цеплявшимися за юбки, начали потихоньку уходить, чтобы укладывать малышей спать. Сирен помогала молодой беременной женщине с большим животом и двухлетним ребенком, подвешенным у нее за спиной в одеяле, потом покинула свое место и перешла к опушке леса. Она прислонилась к дереву, заведя за спину руки. Сюда почти не доносились запахи еды и дыма и разгоряченных человеческих тел, свежий ночной ветер выводил в ветвях более нежную и спокойную мелодию.

С того места, где она стояла, ей был виден Рене. Он сидел между Пьером и капитаном Додсвортом рядом с почетным местом, которое занимал Затопленный Дуб. Она спрашивала себя, нравится ли ему пиршество туземцев и сравнивает ли он его мысленно с роскошными празднествами в Версале. Он определенно был в хорошем настроении — сидел, откинувшись, опираясь на руку, положив другую на поднятое колено, пил, слушал шутки и анекдоты. Время от времени он хохотал, запрокидывая голову, сверкая белыми зубами. Значит, такие люди обладают невероятной способностью приспосабливаться.

Послышались тихие шаги по песку. Сирен оглянулась и увидела Туше. Приблизившись, он коротко поклонился.

— Прекрасная ночь, не правда ли, мадемуазель, и прекрасный праздник?

— Действительно, прекрасный. — Она не будет обходиться с ним грубо без причины, но ее слова не давали повода к дальнейшему разговору. Но этому надутому индюку он и не требовался.

— Славные Бретоны совершили весьма выгодное путешествие из Нового Орлеана.

— Полагаю, и вы тоже. — Это было напоминание о том, что и он, очевидно, находится здесь с таким же поручением.

— Ну, а что же вы сами? Надеюсь, такое удивительное создание тоже извлекло выгоду из этого предприятия..

— Вам незачем беспокоиться обо мне.

На самом деле она еще не говорила с капитаном Додсвортом о собственной торговой сделке. Она дожидалась нужного момента, а он пока еще не наступил. Возможно, она утром отправится на корабль вместе с Пьером и Жаном, когда они повезут туда меха, вырученные сегодня.

— Нет? Но некоторые люди так неблагоразумны; они не любят делиться своими доходами. А вот если бы вы объединились со мной, я бы постарался, чтобы вас украшали жемчуга и золотые безделушки, и вы были бы одеты в шелка, атлас и кружева.

Сирен резко повернулась и посмотрела на него. Выражение его глаз заставило ее содрогнуться. Она ответила холодно:

— Уверяю вас, я вовсе в этом не нуждаюсь.

— Разве? Но это бы так подошло вам. Вы словно роза в этой навозной куче — у Пьера и Жана Бретонов. Вы заслуживаете гораздо лучшего и более роскошного окружения. Я мог бы предоставить вам его.

— Мне не нужно больше того, что имею.

Она бы тут же ушла, но он схватил ее за руку.

— Берегитесь. Может настать время, когда вы пожалеете, что отвергли мое предложение. Ведь это, знаете ли, предложение. Мне доставило бы огромное удовольствие иметь вас своей любовницей.

Что-то в его настойчивом взгляде и в том, с какой силой его пальцы вцепились ей в руку, пугало ее больше, чем она хотела признать. Она искала ответ, который остановил бы его, и слова вырвались непроизвольно:

— У меня уже есть покровитель.

Он отпустил ее руку, улыбка зазмеилась на его тонких губах:

— Лемонье? У этого интерес продлится недолго.

— Возможно, но пока он есть, и я сомневаюсь, что он захотел бы, чтобы я принимала ваши дары.

— Жаль. Надеюсь, он хотя бы щедр?

— Это вас не касается.

— К несчастью, когда он бросит вас, вы можете прийти ко мне узнать, сохранился ли у меня интерес к вам.

Самонадеянность этого человека действовала ей на нервы.

— Я бы посоветовала вам не ждать. Наемные лакеи меня не привлекают.

Он тускло улыбнулся на ее замечание.

— Как насчет золота? Большого количества золота, которого хватит, чтобы сделать вас благородной дамой с блестящим и независимым будущим?

Он заговорил, когда она уже двинулась прочь. Сейчас она обернулась: ее внимание привлекло не его экстравагантное обещание — в его голосе она расслышала что-то похожее на угрозу.

— О чем вы говорите? — резко спросила она.

— Речь шла о золоте.

— За что?

— За то, чтобы стать моей… союзницей.

— Вашей союзницей, — повторила она.

— Вы могли бы мне быть очень полезны, как и очень дороги. Награда за арест ваших бывших компаньонов, Бретонов, может быть высока.

Он внимательно наблюдал за ней, и в его глазах был ответ на косвенный намек в его словах. Она ясно поняла это, и ею овладела холодная ярость.

— Вы ждете, что я стану доносить на Пьера и Жана, и вместе с вами сдам их властям?

— Почему бы нет? Что они вам?

— Мои друзья, но вам этого не понять.

— Я понимаю гораздо более того, что вам известно, мадемуазель.

— Тогда поймите вот что: я этого не сделаю. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

— Об этом решении вы, может быть, будете жалеть до конца своих дней, моя милая.

Но эти слова он прокричал ей вслед, поскольку она круто повернулась, взметнув юбки, и ушла, стиснув кулаки и сжав губы.

Она не останавливалась до самого шалаша, который делила с Рене, и там резко встала, комкая в руке кожаный полог, закрывавший низкий вход. Ее трясло от бессильного гнева, и в то же время она чувствовала себя замаранной, будто ее коснулось нечто мерзкое.

Что именно хотел от нее Туше? И зачем ему понадобилась она, чтобы донести на них, когда он сам прекрасно знал, чем они занимались? Похоже, ответ заключался том, что она представила бы доказательства их дельности, была бы свидетелем их вины.

Никогда. Она хотела обеспечить свое будущее, но не такой ценой. Если бы даже Пьер, Жан и Гастон были ей совершенно чужими, она бы никогда не смогла выдать их; еще меньше она была способна на это, когда всем была обязана им. Она назвала их «мои друзья», но они значили для нее гораздо больше, как она поняла за последние дни. Они были почти семьей.

Она глубоко вздохнула, повернулась и посмотрела на залив, на темной поверхности которого плясали мерцающие отблески звездного сияния. Несмотря на все, в предложении Туше был один хороший момент. Если маленький человечек искал в ней союзника, то из этого следовало, что он не нашел его в Рене. Она и не знала, как сильно боялась этого и как страдала, пока ее опасения на этот счет не развеялись.

Глава 9

Праздник продолжался, становясь все более шумным и лихорадочным, чашки с тафией шли по кругу в третий и четвертый раз. Не было никакой надежды заснуть, пока последний танцор и барабанщик не доберутся до своей постели. Отчаявшись найти покой, пока барабаны стучали, Сирен вернулась к огню.

Пьер вышел из внутреннего круга сидевших у костра и смотрел, как она приближалась. Когда она заметила его, он сделал ей знак и указал на место рядом с ним на песке. Она направилась к нему, пробираясь среди мужчин и женщин, лежавших на своих одеялах.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он, вглядываясь в ее лицо, хмуря густые брови, когда она опустилась рядом. — Ты немного бледна.

— Да, прекрасно. — Его забота была словно успокоительный бальзам. Кажется, он не очень поверил ей, потому что выражение его лица оставалось мрачным.

— Скажи, дорогая, ты счастлива? Ты нашла с этим Лемонье, что хотела?

Она с трудом выдержала его взгляд.

— Почему вы спрашиваете?

— Мне не нравится, как ты себя ведешь, как ты выглядишь с тех пор, как мы заключили эту сделку.

— Ничто не связывает тебя: ни закон, ни церковь, ни какое иное обязательство. Если тебе не нравится, уходи. Сейчас.

— Вы не стали бы возражать?

— Возражать? Почему я должен возражать?

— Я думала, может… — Она помедлила, глядя на мерцающие красные угли в центре костра, прежде чем продолжить. — Я думала, что вам и Жану с Гастоном, может быть, стало спокойнее, когда я перестала быть вам обузой.

— Проклятье, что за слова! Ты наш ангел, наше счастье. Мы будем безутешны без тебя. Единственное, что заставляет нас отпустить тебя, — это желание, чтобы ты получила то, чего хочешь. Если это Лемонье — хорошо. Мы счастливы. Если нет — значит, надо что-то делать.

— О, Пьер, — произнесла она, слезы подступали к ее глазам вместе с тупой болью.

Он неловко обнял ее за плечи, хрипло откашлялся. — Ладно, с этим все. Но счастлива ли ты, дорогая? Она глубоко вздохнула.

— Не знаю. Наверное, да.

— Эта штука, любовь, нелегкая вещь, да?

— Да, нелегкая. — Никакой любви не было, но она не могла причинить ему боль, объяснив, особенно сейчас, почему она отдалась Рене без нее.

— Да-да. Я помню… но ты не хочешь этого слушать. Скажи, Лемонье дурно обращается с тобой?

— О нет, — поспешно ответила она.

— Я видел, как Проворная Белка и еще одна-две девушки строили ему глазки. Он бегает за ними?

— Я… Нет, не думаю. — Она сама точно не знала.

— Он не удовлетворяет тебя в постели?

— Пьер!

— Я тебя возмущаю, малышка? Но у тебя нет матери, чтобы спросить об этом. Если он не доставляет тебе удовольствия, ты должна сказать ему или показать, что он делает неправильно. Мужчина не может узнать этого другим способом. Все женщины разные, одна отличается от другой в своих желаниях.

— Вы говорите, конечно, исходя из богатого опыта? — сказала она, притворяясь, что спокойно поддразнивает его.

Он повел могучим плечом.

— Из достаточного.

Она посмотрела при отблесках костра на его обветренное лицо с глубокими морщинами, в смеющиеся голубые глаза, в которых, казалось, всегда таилась какая-то глубокая печаль.

— Я думаю, вы когда-то были женаты. И что случилось?

— Моя жена… умерла.

— И вы никогда не думали жениться еще?

— Никогда. Не было ни одной женщины, которая могла бы занять ее место.

— Наверное, у вас не было детей. — Она не могла представить себе, чтобы он не оставил собственного ребенка при себе, как Жан Гастона.

Он отвел от нее глаза и устремил взгляд в ночь.

— Это бывает, как пожелает Господь.

Некоторое время они молчали. Бой барабанов смолк.

Красные искры с треском взвивались вверх, когда в костер подбрасывали дрова. Кожа танцоров блестела от — пота. Остальные смотрели на них, словно завороженные, или, скорее, одуревшие от тафии. Несколько парочек, хихикая, скрылось в темноте на опушке леса или дальше по берегу.

Сирен осмотрела круг у костра. Рене там не было. Куда он ушел и когда? Он сидел на месте, когда она подошла к Пьеру, — она проходила мимо него. Сирен невольно взглянула на шалаш Маленькой Ноги в отдалении. Там было тихо и темно. Возможно, в нем никого не было. Маленькая Нога и ее дочь были среди женщин на краю освещенного костром места.

Сирен заговорила, не глядя на Пьера:

— Вы разбираетесь в людях. Что вы думаете о Рене?

— Хорошо, когда такой, как он, на твоей стороне или поддерживает тебя, — сказал он неторопливо, что выдавало прежние раздумья, — и плохо оказаться у него на пути. Этот человек чаще всего идет своим путем, хотя может, если нужно, тянуть и общую лямку. Он из тех, кто видит гораздо больше, но держит рот на замке.

— А его дурная слава бабника? Можно ли ему верить?

— Он остепенится, когда найдет ту, что нужна ему. Существует доля истины в поговорке, что нет вернее мужа, чем исправившийся распутник.

Но могу ли я исправить его?

— А ты этого хочешь?

Это, конечно, был вопрос. Не тот, на который она смогла бы сейчас ответить, даже если бы захотела. Вместо этого она сказала:

— Я должна вам кое-что рассказать.

— Про Лемонье?

— Нет, про Туше. — Она в нескольких коротких фразах передала ему свой разговор с прихлебателем мадам Бодрей.

— Черт побери, вот так кусок дерьма этот тип!

— Вы не боитесь того, что он может устроить?

Пьер щелкнул пальцами.

— Он годами пытается поймать нас с товаром, и ничего не выходит.

— На этот раз все по-другому. Он никогда прежде не держался так нагло.

— Может быть, милая, это ты стала другой.

Она обернулась, в ее голосе слышались резкие нотки.

— Что вы хотите сказать?

— Ты стала более… более… — Он широко повел рукой.

— Вы думаете, я провоцирую мужчин?

— Нет-нет, просто ты… ты сознаешь, что ты женщина, и таким образом вынуждаешь и мужчину заметить это. Здесь нет ничего плохого, тебе незачем пытаться сдерживать себя, потому что тогда это будет против природы.

Она понимала, что он прав. Она сама чувствовала то, что он пытался выразить, хотя и не облекала в слова. Она считала, что должна быть благодарна Рене за это знание, хотя его постижение, возможно, началось раньше. Источником ее недовольства все последние месяцы могло быть то, что ей нужно было собственное место в жизни, собственное будущее, собственный мужчина.

— Что до Туше, — продолжал Пьер, — то не думаю, что он в ближайшее время доставит тебе какое-то беспокойство. На ночь он отправился на корабль, и я слышал, как он говорил капитану Додсворту, что рано утром двинется в Новый Орлеан. Но, если он снова пристанет к тебе, ты должна сразу же сказать Рене или мне. Туше привык брать то, что захочет, и когда захочет, и никто не смеет помешать ему, раз он держит в руках жену губернатора.

Сирен прищурила темно-карие глаза.

— Если он попытается взять меня, то обнаружит, что держит в руках опасный предмет.

— Будь осторожна, — предупредил Пьер, медленно покачав головой. — Если в нем когда-то и было что хорошее, все давно умерло. Ему доставит великое удовольствие принудить тебя выполнять его волю, отплатить тебе за отказ, но это удовольствие станет вдвое больше, если он сможет еще и отомстить нам с Жаном за то, что мы в прошлом выставили его дураком.

Совет был хорош, и она последует ему. Но начинало казаться, что, отдавшись Рене, она лишь утратила свою свободу, вместо того, чтобы обрести ее.

Внимание Пьера отвлек старик с крупным голубым камнем, на который он хотел выменять бочонок английской тафии; камень, полученный много лет назад от индейца, который пришел с далекого Севера, где земля поднималась вверх навстречу небу, — так он говорил. Сирен оставила Пьера, когда он пытался убедить старика сохранить свое сокровище, и снова вышла из круга.

У нее не было особой цели. Просто она чувствовала себя слишком неспокойно, чтобы сидеть на месте, ноги снова привели ее к шалашу. Кожаный полог хлопал на ветру. Внутри лежала медвежья шкура. Рене не было.

— Если вы ищете Лемонье, то он на борту «Полумесяца».

Сирен, охнув, отпрянула и быстро обернулась, широко раскрыв глаза. Капитан Додсворт стоял так близко, что ее юбки задели его ноги, и она чувствовала в его дыхании запах рома. Она быстро отступила на шаг и заметила в его глазах беспокойство.

— Вы напугали меня, — сказала она.

— Извините. Я не собирался так налетать на вас, но здесь темно, как в преисподней.

— Вы что-то сказали про месье Лемонье?

— Верно. Я подумал, может быть, вы ищете его. Несколько минут назад он отплыл на мой корабль, что-то насчет пары ласковых слов с Туше. Я сейчас отправлюсь туда сам, но Пьер мимоходом сказал утром, что вы хотели посмотреть какие-то образцы из моих запасов. Ну и подумал, предложу вам место в лодке, если вы захотите поехать сейчас. Вернуться сможете с Лемонье.

Возможно ли, что Лемонье собирался ссориться с Туше из-за нее? Она не могла понять, откуда он узнал, что маленький человечек сделал ей оскорбительное предложение, да это и неважно; ему не было нужды вмешиваться, она ему так и скажет. То, что предлагал капитан, звучало вполне разумно, — будет замечательное оправдание ее присутствия на борту. Возможно даже, что сейчас самое подходящее время заняться собственными делами, если позволит обстановка.

Решение было принято чуть ли не сразу, с последней фразой капитана Додсворта. Она твердо сказала.

— Тогда едем.

«Полумесяц» покачивался на волнах залива, словно какой-нибудь призрачный корабль, — ни огней, ни звуков, только бледные клочья тумана облепили паруса и высокие мачты. Вахтенный офицер возник из темноты и помог Сирен подняться на борт, потом почтительно отступил, и капитан запрыгнул на палубу. Капитан Додсворт коротко кивнул ему и велел поднять на корабль два бочонка с индиго, которые Сирен захватила с собой, потом взял ее за руку.

— Сюда, мадемуазель. Я пошлю сказать Лемонье, что вы здесь, а тем временем покажу особый товар, который вам интересно было бы посмотреть.

Она немного колебалась.

— Право, я бы предпочла отправиться в каюту Туше, или еще куда-то, где они могут быть с Рене.

— Очень, очень неразумно, по-моему, — засмеялся капитан. — Никогда не знаешь, до какой степени человек может быть одет или раздет, вы же не хотите поставить его в неловкое положение?

Он имел в виду, что она сама не захочет попасть в такое положение.

— Мне все равно, — ответила она. — Представьте, что они дерутся. Я должна остановить их.

— Должны ли? Кажется, это довольно опрометчивый поступок, хотя все эти долгие годы Туше нуждается в хорошей взбучке. Но, если вы настаиваете, я пошлю вахтенного разогнать их. Идемте.

Трудно было устоять перед его добродушным юмором и непринужденностью. Она пошла с ним, недоверчиво озираясь.

Каюта капитана была совсем невелика в ней помещались койка, таз, стоявший наверху маленького шкафчика, и стол под лампой, свисавшей с потолка. Сирен присела на единственный стул около стола. Капитан Додсворт выдвинул маленький сундучок и уселся рядом с ней, потом выпрямился..

— Не хотите ли бокал вина? — спросил он. Его глаза блестели. — У меня есть великолепная мадера.

Если бы она отказалась, это легко могло бы обидеть его, — не стоило так плохо начинать торговую сделку. Во всяком случае, ром она не любила, и за весь вечер почти ничего не выпила.

— Это было бы прекрасно.

— Хорошо, — сказал он и улыбнулся еще шире. — Я позабочусь о вашем друге и сразу же вернусь с мадерой. А вы пока можете взглянуть на то, что в сундуке.

Он вышел так стремительно, что дверь задергалась на петлях. Он казался довольным сверх всякой меры, словно она сделала ему одолжение. Сирен смотрела ему вслед, нахмурясь. Прежде она всегда разговаривала с этим человеком только в присутствии Пьера или Жана. Ей нравилось то, что она о нем знала, но этого было недостаточно. Наверняка мужчина, который так открыто говорил о своей жене и детях, не истолкует превратно то, что она приняла его приглашение поехать с ним на корабль. Да нет, что за глупость. Рене где-то рядом и придет в любую секунду. Она в безопасности. Она настолько уверилась в этом, что ее слегка позабавил тот факт, что она сейчас рассчитывает на столь презираемое покровительство Рене.

Она немного подвинула стул и наклонилась к запору на сундуке. Он оказался простым и легко поддался. Она подняла и откинула крышку и замерла, пораженная.

Перед ней в сундуке лежала груда сверкающих, переливающихся жемчугов, сапфиров, аквамаринов и топазов, вделанных в броши, кольца, украшения для волос и пуговицы; изящные изделия из венецианского стекла, выполненные под бриллианты; серебряные зеркальца в оправах из фарфора, разрисованные розами и херувимами; крошечные разноцветные флаконы духов с серебряными колпачками; тончайшие кружева, отделанные золотой и серебряной нитью, и мотки блестящих лент всех оттенков радуги. Здесь были только прекрасные, редкостные и необычайно дорогие вещи. Если они предназначались для продажи, то, должны были прийтись по вкусу какой-нибудь маркизе или куртизанке.

Сирен опустила крышку, и та захлопнулась с глухим стуком. Эти вещи не имели никакого отношения к тому, что было нужно ей, и капитан Додсворт, должно быть, прекрасно это понимал. С какой целью он их показывал ей, она не знала, но села на стул, положив руки на подлокотники, и, прищурившись, смотрела на дверь, ожидая его возвращения.

Он не заставил себя долго ждать. В руках у него были два бокала и откупоренная запыленная бутылка. Он поставил все на стол и принялся разливать ярко-красный напиток.

Ну, что вы думаете? — спросил он, бросив на нее быстрый улыбчивый взгляд.

— О товарах в сундуке? Я думаю, они мне не по карману.

— Чепуха! Там нет ничего необычного.

— Возможно, но, как бы ни понравились они индеанкам, вряд ли все их корзинки и сушеные травы окупят хотя бы десятую часть их стоимости.

— Разве ваши мечты не простираются дальше индеанок?

— Что вы имеете в виду?

— Предположим, вы могли бы показать эти вещи дамам из губернаторского окружения. Разве они не мог ли бы позволить себе купить их?

— Может быть. Но вы должны понимать, что я не смогу заплатить вам за них.

Он подал ей бокал и отпил глоток вина из своего, прежде чем ответить.

— Мы могли бы вступить в сотрудничество.

— Какого рода? — В вопросе Сирен немедленно возникло подозрение.

— Ну, скажем, взаимовыгодное.

Возможно, что он имел в виду только то, что говорил, ни больше ни меньше. Но так ли?

— Я, кажется, не понимаю.

— Я буду поставлять товар, вы — продавать его Прибыль будем делить поровну.

— Очень щедрое предложение.

— И обещает отличный доход. Французские знатные дамы чрезвычайно любят побрякушки. Взять, например, эти духи.

Он полез в сундук и вынул оттуда флакон, открыл колпачок — и густой пьянящий аромат дамасских роз наполнил каюту.

Сирен сделала быстрый протестующий жест.

— Духи они вполне могут приобрести во Франции.

Да, сколько угодно. Но я считаю, что они не упустят случая купить то, что у них под рукой, особенно если увидят, как эти штучки идут к платью на ком-нибудь, хотя бы на вас.

— На мне? Я не могу этого сделать; на моей грубой одежде они выглядели бы нелепо.

— Я мог бы снабдить вас гардеробом. Мне бы это просто доставило удовольствие.

— Разумеется, ради дела.

Он улыбнулся сухости ее тона, уверенный, что она поняла смысл его слов, и, не сомневаясь, что они придут к соглашению.

— Не совсем.

— Понятно. — Она встала и обошла стол. — Боюсь, мне придется отклонить ваше предложение. Он дотянулся до нее и поймал ее за руку.

— Могу я спросить, почему?

— Это должно быть очевидным. — Она выразительно взглянула на его пальцы, обхватившие ее руку, но он не разжал их.

— Для меня нет. Вы, по-видимому, вполне дружелюбны с Лемонье, не говоря уже о Бретонах. Я до сих пор держался на расстоянии, потому что мне было не по вкусу связываться с Пьером и Жаном, но раз они временно отдают вас…

Сирен вырвала у него руку и отступила назад.

— Что за низость!

— Я не хотел оскорбить вас, — сказал он, придвигаясь к ней. Его рост и уверенность пугали. — Я благодарен Бретонам за то, что нашел вас и привез сюда. Видимо, так и должно было случиться. Вы та женщина, о которой я всегда мечтал; я ждал и желал вас, кажется, целую вечность. Я вас обожаю и считаю, что мы прекрасно смогли бы работать вместе, но больше всего я хочу вас.

— Я понятия не имела об этом, но неважно. Я не продаюсь!

— Я не собираюсь покупать вас, я хочу вас любить. — Он протянул руки к ее плечам.

Она поднырнула под них, задела плечом флакон с духами, который он все еще держал, и выбила у него из рук. Содержимое вылилось и потекло по ее лифу, окутывая ее всепоглощающим благоуханием роз, а крошечная стеклянная бутылочка грохнулась на пол и откатилась в другой конец каюты. Сирен повернулась и отступила вслед за ней от медленно надвигавшегося капитана.

— Я не хочу, чтобы меня любили! — заявила она, решительно тряхнув головой.

— Это просто слова. Не упрямьтесь так. Садитесь и давайте все обговорим.

— Здесь не о чем говорить.

Она рванулась к двери и распахнула ее. Додсворт оказался за ней. Он удержал дверь и снова захлопнул ее. Сирен очутилась между его вытянутыми руками как в ловушке.

— Давайте поговорим, — сказал он, и в его голосе зазвучала торжествующая радость, — о том, что вы теперь собираетесь делать.

— А вот попробуйте, — сказала она и, стоя к нему спиной, сжала руку в кулак, резко обернулась и двинула рукой снизу вверх, нанеся ему удар в середину подбородка. Костяшки пальцев пронзила острая боль, но она с удовлетворением почувствовала, как от этого удара разошлась его кожа.


Он отшатнулся, потрясенный. Сирен не стала дожидаться его реакции, а дернула дверь и, споткнувшись, вскочила на неосвещенный трап. Позади нее раздался яростный вопль. Она кинулась в темноту. Топот ее ног громко отдавался у нее в ушах, как и тяжелый стук сердца. Потом, заглушая их, раздался тяжелый грохот капитанских башмаков. Она поспешно взбежала по короткому трапу и вылетела на палубу. Не глядя по сторонам, она подбежала к борту и остановилась, готовясь соскочить в лодку, покачивавшуюся внизу.

— Подождите, черт вас побери, Сирен!

В громовом голосе капитана слышалось страстное желание. Она не ответила. Ответил Рене.

— Подождать чего? — спросил он, и эти слова были произнесены с такой ледяной яростью, что Сирен застыла, а капитан Додсворт замер как вкопанный.

Из дверей снизу пробивался слабый свет, и тени двух мужчин ложились на палубу, длинные, темные, угрожающие. Долгие томительные секунды слышался только скрип корабля и слабое хлопанье веревки под ветром где-то впереди.

— Я думал, вы уехали. — Уставясь на Рене, капитан пробормотал это неуверенно, словно испуганная овечка.

— Вы очень старались избавиться от меня. Теперь легко понять, почему.

Из этих реплик стало ясно, что Додсворт не ожидал увидеть Рене и, следовательно, не мог сообщить ему, что Сирен находится на корабле. Поразительное вероломство, а ведь она считала капитана таким порядочным семьянином и честным торговым партнером. Он оказался не лучше Туше, на самом деле, даже хуже. Туше не прикидывался приличным человеком. Рыжеволосый человек облизал губы.

— Это не то… не то, что вы думаете.

— Да? Так скажите, что же? — предложил Рене.

— Сирен неправильно поняла маленькую шутку.

— Шутку? — повторила она со жгучим отвращением. — Будь я мужчиной, я бы вам все зубы вышибла.

Рене перевел взгляд с окровавленного рта Додсворта на Сирен.

— Похоже, кто-то уже начал. Я полагаю, ты?

— Да.

— Прикажешь мне закончить это?

— Прикажу? — Она посмотрела на него с изумлением.

— Некоторые женщины так делают.

Неужели он стал бы драться с Додсвортом по ее приказу? Неужели доказал бы, что он — ее защитник? Он стоял на слабо покачивавшейся палубе, расправив плечи, с волевым и решительным лицом, омраченным тенью того, что могло бы означать упрек самому себе, и предлагал ей эту услугу, словно всего лишь собирался поднять оброненный платок. Но по его виду было незаметно, чтобы он сражался с Туше, — а ведь, как предполагалось, именно этим он должен был бы заниматься здесь, на корабле.

— Я не принадлежу к их числу, — сказала она.

— Он коротко рассмеялся.

— Тогда едем?

— Сирен, не уходите, — запротестовал капитан Додсворт. — Ваш индиго все еще здесь.

— Утром пришлете его обратно.

— Но наша сделка…

— Или справедливую плату за него.

— Прошу вас, позвольте мне исправить, возместить…

Она взглянула на него без улыбки.

— Возместите товарами. Тогда я пойму, что вы так и хотели сделать.

Сирен ступила за борт и легко спустилась в лодку. Рене последовал за ней. Они плыли к берегу молча и не разговаривали, пока не дошли до шалаша.

Рене встал перед ней и загородил рукой вход.

— Не будешь ли ты так любезна объяснить мне, что все это значило? Я думал, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы не отправиться туда одной, да еще ночью.

Обвинительные нотки в его голосе подействовали на нее, словно порох на костер. Она и так еле сдерживала себя так напугал ее Додсворт. Она взглянула ему в лицо с презрением.

— Что? Значит, ты был не прав, а? Удивительно!

— Вполне мог быть, и не однажды. А эти разговоры о возмещении товаром? Это что, была плата натурой?

— Как ты смеешь!

Она стиснула кулак и занесла его, когда ее оглушил смысл его слов. Но не успела она нанести удар или даже сообразить, собиралась ли она это делать, как его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, притягивая ее к себе.

— Я бы не стал делать так. Я же не Додсворт.

Она не пыталась освободиться.

— О, это я прекрасно знаю. Не знаю только, с чего ты взял, что имеешь право допрашивать меня. А если ты произнесешь слово «защитник», могу показать тебе один-два приема, которые мне не пришлось применять против английского капитана!

— Приемы шлюхи? — спокойно спросил он. Она вздохнула.

— Ну почему, — сказала она с горечью и вспыхнувшим гневом, — почему все мужчины считают незамужних женщин шлюхами?

Эта фраза застала Рене врасплох. Он уставился на ее бледное гордое лицо и блестящие волосы, растрепавшиеся от ветра и схватки на корабле, озаряемые светом костра. Он смотрел на нее и обнаружил в снедавших его черных чувствах ревность и страх. Ревность даже ко взглядам других мужчин на эту женщину. Страх из-за уязвимости перед другими мужчинами с их инстинктами, невольным стимулом для проявления которых был он сам. Ревность от того, что кто-то другой мот бы сорвать плоды ее благосклонности, от которой он сам отказался. Страх, что он никогда не оправится от этого отказа. Густое благоухание роз, смешанное с ее собственным неповторимым, свежим ароматом, окутывало его, словно навязчивое воспоминание, вызывая острую и мучительную боль.

У костра пел одинокий индеец, отбивая на барабане быстрый жесткий ритм, совпадавший с биением сердца Рене. Его песня была плачем.

Он отпустил ее. С трудом владея голосом, он спросил:

— Додсворт?

— И Туше, — сказала она с издевкой. — Мне сказали, что ты отправился на корабль, чтобы наказать его. Разве не смешно?

— За то, что он приставал к тебе?

— За то, что пытался это сделать. Кажется, все мужчины только об этом и думают.

— И я тоже.

Фраза напряженно повисла между ними. Он не собирался произносить ее, она словно вырвалась откуда-то из самой сокровенной глубины его существа. И он ждал со смешанным чувством страха и тоски, как подействуют эти слова.

Она вскинула голову, ее слова обжигали презрением:

— Особенно ты! Может, тебе хотелось бы получить плату за свое заступничество прямо сейчас? Может, это и есть та благодарность, которой ты потребуешь за такой великодушный поступок? Может такое быть, мой доблестный защитник?

— А ты бы заплатила? — поинтересовался он, глядя на нее так, словно испытывал пределы своего само обладания.

— Как знать? Моя признательность велика, уверяю тебя. Еще немного угроз — и я могла бы даже повиснуть у тебя на шее, трепеща и умоляя. Вот так. — Она придвинулась к нему и, вскинув руки, сомкнула их у него за головой, приникая к нему. Ее глаза сверкали от злости и чего-то еще, что копилось у нее внутри, нарастая и действуя ей на нервы.

Рене не шелохнулся, не дрогнул ни единым мускулом и не отвел глаз от ее вызывающего взгляда.

— Это, конечно, вознаградило бы меня.

— Я думаю.

Ее веки смыкались от истомы, не совсем притворной, она следила за ним сквозь ресницы. Она не была уверена в том, чего, собственно, ожидала, во всяком случае, не этого ледяного равнодушия. Ею овладевало нетерпение. Когда он не ответил, она заговорила снова:

— Но, может быть, ты хочешь лишь того, что не можешь получить? Такие мужчины существуют, я слыхала; они не дорожат тем, что дается слишком легко.

У него вырвался смех, лишенный всякого веселья, он разомкнул ее руки и отвел от своей шеи.

— Если бы я думал, что ты не свернешься в клубок, словно кошка, увидевшая змею, я бы затащил тебя внутрь и снял с тебя все, до последнего лоскутка, а потом прошелся бы губами по твоей нежной коже с головы до пят. Я бы пробовал на вкус твои губы и грудь и упивался тобой. Я бы взял тебя с собой в мир радости и наслаждения и добрался бы до самой твоей сердцевинки, если бы думал, что ты мне позволишь. Но я так не думаю.

И потому не стану пытаться.

Ее охватила досада и странное болезненное сожаление. Она стиснула губы и отпрянула от него. Дернулась, освобождая запястья, и он отпустил их мгновенным, щедрым жестом, подчеркивая свое полное безразличие.

— Если бы ты попытался, — произнесла она со спокойной злостью, — я бы пришпилила твои глаза к своему лифу вместо пуговиц.

— Не сомневаюсь, — отозвался он. Он отвесил ей короткий поклон, потом откинул кожаный полог и нырнул в шалаш. Там, в темноте, он упал на одно колено и, сжав кулаки, колотил рукой об руку костяшками пальцев до тех пор, пока эта боль не пересилила раздиравшее его желание. От его рук еще исходил аромат роз.

Сирен стояла в нерешительности. Она не могла сейчас просто последовать за ним внутрь, не могла лежать рядом с ним, пытаясь сдержать неистовое стремление внутри и не выдать себя, не дать ему заметить это, если ночью они случайно коснутся друг друга. Но и вернуться к костру, делая вид, что ничего не случилось, что все осталось, как было, она тоже не смогла бы. Она медленно опустилась на песок, повернувшись спиной к шалашу. Она смотрела на темную, волнующуюся поверхность оды, вздрагивая от гулкого стука собственного сердца. Потом ей показалось, что стоит только уняться гулу барабана и жалобной песне индейского воина, созвучной смятению, как она сможет вернуться в то прошлое, когда она еще не вытащила из реки полузахлебнувшегося человека и экспедиция не покинула Новый Орлеан, до ночи, когда она вдруг обнаружила, что влюбилась развратника и никчемного человека по имени Рене Лемонье. Дикая и скорбная песня не кончалась. Она все еще звучала в ночи, когда, закоченев от холода, измученная своими терзаниями, Сирен пробралась в шалаш и устроилась возле Рене. Песня все звучала, проникая в лихорадочные сны Сирен.

Когда лагерь пробудился, на берегу обнаружилась груда товаров. К ней был приложен тщательно составленный счет, предназначенный для Сирен. На спокойной глади залива не осталось и следов «Полумесяца». Корабль отплыл с утренним приливом.

Пьер и Жан рано свернули стоянку. Они говорили, что хотят отправиться в путь прежде, чем уйдут чокто. Сейчас это было нетрудно. После вчерашнего гулянья и большого количества выпитого рома и тафии индейцы еле передвигались. Заставить их сняться с места до полудня могло бы лишь появление боевого отряда племени чикасо.

Нужно было попрощаться и выслушать напутствия, обменяться подарками и условиться о будущих встречах. Бретонам позволили отплыть лишь поздним утром. Они в последний раз помахали руками и направили свои пироги в заболоченную протоку, которая вела на север. Лодки были нагружены до предела. Казалось, что при каждом взмахе весла, при любом рывке вперед непременно придется вычерпывать воду. Но каким-то образом вода все время плескалась на волосок ниже борта. Они не вымокли, было лишь немного тесновато. Они плыли как прежде: Пьер, Сирен и Рене в передней лодке, а Гастон и Жан — за ними.

Течение, хотя и вялое в здешних долинах, находившихся ниже уровня моря, все же мешало им. На пение и разговоры не хватало сил, пока они продвигались по бесконечной протоке. Их весла согласно поднимались и опускались, погружаясь в мутную бурую воду, рассыпая яркие брызги. Взмахи следовали один за другим однообразно, неутомимо. Позади оставались мили пути.

В полдень они остановились перекусить в роще, но задерживаться не стали. Путь против течения займет больше времени, чем ушло на дорогу по течению вниз. Вскоре они снова спустили лодки на воду. Шли часы. По их следам вниз плыли водяные пузыри, позади них по воде огромным перевернутым клином медленно расходились волны и в конце концов набегали на берег. Они миновали болота и вошли в более узкий и извилистый рукав. Короткий зимний день угасал.

Именно в этот час, когда солнце только садится и дневной свет обретает печальный синеватый оттенок, позолоченный угасающими лучами, на берегу появился человек. Он вышел из зарослей вечнозеленого мирта, тянувшихся до самой воды, и призывно замахал руками. Прямо перед ним, на краю протоки, торчал нос его пироги, словно она затонула кормой. Еще удар весел — и стало ясно видно его лицо. Это был Туше.

После их последнего привала Рене сидел на носу пироги. Он оглянулся через плечо на Пьера, вопросительно вздернув бровь. В ответе сомневаться не приходилось. Вояжер никогда не бросит человека, попавшего в беду в глуши, как корабль на море не пройдет мимо потерпевшего крушение моряка, каким бы негодяем он ни оказался.

Обе лодки повернули к берегу. Туше звал их, говорил, как рад их видеть и как рассчитывает на них, проклиная свою долю и посылая благодарность своим святым. Его голос звучал над водой, тонкий, почти визгливый звук, который словно заставил замолчать все живое. Мерный спокойный плеск весел казался громким. Все застыло под закатными лучами, солнце скрылось за деревьями, тени на берегу стали глубже. Только Туше стоял, подбоченясь одной рукой, а другой манил их к себе.

— Мне это не нравится, — пробормотала Сирен почти про себя. Она перестала грести, положила весло на колени и обвела берег прищуренным взглядом.

Ничего не было видно. Лодки подходили ближе. Ближе. Нос передней пироги, той, где сидели Сирен, Рене и Пьер, коснулся песка. Рене спрыгнул, взбаламутив мелководье, и нагнулся, чтобы вытянуть пирогу дальше на берег. Другая лодка скользила вперед по инерции, Жан и Гастон держали весла на весу.

Именно в эту минуту из зарослей мирта стали по одному подниматься французские солдаты. На них были надеты неописуемые мундиры, выгоревшие под полутропическим солнцем, отчего они приобрели больше серый, чем голубой оттенок в тех местах, где не висели лохмотьями или не были частично заменены форменной одеждой солдат полудюжины других государств. Они малорослые, им не хватало дисциплины, о чем свидетельствовал их нестройный выход, но в руках они гордо держали заряженные мушкеты. Туше сделал широкий театральный жест.

— Смотрите, друзья мои, как вас встречают! Вы все арестованы по обвинению в контрабанде. Будьте так добры сойти на берег и сдаться. Даже прелестная Сирен.

Особенно прелестная Сирен!

Глава 10

Это была ловушка.

Если бы она захлопнулась за ними, их схватили бы как контрабандистов с поличным. Наказание за это было слишком ужасным, чтобы выдержать.

Сирен не раздумывая глубоко погрузила весло и уперлась им в илистое дно. Движение вперед замедлилось, лодка остановилась, дала задний ход. Она чувствовала, как Пьер тоже гребет назад мощными рывками, как лодка повинуется и снова отплывает от берега.

Рене стоял по лодыжки в воде между лодкой и солдатами: на его лице застыло сомнение. Сирен закричала прерывающимся от страха голосом:

— Прыгай! Прыгай в лодку!

— Вернитесь, — позвал он. — Все будет в порядке, обещаю.

Туше позади него обернулся к солдатам:

— По моему приказу откроете огонь.

— Нет! — Рене стремительно повернулся к нему-Нет, паршивый ты идиот!

В его словах прозвучала резкая командная нотка. Удивительно, ему повиновались, хотя Туше пробурчал что-то, чего они не разобрали.

Рене опять обернулся и бросился к пироге. Он не собирался залезать, а хотел схватить ее, вытащить их обратно на берег. Сирен, увидев, как он взялся за нос лодки, поняла, какова его цель. На краткий миг она смешалась, мозг отказался служить ей, когда она увидела, как солдаты опустили мушкеты.

Вдруг она яростно вскрикнула:

— Предатель!

Она кинулась на колени, выбросила вперед грязную лопасть весла, уперлась им в его грудь и толкнула изо всех сил. Он отпустил лодку, ухватившись за весло, чтобы сохранить равновесие. Она еще раз пихнула его и отпустила весло, когда пирога подалась назад.

Рене пошатнулся, утратив равновесие. Пьер сделал сильный гребок, и узкое длинное суденышко вынесло в поток. Он крутанул веслом, и пирога развернулась носом в ту сторону, откуда они приплыли.

— Вниз по течению! — крикнул Пьер брату. — Их баркас будет ждать за поворотом вверху.

На берегу Рене быстро отдавал приказы. Солдаты на бегу ломали строй. Туше, изрыгая проклятия, выхватил мушкет у одного из отставших, вскинул его и выстрелил.

Гром выстрела раскатился над водой. Не успел он достичь стремительно удалявшихся пирог, как его перекрыл пронзительный вопль. Сирен вздрогнула, но грести не перестала. Рискнув оглянуться, она увидела, что над водой расплываются клубы серого порохового дыма, а Туше валяется на земле, держась рукой за челюсть. О наличии солдат и Рене можно было судить только по мелькавшим спинам бегущих к спрятанной лодке.

Взмах, погружение, рывок. Напрягая ноющие мускулы и скрюченные спины, они заставляли пироги мчаться по воде. Расстояние, отделявшее их от места нападения, увеличивалось. Впереди — крутой поворот. Они пустились к нему, срезая угол, чтобы сэкономить драгоценное время.

Позади них послышались крики. Они обернулись и увидели баркас, выскочивший из-за облака дыма. Он был полон солдат, они гребли широкими взмахами весел, торчавших по обеим сторонам. Они работали слаженно, тяжелое судно скользило по поверхности протоки легко и быстро, словно водяной клоп по отводному каналу. Солдаты заорали, заметив свою добычу. Баркас полетел еще быстрее.

Пироги рванулись вперед — страх придал Бретонам новые силы. Сирен пробралась вперед за веслом, которое оставил Рене, потом опять заняла свое место — взмах, погружение, рывок. Они прошли нижний поворот и скрылись из виду за деревьями.

Сирен бросила быстрый взгляд на Пьера. Он озабоченно ощупывал глазами берег. Прежде чем она заговорила, Жан прокричал через полосу воды, которая отделяла друг от друга мчавшиеся пироги:

— Выходим из протоки?

— Пьер коротко кивнул.

— За следующим поворотом, наверное.

— Только бы удалось! Туше кинется за пирогами с товаром, если мы отпустим их.

— Он-то кинулся бы, да командует Лемонье, — отозвался Пьер.

Жан пожал плечами, его мрачный взгляд все же никогда не утрачивал яркого блеска.

— Мы можем только надеяться.

Их шансы, так казалось Сирен, были ничтожными. Большая лодка со своим превосходящим экипажем двигалась так стремительно, что легко могла бы перехватить их, прежде чем удалось бы привести в действие план Пьера, каков бы он ни был. Товары были важны как доказательства, и солдаты должны были найти их, но этим можно было спокойно заняться и после того, как они захватят пленников. Если бы им даже удалось высадиться на берег, ничто не мешало преследователям пуститься в погоню и настигнуть их. Ничто не удерживало их и от того, чтобы подстрелить беглецов, когда те попадут в поле зрения. Рене удержал солдат от стрельбы, возможно, из-за нее, но вряд ли он сможет сделать это снова, во всяком случае, если хочет, чтобы то, что он, очевидно, считал своей задачей — остановить контрабандистов, — закончилось успешно.

Почему? Почему Рене занимался таким делом? Этот вопрос не давал Сирен покоя. Ответ был ясен, как бы ни хотелось ей уйти от него. Рене, как и Туше, была человеком маркизы, ее шпионом и прихвостнем. Мадам Бодрей не собиралась терпеть конкурентов в торговле с англичанами; более того, ей было важно, чтобы ее муж хотя бы делал вид, что пытается выполнить приказ пресечь подобную деятельность. Следовательно, Рене, который так удачно получил доступ на лодку к Бретонам, было приказано увязаться с ними и завлечь их в ловушку маркизы. Именно это он и сделал с помощью Туше. И она сама тоже помогала ему. Боже правый, она помогла ему!

Пьер поднажал, черпая силы из каких-то глубинных запасов, Жан старался не отставать, а Гастон и Сирен делали все, что могли. Пироги неслись, едва касаясь поверхности воды. Они стремительно проскочили следующий поворот. Еще несколько судорожных гребков — и они развернули пироги носом к берегу и, напрягая плечи, растягивая мышцы, направили их прямо в свисавшие над водой ивы.

В любую минуту преследователи могли пройти поворот и догнать их. Некогда было горевать о товарах, которые приходилось бросать, они успели только схватить мешок с едой и спрыгнуть на берег. Пироги отпихнули обратно в поток, от мощных толчков они, раскачиваясь и ныряя, удалялись от берега, где слишком явно выдали бы точное место высадки. Два маленьких суденышка, став легче, поплыли прочь, все еще немного переваливаясь с борта на борт, вместе с неторопливым течением.

Бретоны и Сирен не стали провожать их взглядами. Они сразу же пустились в заросшее лесом болото, примыкавшее к протоке. Быстро и бесшумно, как индейцы, у которых они переняли навыки поведения в лесу, они скрылись из виду.

Их спасла быстро наступившая темнота, на что и рассчитывал Пьер, осуществляя свой план. Они слышали, как высадились солдаты, громкие приказы Рене и крики то там — то тут, когда они пытались устроить поиски. Полчаса они бродили с факелами, проваливаясь по колено в грязь там, где, казалось бы, была твердая почва, стреляя в воображаемых зверей и друг в друга в сгущавшихся сумерках и усиливающемся холоде, затем был дан отбой. Преследователи ретировались, затихли, побрели обратно к берегу, где развели огонь, чтобы приободриться, сварить кофе и разогреть еду. Пламя взвивалось высоко, светило, словно далекий маяк.

Тьма и сырость зимней ночи окутала беглецов. Сирен, Пьер, Жан и Гастон повернули в глубь громадного болота и уходили от маячившего огня как можно дальше.

Два дня спустя Сирен и Бретоны выбрались из болот. С промокшими ногами, искусанные мошкарой, они вышли на задворки плантации. Зная, что их ищут, они не могли объявиться или попросить о помощи. Они снова дождались ночи, смягчая муки голода последними крошками сушеных сагамитов. Под покровом темноты они отыскали на берегу маленькую шлюпку и воспользовались ею. К восходу солнца они спали в своих гамаках на борту плоскодонки.

Никаких розысков и арестов не последовало. Бретоны могли догадаться об этом, поскольку их не схватили с товарами, которые доказывали бы их вину. Губернатор мог бы арестовать их, положившись на свидетельство Рене, и пытать до тех пор, пока они не сознаются, но он даже не попытался сделать это. Пьер, вечный циник, зал, что губернатор дожидается, пока получит доказательства, чтобы можно было устроить показательный суд. Жан заявил, что тогда им нечего беспокоиться; их никогда не поймают, поскольку у них больше нет средств, чтобы пускаться в торговые авантюры.

Правда, содержавшаяся в шутке, была слабым утешением. Без тех денег, которые приносила торговля, следующий год оказался бы тяжелым. Теперь, когда их товары попали в руки французского правительства, Бретонам пришлось бы наняться в работники за жалкие гроши. Было обидно, что им связали руки, что им могли диктовать, у кого покупать, кому продавать и когда, да еще в такое время, когда от этого зависело, чем люди будут питаться и что носить. Пусть бы правительство вмешивалось во что-нибудь другое. Пусть бы король и его министры озаботились каким-нибудь более важным предметом, например, пиратами в заливе или постоянным наступлением английских фермеров с запада, из Каролины.

Сирен и Бретонам не пришлось долго гадать, чем теперь займется Рене. Он вернулся к своим обязанностям — прислуживать мадам Водрей, разъезжал со своей покровительницей в ее экипаже, сопровождал ее на различных увеселениях, появлялся вместе с ней на балах и на вечеринках с абсентом, которые она любила устраивать. Подхалим — самое мягкое выражение, каким его вознаграждали за это люди, говоря, что он угождает женщине, которая по возрасту годится ему в матери, но нельзя было отрицать, что он находился в центре всех заслуживающих внимания событий в Новом Орлеане.

Сирен презирала его. Она не выносила, когда при ней произносилось его имя. Мысль о том, как он использовал и предал Бретонов и ее саму, жгла ее, словно раскаленным углем. Воспоминание о том, что она отдалась ему однажды, и чуть было не сделала того же еще раз, вызывало такой мучительный стыд, что она ненавидела его до исступления. Именно эта ярость и воображаемые картины того, что она сделала бы с ним, если бы ей представилась возможность отомстить, не давали ей пасть духом, когда они выбирались из болот.

Эти мысли о мщении не давали ей покоя, и в то же время ее преследовали воспоминания о Рене: что он говорил, как выглядел, вкус его поцелуя, ощущение его ласк. Она тосковала по нему, и это было так же тревожно, как и неожиданно. Сколько раз она вдруг отрывалась от своих занятий, ожидая увидеть его на полу в своем закутке, желая этого, хотя точно знала, что это невозможно.

Она спрашивала себя, вспоминает ли он о ней, испытывает ли сожаление или просто недоволен, что его уловка не удалась. Она воображала, как он рассказывает о ней мадам Водрей, посмеиваясь над тем, какой она была доверчивой, неловкой и неопытной, какой нетерпеливой. Она воображала его с другими женщинами, он улыбался им, осыпал их комплиментами, увлекал в постель. Она представляла его рядом со стареющей губернаторшей — как он подчиняется ее требованиям и в гостиной, и в будуаре, склоняя свою красивую голову и улыбаясь с молчаливым согласием.

От-этих мучительных мыслей ее настроение стало настолько неустойчивым, что она придиралась к Пьеру, Жану и Гастону и придумывала себе бесконечные занятия, изнурявшие ее морально и физически, для того, чтобы по ночам она могла спать. Все же иногда ей казалось, что она не сумеет обрести покой, пока не придумает способ заставить Рене расплатиться за обиду. Она хотела заставить его страдать. Проблема заключалась в том, каким способом это сделать.

Сирен увидела Рене через неделю после возвращения. Она отправилась на рынок одна — поступок, который всего несколько недель назад доставил бы ей гораздо больше удовлетворения. Она выменяла расшитый камзол, который отдал ей Рене, на достаточное количество еды и одежды, потом пошла обратно домой через Плас Ройаль. Рене вышел из здания казармы на противоположной стороне площади. Он шагал рядом с офицером в мундире и вел с ним какой-то разговор. Они появились из-под портика казармы, примыкавшего к углу церкви.

Сирен остановилась, как вкопанная. Наверное, именно эта внезапная остановка и привлекла внимание Рене. Он поднял голову, что-то сказал офицеру и, когда тот отошел, медленно направился к Сирен.

На нем был бархатный камзол, ярко-синий с глубоким лиловым оттенком, пуговицы с серебряной выработкой. Под ним — жилет такого же цвета, расшитый черным, и черные брюки. Напудренный парик, увенчанный треуголкой с маленьким черным плюмажем, сзади перевязывала черная лента, на башмаках были серебряные пряжки. В руках он держал трость черного дерева и обшитый кружевом платок, который он переложил в левую руку, сняв треуголку и отвесив перед ней поклон.

Сирен не стала ждать, пока он выпрямится, и резко повернулась, чтобы обойти его. Он быстро и непринужденно опередил ее.

— Только одну минуту, Сирен. Я слышал, что вы вернулись. Не могу высказать тебе, как я был рад узнать об этом.

— Да, не сомневаюсь. — Ее слова обжигали гневом. — Конечно, именно от беспокойства за нас ты так старательно обшарил реку.

— Понимаю, ты бы не поверила, если бы я сказал, что так оно и есть.

— Какой проницательный.

Рене молча смотрел на нее. Она была великолепна с этой ненавистью к нему, которая сверкала в глубине ее темно-карих глаз, с ярким румянцем гнева, горевшим на скулах. Она держалась, словно королева, высоко вскинув голову, ее груди вздымались под тонким лифом при каждом глубоком и бурном вздохе. Ему хотелось подхватить ее на руки и унести отсюда куда-нибудь, где он смог бы заставить ее понять, смог бы преодолеть ее гнев и попытаться вернуть на ее лицо то прелестное выражение покорности, которое, как он начинал думать, ему только почудилось. Но это было невозможно.

— Контрабанда — преступление против короны, — сказал он жестко. — Неужели ты думала, что вас никогда не остановят?

— Только не тот человек, которого я вытащила из реки.

— Понятно. Ты считаешь, я должен был проявить больше благодарности.

— Я считаю…

Она запнулась, у нее сжалось горло от муки и наплыва чувств, слишком запутанных, чтобы их выразить. Он вдруг оказался так близко, его плечи были так широки, а глаза — такого глубокого серого цвета. Она не хотела поддаваться его власти. Она хотела быть холодной и мстительной, а вместе с тем желала найти покой в его объятиях.

Она ожесточала себя, глядя в сторону через его плечо. Ее взгляд упал на место, отведенное для порки у подножия виселицы перед церковью. Это послужило полезным напоминанием о той участи, которой она и Бретоны едва избежали. Когда она снова встретилась с ним взглядом, лицо ее было непроницаемым. Она почти вскользь обронила:

— А что ты сделал с нашим имуществом?

— Его конфисковали как собственность короля.

— В самом деле?

— Его лицо потемнело.

— Может, ты думаешь, что я присвоил его себе?

— Откуда мне знать, как далеко ты заходишь? Ты на многое способен, начиная от тайного сотрудничества с подонком вроде Туше, чтобы обмануть и предать тех, кто спас тебе жизнь, и кончая тем, что продаешься богатой женщине, скажем так, неопределенного возраста, но с безграничным влиянием.

— Ты забываешь, — сказал он мягко, — как я продавался молодой женщине.

— Ты имеешь в виду то, что сделал для меня? Нет, я не забыла. Как я могу забыть то, о чем буду жалеть до последнего вздоха?

— Сейчас, может, и так, но тогда ты не жалела.

Ее глаза сверкнули при этом неучтивом напоминании.

— Ты льстишь себе. Я сделала то, что было необходимо мне для собственных целей. А сожалею лишь о том, что не выбрала более достойного человека.

— Более достойный человек, — сказал он с печальной улыбкой, — мог бы ожидать и большего взамен.

— Взамен? Я ничего тебе не должна. Помнится, ты говорил, что это ты в долгу.

— Тогда, раз я вернул его, ты не можешь обвинить меня в неблагодарности.

Странно, сколько муки причиняла ей мысль, что он спал с ней только по одной причине — чтобы отплатить за спасение. Конечно, с чего ей было воображать, будто он желал ее. Она лишь хотела так думать.

Она проговорила дрожащим голосом:

— Да, ты вернул долг, вернул обманом и предательством, отплатил тем, что лишил нас средств к существованию. Жаль, что это не принесло тебе дохода. Только подумай, как бы ты мог гордиться, если бы сумел привести нас обратно в кандалах!

Прежде чем он склонил голову в поклоне, она заметила мелькнувший в его глазах гнев.

— Это еще может случиться, — сказал он и, развернувшись, ушел.

Так велики были ее ярость и досада, столько ей приходило на ум всего, что она могла бы сказать, что даже не заметила, как дошла до плоскодонки. Гастон в одиночестве сидел на палубе, выстругивая колышек из ветки. Когда она быстро прошагала по сходням, он внимательно посмотрел на нее, оставив свое занятие.

— Дай-ка подумать, — сказал он и нахмурился, притворяясь сосредоточенным. — Ты видела Лемонье.

— Да, видела и советую тебе не приставать ко мне с этим.

Она прошла мимо него в каюту и со стуком швырнула корзину на кухонный стол. Гастон вошел следом и стоял сзади, наблюдая, как она снимала и убирала чепец, потом надевала передник, повязав его вокруг талии. Только тогда он снова заговорил:

— Что он сказал?

— Ничего интересного.

— Понятно, и из-за этого ты разволновалась.

— Я вовсе не волнуюсь.

— Меня не проведешь. Расскажи кому-нибудь другому.

— Я не хочу говорить об этом, — сказала она с ноткой отчаяния. — Где Пьер и Жан?

— Пошли узнать, может, господин Клод даст нам еще индиго и позволит расплатиться, когда обернемся с товаром.

— Он не согласится.

Юноша пожал плечами.


— Попытка не пытка.

Если бы они смогли достать еще индиго, можно было бы как-то наверстать упущенное в этом сезоне, хотя это и было опасно, так как предполагало долгое путешествие по территории племени чикасо, встречу с английскими торговцами из Каролины, поскольку дожидаться прихода другого корабля они не могли. И даже тогда прибыль была бы маленькой. Она отошла к столу и принялась разбирать корзину. Остановилась.

Стиснув в руках пару мускатных орехов, она тихо сказала:

— Во всем виновата я.

— Нет, дорогая, никто не виноват. Такое случается.

— Она была благодарна Гастону за сочувствие в голосе, хотя и удивилась.

— Если бы я не притащила Лемонье…

— И если бы я не помог тебе? Прошу тебя, не терзайся, потому что тогда мне придется разделить с тобой вину!

В его взгляде сквозила ирония, так напоминавшая Жана. Он сказал то, что хотел сказать, но не только ради этого начал разговор. Он еще хотел развеселить ее.

— Я когда-нибудь говорила тебе, Гастон, какой ты замечательный и как нравишься мне?

Он вздохнул с притворным удовлетворением, хотя глаза его блестели так же ярко, как золотая серьга в ухе.

— А я думал, ты не замечаешь. Ты считаешь, я красив?

— Исключительно.

— И обаятелен?

— В высшей степени.

— Ты мне тоже нравишься, — сообщил он, словно открывая страшную тайну, подскочил к ней, сгреб ее в охапку и закружил по комнате.

Сирен засмеялась, обнимая его в ответ, и почувствовала, как на душе стало легче. Это была игра, ничего больше, но его порывистые объятия несли утешение и странное ощущение близости. Когда он отпустил ее, она быстро поцеловала его в шею.

Отступив, он смотрел на нее теплым взглядом, на щеках выступил румянец. Он на мгновение улыбнулся, потом перевел взгляд на корзину и небрежно спросил:

— Что ты готовишь?

Вернулись Пьер и Жан. Им не повезло у месье Клода. Теперь в городе хорошо знали, что Бретоны находятся под наблюдением за свои контрабандные дела. Как бы ни сочувствовал месье Клод их неудаче, он не мог рисковать своим индиго, чтобы оно досталось солдатам; ему приходилось думать о собственной семье.

На этот раз Жан был подавлен, Пьер сердит. Он сидел, нахмурившись, с угасшим взором, за чашкой кофе, сваренным из последней порции бобов, которыми им, похоже, придется довольствоваться некоторое время. Гастон шагал взад-вперед. Он по очереди проклинал губернатора и политику французского короля и сыпал самыми фантастическими предположениями насчет того, где бы он мог найти работу. Работы он не боялся и мог приложить руки к чему угодно. Конечно, он предпочел бы охотиться или торговать с индейцами, чем прибегать к физическому труду, но если так нужно, то он готов. Однако самое выгодное положение в Новом Орлеане, сулившее наилучшие виды и меньше всего работы, вероятно, занимал Рене как кавалер госпожи маркизы. Что они думают насчет его шансов вытеснить этого джентльмена?

Пьер только взглянул на него. Жан покачал головой.

— Тебе повезло бы точно так же, как если бы ты попросил взять тебя в охрану королевского склада.

— Вот еще, зачем бы я стал это делать?

— Затем, — неторопливо произнес его отец, — что как раз там и хранится наше имущество.

Сирен перестала помешивать тушеную рыбу, которую готовила.

— Если бы он смог стать охранником…

— Да, мы смогли бы выкрасть назад наши вещи, — закончил за нее Жан. — Но они скорее пустят мышь присматривать за сыром, чем возьмут одного из нас в охрану.

— Да, — сникнув, согласилась она.

Разговор на эту тему угас. Сирен накрыла на стол, и они поели. Бретоны по обыкновению встали помочь ей убрать со стола: выбросили за борт остатки еды, ополоснули тарелки в реке и принесли их помыть, отчистили большой чайник, которым она пользовалась, вытерли стол и подмели пол. Сирен была поглощена своими мыслями. Она отдала Гастону вытирать последние деревянные ложки и наконец заговорила:

— Предположим, — сказала она решительно, — предположим, что нам все-таки придется выкрасть товары?

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — возразил Пьер. — Это было бы слишком опасно.

— Кража королевского имущества? Я уже сейчас чувствую удары кнута по спине. А Пьер не собирался быть повешенным. — Жан нарочно вздрогнул.

— Это не королевское имущество, — упрямо напомнила она. — Оно наше, его отняли у нас обманом.

— Губернатор бы с этим не согласился. — В голосе Пьера прозвучала горечь.

— Ну и будь он тогда проклят! — воскликнула она. — Мы что, позволим ему лишить нас средств к существованию, единственного способа улучшить наше положение?

— Ты уверена, что говоришь именно о губернаторе?

— О ком же еще? — Она повернулась к Гастону, который вставил это замечание.

— Например, о Лемонье?

Она понимала справедливость его предположения, но отказывалась признать, что это меняет дело, так же как не хотела признавать, что в немалой степени ее ярость была вызвана тем, что у нее отобрали и ее личные вещи, а вместе с ними — и ее планы на будущее.

— Ну и что? — требовательно спросила она. — Вы называете кражей попытку вернуть наши вещи, но ведь это нас обокрали. Мы все знаем, что случится с нашими товарами, если уже не случилось. Они попадут в сундуки жены губернатора или какого-нибудь интенданта, или армейского офицера. Эта замечательная колония — настоящее гнездо воров разного типа и ранга, официальных и всяких прочих. А как вас назовут, зависит только от того, попадетесь ли вы на этом.

Мужчины переглянулись. Наконец заговорил Пьер:

— Известно, что охрана не слишком усердствует после полуночи.

— И до нее, — поддержал Жан, — особенно, если угостить хорошей выпивкой.

— Мы не можем брать только свое; это все равно что ткнуть в самих себя пальцем. — Это мудрое замечание принадлежало Гастону, у него в глазах сверкала алчность.

— Мы не обычные воры, — сказал ему Жан, принимая достойный вид, который несколько потускнел, когда он продолжил: — Мы можем взять всего несколько чужих бочонков индиго и пару узлов с одеялами, чтобы просто запутать следы.

— Подкупать стражу слишком рискованно, — размышлял Пьер. — Может быть, какой-нибудь отвлекающий маневр, ну там пожар или драка?

— Или голая женщина, бегущая по улице? — предложил Гастон. Отец взглянул на него с сожалением.

— В этом нет ничего нового.

— Может, и так, но я бы, например, отвлекся.

— Я в этом не сомневаюсь, — уныло сказал Жан.

— И так они шутили и обсуждали разные предложения и через сутки не только решили, что сделать это можно, но и как это нужно устроить и когда выбрать лучшее время. Тем не менее, возможно, они и не решились бы окончательно принять на себя груз, связанный с последствием такого шага, если бы не записка от Рене.

Ее принес мальчишка, сообщив, что джентльмен по имени Лемонье, господин де Вувре, дал ему пиастр, чтобы он доставил ее. В ней коротко и деловито сообщалось, что мадам Водрей хочет нанять лодочников для поездки вверх по реке, чтобы доставить товары начальнику форта. Она была бы счастлива предоставить Бретонам работу, если бы они захотели принять предложение.

— Думаете, это наши вещи? — спросил Гастон, когда записка обошла всех.

— Возможно, — сказал Пьер.

— Жан фыркнул.

— Возможно! Я бы сказал, наверняка.

— Тогда мы согласимся? — Гастон переводил взгляд с дяди на отца и обратно.

Пьер сказал с мрачным выражением:

— Это деньги. То, в чем мы нуждаемся.

— Жалкие гроши за то, чтобы горбатиться на губернаторшу, когда мы могли бы получить собственную законную выручку, — улыбнулся Жан. — Конечно, товары могли бы исчезнуть и до прибытия.

— Да, если бы мы захотели навсегда податься в леса, — согласился Пьер.

Они минуту помолчали. Сирен нарушила эту тишину.

— Вам не кажется, что это предложение — оскорбление?

Пьер взглянул на нее исподлобья.

— Каким образом?

— Рене и маркиза должны знать, что мы поймем, что нам предлагают перевозить нашу собственность. Это все равно, что сыпать соль на раны, именно это имелось в виду.

Пьер коротко рассмеялся.

— Так и есть. Мы наймемся к ней.

— Что?

— Мы покажем, что не возражаем и даже счастливы зарабатывать на хлеб на службе у маркизы. Мы наймемся доставить груз по Миссисипи так далеко, как только сможет пройти лодка в это время года. Мы будем кланяться и расшаркиваться, подкручивать кудри и встряхивать мускулами. Но мы никогда не отойдем от причала.

— Как это? — подозрительно спросила Жан.

— Товары, которые хранятся сейчас на складе, понимаете ли, исчезнут.

В глазах его брата засветилась улыбка.

— Похищенные ночью?

— Удивительное исчезновение.

— Будем ли мы оплакивать потерю работы?

— Мы будем рыдать так, что и камень прослезится.

— И снова начнем торговать. Возможно, благодаря благосклонности Госпожи Удачи за игорным столом?

— Еще одно чудо.

Сирен, улыбнувшись той чепухе, которую они несли, сказала:

— Не слишком ли вы полагаетесь на чудеса?

— А почему бы и нет, — отозвался Пьер, — раз наша Госпожа Удача все еще с нами? Наша Сирен.

Глава 11

Ночь была безлунной и пасмурной — небо затягивали низко нависавшие облака. Весь день, дувший с юга ветер стих; воздух, напоенный влагой, был сырым и холодным. От реки поднимался серый туман, расползаясь по улицам Нового Орлеана. Он облеплял крыши, обвивался вокруг флагштока и виселиц на Плас Ройаль. Он настолько приглушал звуки, что лай собаки через две улицы доносился глухо, словно издалека. В нем смешивались запахи грязи и дыма от угасавших в кострах угольков.

Был поздний час. Большая часть города погрузилась в сон, хотя в одном-двух питейных заведениях еще горел свет. По улицам бродили только пьяница, выписывавший круги по дороге домой, да кот с блестевшей от влаги шерстью и безжизненным телом огромной портовой крысы в зубах.

Еще тише и темнее было на дамбе прямо за площадью, где причаливали и разгружались суда. Королевские склады, хранилища добра, извлекавшегося из корабельных трюмов, представляли собой длинные здания, грубо сбитые из бревен и досок, располагавшиеся под прямым углом к реке. Перед главным складом мерцал фонарь — просверленная жестянка, подвешенная на поперечине над дверью. При свете фонаря двое солдат с мушкетами наготове медленно вышагивали взад и вперед.

Сирен, Пьер, Жан и Гастон притаились под укрытием другого склада, принадлежавшего группе торговцев, и наблюдали за охраной. Двое солдат были не худшими из королевской армии: просто люди, которые несли положенную службу. Они двигались потому, что таков был приказ, и, к тому же, это был лучший способ справиться с дремотой. Их мысли витали далеко от службы. Сходясь, они обменивались колкостями, но по большей части они пытались одолеть скуку и сон раздумьями о собственных заботах.

Сирен вдруг подумала, что станет с ними, если товары будут украдены во время их дежурства. Без всякого сомнения, их строго накажут за то, что они проворонили. Как ни прискорбно, нельзя позволить, чтобы это помешало их намерениям.

План принадлежал Пьеру. Он был продуман до мельчайших подробностей, но, как он предупредил, всегда возникают неожиданности, которые невозможно предусмотреть. Они должны быть готовы действовать без подготовки, применяясь к ситуации. Думая о том, что ей нужно было сделать, Сирен ощутила дурноту. Казалось, так просто забрать свое имущество с королевского склада и тайком вынести его, когда они впервые заговорили об этом. Справедливость была на их стороне; почему бы ей не восторжествовать? Но сейчас при виде громадного склада, военной строгости и смертоносного оружия у охранников эта идея показалась крайне безрассудной. Она сама настаивала на таком варианте и подбивала Бретонов, побуждаемая своим гневом и досадой. Если что-то пойдет не так, если что-нибудь случится с людьми, ставшими для нее семьей, она не сможет простить себе.

Она все это затеяла, и, возможно, она могла бы и остановить. Она уже открыла рот, но не успела ничего произнести, как заговорил Пьер.

— Готовы?

— Готовы, — отозвались Жан и Гастон.

— Ладно. Помните: если возникнут затруднения, мы разделяемся и исчезаем. Вперед, дети мои! Мы пошли.

Пьер и Жан растворились во мраке. Гастон, улыбаясь, взял Сирен за руку. Она с трудом переставляла ноги — они словно налились свинцом. Вдвоем они ступили на грязную дорогу, которая проходила между дамбою и складом, двигаясь в направлении резкого света фонаря, шатаясь и поддерживая друг друга, словно пьяные. Они подходили к стоявшим на посту охранникам.

Сирен заправила волосы под чепец, чтобы полностью скрыть их. Лицо она выбелила мукой, а губы и щеки намазала соком ягод. Беспорядочно разбросанные черные мушки из коробочки, принадлежавшей ее матери, придавали ей беспутный вид, словно она пыталась скрыть шрамы или язвы, оставленные сифилисом. Она не могла замаскироваться сильнее, не возбуждая подозрений, надеялась, что ее не узнают.

Гастон тоже постарался скрыть свою внешность. Он надвинул свою шапочку до самых бровей, а из нескольких пучков медвежьего меха соорудил торчащие усы. Он шел неверной походкой, слегка согнув ноги в коленях, в пиджаке Пьера, который был ему велик, притворяясь, что он старше и ниже ростом, чем на самом деле. Возможно, они вовсе не выглядели так нелепо, как им казалось, — охранники лишь бросили на них беглый взгляд.

Они пошатываясь брели вперед, Сирен покачивала бедрами, Гастон прижимался к ней. Когда они совсем приблизились, Сирен взвизгнула и отпихнула Гастона, так что тот отшатнулся. Он громко и невнятно выругался, набросился на нее и сцепился с ней. Шаль, которой прикрывалась Сирен, соскользнула, обнажив голое плечо, где завязки платья были ослаблены. Она отвесила Гастону оплеуху, а он ухватился за ее лиф, обрывая пуговицы. При свете фонаря мелькнула тугая белая плоть. Солдаты остановились, жадно уставившись на нее.

Сирен вырвалась от него с плачем и причитаниями. Прихватив одной рукой края разорванной одежды, она побежала к стражникам. Они смотрели на нее то ли участливо, то ли просто наслаждаясь зрелищем. Она с мольбой протянула к ним руки, отчего ее платье распахнулось почти до талии. Она ощутила прикосновение холодного ночного воздуха к обнаженной коже, увидела, как у охранников расширились глаза.

Две стремительные и безмолвные тени отделились во тьме от угла склада. Они напали на стражников сзади. Послышались тихое бормотание, глухие удары, и двое солдат рухнули на колени. Их быстро оттащили за склад, там связали и заткнули им рты. Сирен, стиснув от отвращения губы, быстро привела в порядок платье.

Бретоны не стали возиться с замком на входных дверях. Как у большинства деревянных зданий во влажном климате, основание склада было наполовину изъедено гнилью и термитами. Понадобилось всего несколько минут, чтобы с помощью рычага отодрать доски от стены с затемненной стороны склада, рядом с тем местом, где лежали связанные солдаты. Когда отверстие казалось достаточно широким, Сирен взяла фонарь, который они сняли с крюка над дверью, и проскользнула внутрь, а Гастон и Пьер расширяли дыру, чтобы можно было вытащить вещи. Жан уже побежал за пирогами, оставленными у дамбы, чтобы подвести их поближе.

Внутри склада пахло кожей, шерстью, ржавеющим железом, зерном, приправами и сушеными фруктами, соленым мясом и кофе, все это смешивалось с мышиным духом и запахом прокисшего вина. Длинное помещение разделялось приподнятым помостом, другие помосты — устроенные для того, чтобы приподнять товары над сырым земляным полом, — были сделаны у стены, образуя двойной коридор. Широкие помосты вовсе не ломились от изобилия. Похоже, сетования губернатора на нехватку товаров для торговли с индейцами были обоснованы.

Там было несколько бочек муки грубого помола, кипы одеял, бочонки с бренди и вином и груды длинных коробок, где, возможно, находилось оружие и обмундирование, но точно так же в них могли лежать и трости, предписанные модой. В ящиках хранилась металлическая посуда, ножи и топоры. Тюки простых тканей кричащих расцветок были подвешены к потолку. Тут и там валялись кучи разнообразных бочонков, тюков, сундуков и узлов всевозможных размеров с неведомым содержимым. Все это не демонстрировало особенной мощи Франции.

Найти имущество, отобранное у Бретонов, оказалось достаточно легко. Все оно было собрано в одном месте на центральном помосте и аккуратно снабжено ярлыком с порядковым номером. Сирен почти любовно похлопала по крышке бочонка, потом повернулась и радостно помахала Бретонам.

Они работали вчетвером, и груда вещей быстро убывала по мере того, как их переносили к пирогам. Несмотря на все их шутки насчет того, чтобы взять несколько лишних бочонков с индиго или связок с одеялами, они добросовестно оставляли все, что им не принадлежало. Тем не менее, куча вещей в пирогах росла, поскольку коробки, узлы и тюки сваливали туда, не заботясь о тщательной укладке.

Первым признаком опасности послужил свист Жана снаружи. Гастон как раз поднимал коробку с английскими стальными ножами. Он посмотрел на Сирен, складывавшую свои кастрюли, которые по какой-то причине были помещены отдельно. Она выпрямилась. Ее глаза встретились с расширенными от тревоги глазами юноши. Она перевели взгляд с Гастона на Пьера — он направлялся к пролому в стене, держа в обеих руках по мешочку с бусами. Лицо старшего Бретона помрачнело, он застыл, прислушиваясь.

Почти немедленно откуда-то с улицы послышался звук отдаваемой команды. Пьер выронил мешки, бросился к пролому и тут же снова вернулся.

— Патруль! Тушите фонарь. Жан побежал к пирогам. Я побегу в другую сторону и отвлеку погоню. — Он сурово и прямо посмотрел на Сирен и Гастона. — А вы двое выбирайтесь отсюда, когда сможете. И запомните: поодиночке.

Через секунду он исчез. Сирен кинулась к фонарю, стоявшему на помосте. Гастон сунул коробку с ножами под мышку, но не двинулся с места — ждал ее.

— Беги, — крикнула она, хватая фонарь, — я иду!

Младший Бретон поколебался, потом повернул к отверстию в стене. Он шагнул раз, потом другой, но все время оглядывался на Сирен. Он обогнул конец центрального помоста.

Было слишком поздно. Послышался скрежет, и прямо перед Гастоном распахнулась задняя дверь. Четверо солдат с мушкетами наготове ворвались внутрь и остановились. Раздалась команда, и они опустились на одно колено, вскинув мушкеты.

Сирен воспользовалась единственным имевшимся у нее оружием — фонарем. Она изо всех сил швырнула его в переднего солдата. Тот, защищаясь, выставил приклад. Жестянка погнулась от удара, из нее выплеснулась струя горячего масла, а фонарь отлетел в сторону и шлепнулся посреди кипы увязанных одеял. Вспыхнуло жаркое желтое пламя и яростно охватило их. Воздух наполнился запахом раскаленного масла и едким смрадом горящей шерсти. Солдаты закричали от страха, побросали ружья и начали стаскивать с себя мундиры, чтобы сбить пламя.

Огонь был самым страшным врагом.

Он причинял больше разрушений, чем бури, налетавшие с залива, сметая дома и магазины. Угроза пожара отвлекла бы солдат на драгоценные секунды.

Гастон уже выкинул свои ножи и был таков. Сирен не могла последовать за ним из-за жаркого пламени. Вместо этого она повернулась и побежала назад, чтобы обогнуть дальний конец и пробраться к пролому по второму проходу. Похожая на тени, которые отбрасывали пляшущие языки пламени, она метнулась между тюками и бочками, держась поближе к стене, в то время как через главный вход на склад прибывало все больше людей — солдат и гражданских.

На нее не обращали внимания или просто позабыли о ней из-за более срочной необходимости. Она почувствовала ток свежего воздуха из отверстия, оно зияло перед ней — темный проем в стене склада. Через секунду она быстро юркнула туда.

— Постой-ка, моя прелесть!

Офицер вырос перед Сирен, растопырив руки, словно загонял в курятник всполошившуюся птицу. Это был ветеран — на его лице остались следы боев и множества схваток в казармах. Он ухмылялся нахально и самоуверенно, обнажая почерневшие пеньки зубов.

Сирен отступила в сторону и, увернувшись от него, бросилась бежать. Он выбросил длинную руку и успел ухватить ее за край юбки. Потеряв равновесие, она упала. Офицер накинулся на нее, придавив к земле. Эфес его шпаги уперся ей в бедро, когда он навалился на нее и схватил за руки выше локтей, стараясь перевернуть на спину. Она вырывалась и наносила ему удары. От борьбы ее чепец съехал, и волосы высыпались, развеваясь на сильном ветру, словно шелковый стяг. Ветеран намотал прекрасную теплую волну себе на руку, дернул ее на себя, приподнялся на одно колено и потащил Сирен вверх. Она вцепилась ему в руку, чтобы ослабить страшный нажим.

— Ну вот, — сказал он и тряхнул ее так, что у нее перед глазами от боли поплыли красно-черные пятна и чуть не сломалась шея. — Дай-ка посмотреть, что это у нас тут такое.

— Смирно!

Команда прозвучала холодно, четко и властно.

Офицер оцепенел, повернулся и принял некое подобие почтительной позы, хотя продолжал удерживать Сирен за руку.

— Сэр?

— Немедленно отпустите эту женщину, лейтенант.

Дрожь пронзила Сирен при звуке этого слишком знакомого голоса. И все же она почувствовала отчаянную неизбежность в том, что слышит его здесь, в эту минуту. Офицер разжал руку. Она могла повернуться, испытывая медленную муку, и взглянуть на подходившего к ним Рене Лемонье.

Лейтенант пустился в торопливые объяснения:

— Я поймал эту женщину, когда она убегала. Она одна из них.

— Возможно, да, но, возможно, и нет. Вы можете приступать к своим обязанностям. Я займусь пленницей.

— Но, сэр…

В голосе Рене зазвучала тихая угроза.

— Пока вы тут развлекаетесь с женщиной, преступники успеют сбежать. Для губернатора это будет не слишком приятное известие.

— Да, сэр. Нет, сэр.

Офицер отвечал с иронией, но это было всего лишь притворство, скрывавшее невольный страх, который мелькнул в его взгляде. Он отступил от Сирен, судорожно поклонился и пошел прочь настолько быстро, насколько можно было двигаться, сохраняя выправку.

Рене обернулся к Сирен. Он взял ее под локоть, заботливо поддерживая.

— Ты не ушиблась?

— Она покачала головой.

— Тогда давай выбираться отсюда.

Она не знала, чего ожидала. От удивления она застыла на месте, не в силах шевельнуться, и долго смотрела на него, ошеломленная выражением беспокойства и решительности на лице человека, которого считала своим врагом. Сзади слышались крики и треск пламени. Где-то зазвонил колокол, поднимая тревогу, неподалеку стучали деревянные ведра — люди поспешно выстраивались в ряд, чтобы передавать воду с реки.

Прежде чем она нашла слова, чтобы задать вертевшиеся в голове вопросы, Ране обхватил ее спину твердой рукой и. увлек к задней части склада, то ли ведя, то ли подталкивая ее в темноту, подальше от шума, суеты и собиравшейся толпы.

За ставнями в домах начал появляться свет. Люди выглядывали из дверей или выскакивали на улицу в ночных рубашках и колпаках поглядеть на дым и отблески пожара. Рене окликали и задавали вопросы, но он отвечал неопределенно, загораживая собой Сирен, насколько это было возможно, чтобы скрыть ее растрепанный вид. Изображая любовников, они шли по улицам. Двигались быстро, но не настолько, чтобы обращать на себя внимание, осторожно и без паники. Они не останавливались до самого дома, где жил Рене.

Он был похож на тысячи других в сотне маленьких городов по всей Франции — не лачуга и не особняк. Но некоторые отличия все же имелись. Нижний этаж использовался только как склад, поскольку его заливало при наводнении, а на верхнем этаже по фасаду и задней части дома шла веранда или галерея, от слова galerie — названия длинной комнаты, защищавшей внутренние помещения от жаркого летнего солнца. Крыша была настелена кипарисной кровельной плиткой вместо дранки, а стены выложены из кирпичей, скрепленных раствором из глины, смешанной с известкой и оленьим волосом, а не из камня, как в Старом Свете. Вход был через дверь на нижнем этаже, откуда внутренняя лестница вела на верхнюю галерею.

Сирен шла впереди Рене по узким ступеням, нащупывая путь в темноте. На веранде она стояла в стороне, пока он отпирал дверь. Когда он сделал жест, приглашавший ее первой пройти в дом, она отступила назад, внезапно охваченная приступом недоверия.

— Зачем ты делаешь это? — тихо спросила она.

— О, из корыстных соображений. Ты ведь вряд ли ожидаешь чего-то иного, правда? Разумеется, если ты предпочитаешь компанию лейтенанта, то можешь уйти.

В полумраке он смутно вырисовывался над ней высокой, широкой тенью. Она не могла разглядеть его лица, но его насмешливый тон, казалось, одинаково относился к ним обоим. Она не могла позволить себе расслабиться, иначе опасность, которую она ощущала в его присутствии, сломит ее волю.

— Что ты рассчитываешь получить?

— Несколько часов твоего времени.

— Моего времени?

Рене с покорностью уловил подозрение в ее голосе. Видит небо, ее нельзя винить за это. Как бы ему хотелось считать, что у нее нет причины! Но это было не так. Он предал ее и понимал это. Более того, в эту минуту самым сильным его побуждением было снова поступить так же, воспользоваться положением, в котором он застал ее. Он не представлял себе, что пал так низко. Не будь она такой независимой и прекрасной, даже с раскрашенным лицом « спутанными волосами, если бы при виде нее у него все внутри не сжималось, и душа не переворачивалась от страстного желания, тогда он, может быть, сумел бы отпустить ее или предать правосудию, чего она несомненно заслуживала. Однако и то, и другое было невозможно. Он бы не смог вынести ни того, ни другого. Оставалось лишь грубое и позорное применение силы. И вопрос — как далеко его „резиновая“ совесть позволит ему зайти, чтобы добиться того, чего он хочет.

Он склонил голову в поклоне, хотя не был уверен, увидит ли она, и повторил низким голосом:

— Твоего времени. С твоего позволения?

С улицы донесся рокот барабанов и звуки дудки — солдаты покидали казармы, чтобы бороться с огнем и искать тех, кто ограбил королевский склад. Сирен пришло в голову, что неблагоразумно стоять здесь, на виду, обсуждая, с какой целью Рене тайком увел ее. Она вызывающе вздернула голову и прошла перед ним в дверь. Остановившись посреди комнаты, она ждала, пока он запирал филеночную дверь и зажигал свечи.

Комната оказалась маленькой гостиной, милой и приятной, со следами роскоши. Мебель из местного кипариса была изготовлена здесь, в Луизиане, и потому выглядела очень просто. Однако подсвечники были из позолоченной бронзы и хрусталя, а на выбеленных стенах висели брюссельские гобелены с изображением охотничьих сцен; ковер тоже был сделан в Брюсселе, а пара ваз на каждом углу камина в центре комнаты — из великолепного фаянса. Планировка дома была обычной: три большие комнаты вдоль фасада и три поменьше — в задней части, каждая комната переходила в другую безо всякого коридора. За гостиной находилась столовая, там в полумраке поблескивало серебро. Справа сквозь дверь была видна спальня и кровать кипарисового дерева за бархатными портьерами. Двери в другие комнаты были закрыты.

Сирен заговорила из показной храбрости, чтобы нарушить тишину.

— Тебе повезло с жильем. Немногие из прибывших устраиваются так хорошо.

— Мне помогли найти его.

— Мадам Водрей, я полагаю.

— Верно. Дом принадлежит недавно овдовевшей женщине, она хочет вернуться во Францию.

— Ты купил его? — В ее голосе отчетливо слышалось любопытство.

Он покачал головой.

— Еще нет.


Что он хотел этим сказать? Неужели он подумывал остаться здесь? По зрелому размышлению, это было так невероятно, что подобную возможность, казалось, не стоило и учитывать. Снаружи на улице послышался топот обутых ног. Ока замерла, прислушиваясь. Солдаты прошли мимо, стук их размеренных шагов затих.

Сирен облизнула губы.

— Что случится, если… если они найдут меня здесь, с тобой? Если узнают, что ты увел меня? Будут не приятности?

— Ничего особенного, хотя с твоей стороны очень любезно беспокоиться об этом.

— Я не… — начала она резко, потом запнулась. Она беспокоилась, хотя и не хотела этого. Она сделала попытку пожать плечами. — Я, конечно, думала о себе и о том, насколько выгодным, возможно, окажется сейчас твое покровительство. Но я бы не хотела, чтобы ты считал меня неблагодарной. Я действительно благодарна тебе за спасение; оно было очень… своевременным.

— Мне было приятно.

Она бросила на него быстрый взгляд, уловив в его словах намек, не уверенная, что он подразумевал его. Он подошел к колокольчику рядом с камином и дернул шнурок. Когда он снова повернулся к ней, выражение его лица было вежливым, но серые глаза светились ясно и сильно.

— Приятно, должно быть, иметь таких высокопоставленных друзей, которые устраняют на твоем пути все, что бы ни случилось.

— Да, — согласился он, но без выражения, так как в дверях появилась черная служанка, и он обратился к ней, приказывая принести вино и бокалы. Когда женщина отправилась выполнять его распоряжения, он снова повернулся к Сирен.

— Скажи мне кое-что: это рискованная проделка сегодня вечером имела какую-то цель, или ее предприняли просто для того, чтобы уравнять счет между нами?

— Цель была вполне определенной, — сказала она резко. — Мы хотели вернуть имущество, которое у нас отобрали. И мы его вернули!

— Понятно. Остальное было случайностью.

— Остальное сделали ты и солдаты.

В ее глазах отражался огонь, плясавший и потрескивавший в камине, делая ее похожей на какого-то дикого загнанного в угол зверька. Это впечатление усиливалось голубыми тенями, которые легли от усталости на прекрасной коже под глазами. Торопливо завязанный шнурок платья распустился во время их бегства. Разорванный лиф распахнулся почти до талии, открывая нежные округлости грудей нежно-розоватого оттенка, словно кожица идеального персика. Это сочетание неукротимого духа и непорочной доступности сводило с ума. Рене старался не смотреть, но теперь позволил взгляду задержаться на ней, как пилигрим, приближающийся к далекой святыне. Он заговорил, и его голос звучал резко.

— Ты идешь на такой риск из-за каких-то бус и горшков. Было бы обидно, если бы пришлось увидеть, как на такой прекрасной коже выжгут клеймо или как ее исполосуют кнутом.

Ее щеки залил румянец, когда она опустила взгляд, ища то, что так притягивало его, и увидела, что обнажена. Она стянула края лифа и быстро отвернулась от него, взметнув измятые и испачканные юбки.

— Это больше, чем просто горшки и бусы, — ответила она через плечо. — Это наша жизнь.


Он невесело рассмеялся.

— Госпожа контрабандистка. Будет чудом, если ты избежишь виселицы.

Краска сбежала с ее лица, когда она снова обернулась к нему, стискивая края лифа.

— Но ты сказал… я подумала…

Дикий гнев обуял его: ярость из-за того, что Бретоны позволяли ей идти на такой риск, как сегодня ночью, ярость от того, что она настолько привязана к ним, что делала это ради них, ярость из-за того, что она могла думать, что он причинит ей вред. Эта ярость стала ему щитом и оружием.

— Ты подумала, — произнес он, — что теперь, когда ты у меня, я собираюсь тебя укрывать?

Его ледяной тон был как удар. Она не хотела позволить ему заметить, что она почувствовала это, но и притворяться равнодушной тоже не могла. Речь шла не только о ее безопасности, но и о безопасности Бретонов: они тоже были бы замешаны, если бы она была арестована и предстала перед Высшим советом по обвинению в контрабанде. Она спросила прямо:

— Разве нет?

— Я бы мог, если бы награда компенсировала риск.

— Мне нечем заплатить тебе.

Он покачал головой с сочувственной улыбкой.

— Кроме традиционной монеты привлекательной женщины.

— Ты рассчитываешь, что я…

— Мне нужна любовница.

В глубине ее темно-карих глаз вспыхнуло пламя, прежде чем она отрезала:

— Никогда!

— Подумай хорошенько. Ты была одна, когда я тебя увидел, но, если бы тебя стали допрашивать, нашлись бы те, кого заинтересовало бы, где были прошлой ночью Пьер и Жан Бретоны, а также и Гастон.

Она содрогнулась. Она хотела заговорить, придумать оправдания для Бретонов, снять с них обвинение, но слова не находились. Не было такой отговорки, которая убедила бы кого-нибудь, и меньше всего — этого человека. Шли долгие мгновения. Ее взгляд потух и стал безысходным.

— Мне думалось, ты могла бы проявить благоразумие, — сказал он тихо.

— Благоразумие? — переспросила она голосом, дрожавшим от сдерживаемой боли и странной слабости. — Благоразумие? Когда ты угрожаешь моей жизни?

— Жестокое обвинение. Я предпочитаю считать это простым принуждением.

Сирен пристально разглядывала его, правильные черты его лица и какую-то тень в глазах, похожую на неприязнь. Она медленно проговорила:

— Я начинаю думать, что у тебя, ничего не бывает просто.

— И была бы не права. Одна вещь есть. Я хочу тебя, и, чего бы это ни стоило, я тебя получу. Если ты собираешься пожертвовать собой ради Бретонов, это можно сделать и сейчас, а не потом.

Его слова вряд ли дошли до нее. Вдруг у нее вырвалось единственное слово:

— Почему?

— Мне казалось, я ясно выразился.

— Я не могу поверить, что за этим не скрывается что-то еще. Есть множество других женщин, которые будут счастливы услужить тебе.

— Меня устраиваешь ты, — сказал он с едкой иронией.

— Что, что я тебе сделала?

— Ты подозреваешь, что я хочу отомстить? Не глупи.

— Должно же что-то быть. — Она подошла ближе, словно намереваясь добраться до сути.

— Может быть, — медленно произнес он, — это что-то, что я сделал с тобой.

Она прищурилась.

— Что?

— Ты не оказалась бы в опасности, если бы я не использовал тебя, если бы из-за меня вы не потеряли свои товары и вам не пришлось бы возвращать их. Я виноват.

— Теперь у меня есть возможность защитить тебя, как я и обещал. Именно это я собираюсь сделать.

— Из чувства вины? Я прощаю ее тебе. Теперь отпусти меня.

— Я не могу этого сделать.

— Конечно, можешь! — в отчаянии воскликнула она. — Все это нелепо. Мы же знаем, что как раз сейчас Пьер, Жан и Гастон, возможно, сидят под арестом.

— А мне показалось, они далеко. Странно, не правда ли, что ты попалась?

— Мы договорились разделиться.

— Ага. Ну конечно.

— Это правда!

— Не сомневаюсь, что так и есть. Как ты думаешь, они пойдут за тобой, если ты не вернешься?

— Обязательно пойдут. Ты этого боишься?

— Только если они затеют какую-нибудь глупость. По-моему, будет лучше всего, если ты пошлешь им записку и объяснишь, что убежала со мной и решила временно остаться.

— Я не соглашалась, — огрызнулась она.

— Да? — спросил он. Его голос был так же тверд, как его взгляд. — Действительно не соглашалась?

Как ни старалась Сирен, она не смогла обнаружить слабого места в его позиции, никакой уступки в его поведении. Ничего не оставалось делать, как сообщить Бретонам о своем местонахождении и необходимой предосторожности. Рене оставил ее одну и отправился в заднюю часть дома поговорить со служанкой. Сирен долго сидела, вертя в руке гусиное перо и хмурясь на огонь, потом обмакнула перо в чернильницу и начала медленно и неохотно водить им по бумаге.

Рене взял на себя доставку письма. Будет лучше, если оно как можно скорее попадет Бретонам в руки, чтобы удержать их от безрассудных поступков, сказал он. Он сейчас же найдет кого-нибудь, чтобы отнести его, а она пока пусть располагается поудобнее. Его служанка по имени Марта позаботится о ней; ей стоит только сказать, что нужно.

Когда он снова оставил ее одну, она сидела, уставившись на дверь. События разворачивались слишком быстро. Всего несколько часов назад она занималась своими обычными делами, находясь на судне; теперь она любовница Рене Лемонье. Это казалось невозможным.

Скоро он вернется, и что тогда? Чего он потребует от нее? Разумеется, она знала, но не могла заставить себя примириться с этим. Одно было ясно. Если он думал заполучить к себе в постель покладистую веселую женщину, готовую развлекать его или удовлетворять его грязные прихоти, которым он научился при дворе в Версале, он сильно ошибался. В такое положение ее ввергли обстоятельства, но это не значит, что она готова смиренно повиноваться его требованиям. Он думал, что победил, но он увидит, что сражение только началось.

Глава 12

Рене не торопился возвращаться. К тому времени, как Сирен услышала на лестнице его шаги, она выкупалась в маленькой фарфоровой ванне, которую Марта наполнила горячей водой, и смыла с волос запах гари. Она успела высушить перед огнем свои длинные до талии, вьющиеся волосы и расчесать их оправленной в серебро щеткой для волос Рене. На ней была его шелковая ночная рубашка.

При звуке его неторопливых шагов Сирен вскочила, внезапно охваченная паникой. Уронив щетку, она побежала в затемненную спальню. Веревки, поддерживавшие набитый мхом тюфяк, заскрипели и затряслись, когда она бросилась на высокую кровать и сдернула льняную простыню и покрывало. Повернувшись на бок спиной к двери, она закрыла глаза и старательно притворялась, что погружена в глубокий сон. Он человек тактичный, она знала это. Если он подумает, что она слишком устала и не могла не заснуть, он, может быть, оставить ее в покое. Не слишком прочная защита от его мужской страсти, но единственная, какая имелась у нее.


Дверь главного входа была заперта по специальному распоряжению Рене. Сирен слышала, как он постучал раз, потом еще раз. Она лежала в нерешительности и размышляла, следует ли ей бросить притворство и впустить его, терзалась сомнениями, что лучше бы не сердить его, держа снаружи перед запертой дверью. Вопрос решился, когда в ответ на его стук откуда-то из глубины дома появилась Марта.

Шаги служанки снова удалились и затихли. Рене ходил по гостиной. Заскрипела задвижка — он снова запер дверь, — зашуршала зола, и с треском полетели искры, когда он поворошил в камине. Его башмаки глухо стучали по полу. Потом наступила тишина. Она чуть приоткрыла глаза и сквозь щелочку увидела, как неровный свет в подсвечнике движется, приближаясь к спальне. Она снова крепко зажмурилась, заставляя себя расслабиться, дышать глубоко и ровно.

Сквозь ресницы ей было видно мерцание, когда Рене приблизился к постели. Она слышала, как он опустил подсвечник на столик орехового дерева у изголовья. Он отставил башмаки, потом зашуршала одежда — он снял камзол, тот упал к ногам. Через минуту он вытянул рубашку из брюк и стащил ее через голову.

После этого он отошел в маленькую гардеробную за спальней. Послышался энергичный плеск — он воспользовался после нее ванной с остывающей водой. Плеск прекратился.

Воображение Сирен слишком живо представило, как он стоит обнаженный в полумраке гардеробной, вытирается простыней, быстро водя ею по груди и плечам, по животу и вдоль бедер. Мысль об этом и о его неторопливых приготовлениях ко сну была жестоким испытанием для ее натянутых нервов. Если бы его действия не были такими обыденными, и если бы она не притворялась спящей, то могла бы заподозрить, что он специально тянет время, испытывая ее терпение.

Она долго размышляла, где ей спать. Поскольку в доме имелась лишь одна спальня, выбор был невелик. Она думала найти комнату Марты и попросить разрешения занять в ней угол или потребовать, чтобы ей устроили постель возле камина в гостиной. Оба варианта были рискованными, так как Рене мог бы лично уложить ее в свою постель и продемонстрировать, для чего она там нужна. Нет, лучше всего казалось притвориться, будто подчинилась его воле, и временно положиться на лучшие стороны его натуры, сберегая силы для более хитрых мер.

Странно, насколько она была уверена, что у него есть эта лучшая сторона. А может быть, не так уж странно: она не раз пользовалась ею. Если не считать того, что он повел солдат в атаку на пироги и пытался упрятать ее и Бретонов в тюрьму за контрабандную торговлю, он относился к ней с необыкновенной предупредительностью.

В этом не было смысла. Его не было с самого начала, но особенно сейчас, когда он сделал такой крутой поворот и спас ее от ареста по обвинению, хуже которого и не придумать. Сирен не понимала его, и это ее беспокоило.

Босиком он двигался так бесшумно, что она обнаружила его присутствие, лишь когда под тюфяком натянулись веревки. Она сжалась и сумела не вздрогнуть, когда кровать осела под его тяжестью.

Он не вытянулся на кровати сразу, подумала она, а прилег, опираясь на локоть. Всеми резко обострившимися чувствами она ощущала, что он смотрит на нее при свете свечей. Ее сердце колотилось, легкие свело так, что она едва могла дышать. Она вся трепетала. Откуда-то изнутри накатила мучительная зевота.

Рене смотрел, как бьется пульс под нежной кожей на шее Сирен и густой румянец разливается по ее щекам, и губы его сложились в улыбку. Спящая или нет, она принадлежала ему. На ней была его ночная рубашка, хотя ворот наполовину сползал у нее с плеч, и она лежала в его кровати. Ее волосы рассыпались по его подушке так же, как и по ее собственной, пряди тускло отсвечивали золотом, немного влажные там, где они были гуще всего, благоухавшие его сандаловым мылом. Он жаждал ее со сладкой и почти невыносимой мукой, но ему вовсе не обязательно было брать ее, чтобы обладать ею. Не в эту минуту.

Ему пришло на ум доставить ей удовольствие отвергнуть его. Этого было маловато после того, как он принудил ее сдаться. Но было бы неверно позволить ей занять такую позицию, которой она бы не смогла выдержать. Она не продолжала бы отвергать его, если бы он смог предотвратить это.

На ее запястье темнел синяк — напоминание о схватке с лейтенантом. Это зрелище вызвало у него слабость. Он тогда едва удержался, чтобы не убить человека, который причинил ей боль. Солдаты в Луизиане были отбросами французской армии; не проходило и дня без того, чтобы кого-нибудь из них не пороли за какое-нибудь преступление — от пьянства и мелких краж до неподчинения. Некоторые были хуже других, хитрее, а их пороки не столь заметны. Придется последить за лейтенантом.

Рене взял в руку прядь ее волос и пропустил их сквозь пальцы, словно теплый шелк. Он прижал их к губам, потом бережно отодвинул вместе с остальной сверкающей копной, улегся и потянулся погасить свечи. Он еще долго лежал, заложив руки под голову, глядя вверх, в темноту, и думал, что произошло бы, если бы он протянул руки и привлек Сирен к себе. Желание росло, заполняло его, пока мышцы его живота не затвердели от усилия сдержаться. Он закрыл глаза и стиснул зубы. Вернулось самообладание, желание медленно утихало. Он вздохнул глубоко, с облегчением и уснул.

Сирен радовалась и немного удивлялась по мере того, как время шло и становилось очевидным, что она спасена. Она рассчитывала, что Рене не прибегнет к принуждению, но ожидала, что он постарается уговорить ее. Так легко сдаться для него было не слишком похвально.

Ее слегка позабавила противоречивость собственных мыслей. Она не хотела, чтобы он пытался взять ее, вовсе нет. Но все-таки он мог бы, по крайней мере, заметить ее присутствие в постели.

Конечно, он привык спать с женщинами. Наверняка ему требовалось больше живости: человек с таким опытом и искушенностью счел бы ниже своего достоинства ухаживать за женщиной, которая лежит как бревно. Он бы рассчитывал на кокетливые взгляды и фейерверк остроумия, обольщение исподволь и утонченно-сладострастные ласки — все те уловки и ухищрения, принятые при дворе. Вряд ли разочарование было ему слишком знакомо; она надеялась, что оно не очень испортит ему настроение.

Тянулись долгие мгновения. От неподвижности у Сирен затекло все тело, от страха руки и ноги похолодели и стали ледяными, и она никак не могла заснуть. Она чуть-чуть повернулась. Человек рядом с ней не шевелился. Она перевернулась и легла на спину. Он спал. Приподняв одеяло, она почувствовала жаркую волну. Она исходила от тела Рене. Дюйм за дюймом она осторожно придвигала к нему одну ногу. Чем ближе, тем теплее ей становилось. Она напоминала себе, что нужно постараться не задеть его: он спит чутко. Она подтянула и вторую ногу.

Рене беспокойно зашевелился во сне и повернулся на бок. Тюфяк прогнулся в его сторону, Сирен съехала, и ее холодная ступня коснулась его теплой ноги. Через секунду послышалось невнятное бормотание, и ее обхватили сильные руки. Рене притянул ее к себе так, что она повторила все. изгибы его тела, и убаюкивал своим теплом.

— У тебя самые холодные ноги на свете, — сказал он ей на ухо с веселым раздражением. — Я не возражаю против того, чтобы их согревать, только не подбирайся ко мне украдкой.

— Я не подбиралась… — начала она, отталкивая его руку.

— Ох, спи, ради Бога, — проворчал он, прижимая ее к себе так, что не вырвешься. — Об этом мы можем поспорить утром.

О чем он говорил — о ее холодных ногах, своих объятиях или об их положении? Узнать было неоткуда, и спрашивать в настоящий момент казалось неблагоразумным.

— Я не отсылал твое письмо вчера вечером, а отнес его на лодку сам.

Рене заговорил, когда они завтракали. Сирен прихлебывала шоколад, отщипывала кусочки от булочки и размышляла о том, удалось ли Пьеру и Жану — а особенно Гастону — убежать прошлой ночью. Она подняла голову, на секунду уверившись, что Рене прочел ее мысли. Но он смотрел на крошки на ее тарелке понимающим взглядом.

— Ты видел Бретонов, говорил с ними?

Он кивнул в знак согласия.

— Они все невредимы, но сходили с ума от беспокойства за тебя.

Представить это было нетрудно.

— Что ты им сказал?

Что ты со мной в безопасности, но чуть было не попалась, и что тебе нужна моя защита. Что было бы лучше, если бы они потихоньку отправились торговать с чокто и не спешили назад. Что они могут рассчитывать на меня — я позабочусь о тебе до их возвращения.

— И они уехали?

— Да.

— Вот так просто взяли и уехали?

— Время пришло, и товар у них имелся — будет доход.

Она не могла поверить, что ее оставили. Как будто Бретоны бросили ее. У нее защемило в груди, глаза защипало от подступивших горьких слез.

— Кроме того, — прибавил Рене, — они сочли, что так будет лучше для тебя.

Она сглотнула застрявший в горле ком.

— Лучше? Это будет выглядеть так, словно они убегают; словно они виновны!

— Есть люди, которые присягнут, что Бретоны уехали уже давно. А ты, видимо, решила остаться со мной, и я готов объяснить любому, кто поинтересуется, что ты жила здесь в уединении с тех пор, как они уехали.

— И этого будет достаточно? — Она позволила себе открыто выразить сомнение.

— Мои слова никогда прежде не подвергались сомнению.

В его голосе появились стальные нотки, как будто в его руке появилась шпага, если кому-нибудь вздумалось не согласиться с его объяснением. Впервые его покровительство начало принимать серьезный характер. Это утешало и в то же время беспокоило. То, что обеспечивало ее безопасность, могло опять сделать ее пленницей.

Она отвернулась от него, чувствуя внутреннее возбуждение. Он был необыкновенно привлекателен этим утром за столом в свободной позе, без камзола. Рукава его рубашки были заложены пышными складками у плеча. Он еще не надевал галстук, и распахнутый ворот открывал сильную стройную шею и курчавые волосы в верхней части груди.

Трудно было поверить, что она провела ночь в его объятиях. Когда утром она проснулась, только теплая вмятина на кровати показывала, что он спал здесь, и это не приснилось ей. Он побрился и оделся в гардеробной. Выйдя оттуда, он бросил ей свой халат и ждал в столовой, пока она выйдет завтракать с ним. Такое проявление такта было неожиданным и обезоруживающим.

Сирен дорого дала бы за то, чтобы избежать интимности этой полуденной трапезы. Однако съежиться в постели, дожидаясь, пока он уйдет, показалось ей малодушным, и она поплелась завтракать, завернувшись в его длинный бархатный халат; ее волосы беспорядочно разметались и рассыпались по спине. Нелегко было встречаться с ним взглядом и делать вид, что ночные события оставили ее равнодушной. Это было чуть ли не хуже, чем если бы он взял ее силой.

Она-то собиралась сопротивляться ему, не позволять дотрагиваться до себя. Куда же подевалась ее решимость? Неужели она столь доверчива, неужели ее так легко смягчить или запугать, что стоило ему только произнести, будто он не хотел причинить ей вреда, и она ему поверила? Или дело в том, что она слишком неравнодушна к нему, к его прикосновению, чтобы сопротивляться?

Рене лениво вертел в руках чашку с шоколадом, исподтишка наблюдая за женщиной, сидевшей рядом. Какой очаровательный румянец вспыхивал у нее на скулах и разливался по лицу — это был не только отсвет от алого бархата его халата. Она была совершенно восхитительна в своей естественности, когда сидела, закутавшись в одежду, которая была ей велика, с подвернутыми рукавами, открывавшими запястья с синими прожилками вен, с прекрасными вьющимися прядями волос, прилипшими к густому ворсу ткани. Ему хотелось дотянуться до нее, усадить ее к себе на колени, раздвинуть полы халата и исследовать теплые выпуклости и углубления под ними. Он подавил этот порыв. У него было ощущение, что, если бы он придвинулся к ней хотя бы на миллиметр, она могла бы вскочить и наброситься на него.

Его взгляд снова задержался на халате. Внезапно он сказал:

— Тебе потребуется новая одежда. Днем я пришлю к тебе портниху.

— Ты ничего подобного не сделаешь! — Ее взгляд был вызывающим. Вот то, что она может отвергнуть, чтобы смыть свою ночную слабость.

— Нужно будет посещать приемы в губернаторском доме.

— В качестве твоей любовницы? Нет уж, благодарю.

— Ты вовсе не будешь единственной женщиной, которая не является женой. Там много…

— Офицерских подружек. Я не собираюсь входить в их число.

Он вздернул бровь.

— Если ты предпочитаешь сидеть здесь затворницей, словно какая-нибудь наложница в серале, выбор, разумеется, за тобой. Однако наступает сезон развлечений перед Великим постом. Будет несколько костюмированных балов.

— Парижская причуда, введенная мадам Водрей. Какой нам здесь прок от таких представлений? Это глупо.

— А какой вообще прок от музыки и танцев, кроме того, что они смягчают наши невзгоды. Ты должна признать, что маскарады — великолепная забава.

— Не знаю, — честно призналась она, — я никогда на них не бывала.

— Положение, которое легко исправить. Ты пойдешь вместе со мной. Я велю портнихе сшить тебе костюм.

Она посмотрела на него с вызовом.

— Я думаю, не стоит. Я не приму эту твою портниху, поэтому ты можешь не беспокоиться и не присылать ее.

— Ясно. Тогда мне, может быть, лучше самому обратиться к портному?

— Что?

— Если ты не хочешь шить одежду себе, тогда придется шить ее мне, раз ты собираешься пользоваться моим гардеробом.

Сирен опустила глаза на его халат, который он изучал с таким задумчивым видом.

— Ты же сам дал мне носить его! Но, разумеется, я схожу за своей одеждой. — Хотя Бретоны уехали, лодка все равно покачивалась на канатах на своем месте — убежище в случае необходимости; мысль об этом успокаивала.

— Сходишь в том, во что ты сейчас одета? Я уверен, что подружки офицеров будут приятно удивлены, не говоря уж о самих офицерах.

— Конечно, не в этом! В моей собственной одежде, которая была на мне вчера ночью.

Он удивленно приподнял брови.

— Она тебе нужна? Но она была такая рваная и грязная. Я сказал Марте, что она может от нее избавиться.

— Ты — что? — Восклицание вырвалось невольно. Она не усомнилась в его словах ни на секунду.

У него в глазах появилось извиняющееся выражение, настолько фальшивое, что ее передернуло.

— Откуда же мне было знать, что она тебе так дорога?

— Ты это сделал нарочно, — бросила она ему, прищурившись.

— Как ты можешь так говорить?

— Запросто, хотя это неважно. За моими вещами может сходить Марта.

Он с сожалением покачал головой.

— Боюсь, я не могу этого позволить.

— Скорее, не хочешь.

— Точно, — сказал он, открыто глядя на нее с улыбкой.

Сирен оставила свои оскорбления, поскольку оказалось, что они производили на него мало впечатления и уменьшали шансы изменить ее положение. Шли секунды, она пристально смотрела на него и наконец произнесла:

— Зачем ты хочешь унизить меня?

Темная волна краски залила его бронзовую кожу. Он коротко ответил:

— У меня нет такого намерения. Разве так дурно желать видеть тебя в одежде, которая лучше всего подходит к твоему лицу и фигуре, желать, чтобы ты была рядом, видеть, как ты наслаждаешься развлечениями?

— Я в них не нуждаюсь.

— А я — да.

— Я не пойду.

— А я полагаю, что пойдешь.

Поскольку ни один из них не мог или не хотел уступить, спор неминуемо должен был разрешиться в пользу того, кто обладал властью.

Рене поднялся из-за стола.

— Я не стану присылать портниху, — холодно произнес он, — я приведу ее сам. Ты позволишь снять необходимые мерки, или я и этим займусь сам.

— Ты увидишь, что это не так просто, — процедила она сквозь зубы.

— Может быть, но наверняка очень приятно.

В его словах промелькнул возвращающийся юмор — свидетельство его самоуверенности, что вывело ее из себя.

— Если даже тебе это удастся, я никогда не буду носить эти платья.

— Ты будешь их носить, или я стану не только твоей портнихой, но и горничной.

— Ты можешь заставить меня остаться здесь, даже заставить носить то, что хочется тебе, но меня никогда не удастся выставить напоказ как твою содержанку!

Бросать ему вызов в открытую было неблагоразумно. Она знала это, но не могла остановиться. Когда-нибудь это должно было случиться, но не сейчас, не так скоро.

Он наклонился к ней, опираясь руками о стол. Его голос был резок, и все же в нем чувствовалась горечь:

— Ты действительно моя содержанка. Пока я не сочту нужным отпустить тебя, ты будешь удостаивать своим присутствием мой стол, согревать мою постель и быть таким же украшением моей персоны в обществе, как мой кружевной платок или бутоньерка в петлице. Выбора нет. И не будет. Чем быстрее ты смиришься с этим, тем лучше для тебя.

Он отстранился от нее и направился к двери. Она остановила его, холодно и твердо задав вопрос:

— Почему я должна оставаться и наслаждаться тем роскошным положением, которое ты мне отводишь? Ты отослал Бретонов, устроил так, что они очищены от всяких обвинений. К какой же угрозе ты прибегнешь теперь?

Он медленно обернулся к ней лицом.

— Я мог бы сказать — ни к какой угрозе, только к требованиям чести, заключенной сделки, но сомневаюсь, чтобы тебе это представлялось в таком виде. Поэтому мне остается объяснить губернатору, что ты меня сознательно обманула, на время ввела в заблуждение; что я был ослеплен твоей красотой, одурачен и околдован твоими прелестями. Как ты думаешь, — мягко добавил он, — он мне поверит?

Конечно, губернатор поверил бы ему. Сирен с отчаянием разглядела на лице Рене выражение мрачного раскаяния и сожаления и поняла, что побеждена. Однако всегда существуют условия капитуляции, и это будут ее условия. Ее собственные.

Капитуляция. Ей не нравилось это слово. По ее телу пробежала дрожь, вызванная вовсе не прохладой. Она плотнее запахнулась в тяжелый бархат халата.

Рене заметил этот жест — тщетную попытку защититься — и был тронут до глубины души. В тысячный раз он пожелал, чтобы все было по-другому. Он знал, что и это бесполезно, но поделать ничего было нельзя.

Внезапно он решительно подошел к ней. Он приподнял ее голову за подбородок, наклонился и прижался губами к ее рту. Ее губы были гладкими и прохладными, свежими и невероятно сладостными. Это было все, что он мог сделать, чтобы не увеличивать напряжение, чтобы не подхватить ее на руки и не отнести в постель. Еще не сейчас. Не сейчас.

Ощущая, как в груди возникает слишком знакомая боль и проникает в чресла, он отпустил ее, выпрямился и ушел.

Сирен следила, как он уходил, смотрела на его широкие плечи, которые образовывали основание треугольника с линией, шедшей к бедрам, на его длинные ноги, мускулистые и стройные. Пассивное сопротивление лучше, чем никакое, твердила она себе: она не ответила на его поцелуй. Усилие, которое ей пришлось сделать, чтобы добиться этой маленькой победы, испугало ее. Она должна собраться с силами, приготовиться к схваткам с ним или действительно кончит тем, что будет согревать его постель.

Следующая мысль вызвала у нее слабую улыбку. Она не согревала ее прошлой ночью. Скорее это он, так сказать, согревал ее постель.

Явилась портниха. Это была бойкая женщина, известная под именем мадам Адель, с крашенными хной рыжими волосами, крупная и костлявая, от нее сильно пахло пачулями, и вид у нее был не самый почтенный. Несмотря на это, ее голос был удивительно мягким, а движения уверенными. Хотя ее сопровождал Рене, она почти перестала обращать на него внимание, как только была представлена Сирен и достала ленту для снятия мерок. К Сирен она явно испытывала братские чувства. Нетрудно было представить, что до того, как стать портнихой, она могла быть чьей-то любовницей.

Сирен позволила снять с себя халат Рене. Стоя перед жарким огнем камина в гостиной в его шелковой ночной рубашке, она поворачивалась то туда, то сюда, по указу поднимала руки, наклоняла голову или держала ее прямо, как требовалось. Пока Рене отсутствовал, она пришла к тягостному решению, что сопротивляться по поводу одежды бесполезно. Она и так находилась в достаточно невыгодном положении, живя в его доме в полной зависимости от него, чтобы еще и оставаться полуобнаженной. Ее беспокоили те уступки, на которые она шла Это выглядело так, словно ее принуждали шаг за шагом отступать. Что из этого получится, ей не хотелось загадывать, но пока она не видела выбора.

Помимо своей воли Сирен начала интересоваться предметом обсуждения, когда мадам Адель спросила, какие она предпочитает цвета, фасоны и ткани, и заговорила о последнем крике моды в официальном придворном наряде — robe а lа frаncаisе ((фр.) — платье на французский лад).

— Боюсь, я не слишком разбираюсь в моде, — наконец сказала Сирен решительным тоном.

— Да в чем там разбираться, кроме того, что вам идет? — пожала широкими плечами мадам Адель. — Госпожа Помпадур сейчас питает такое пристрастие к розовому и персиковому, голубому и серому; все должно быть выдержано в этих бледных изящных тонах. Но я думаю, дорогая, что они вам не подходят: на вас они просто поблекнут. Более насыщенные цвета, да, яркие и чистые. Вот что вам нужно при ваших волосах цвета светлой патоки. И ткани лионской выделки, расшитая парча — вот именно! Я вижу вас в платье густого сине-зеленого цвета с вышивкой золотом. Что скажете? Или, может быть, темно-кремовый. Только не с серебром, как у Помпадур, а с золотом?

Сирен нахмурилась.

— Но ведь эти ткани очень дорогие?

— Ну и что? Месье Лемонье сказал, вы должны получить лучшее из того, что можно достать. — Женщина бросила на Рене лукавый и чуточку коварный взгляд и назвала цену, заставившую Сирен задохнуться от изумления.

— Тратить так много на то, чтобы прикрыть тело — это неправильно.

— Все так поступают, дорогая. Кроме того, это служит не только для того, чтобы прикрывать тело, но и поднимать настроение, заставлять думать, что мы здесь, в нашей далекой провинции, не так отделены от Франции, и ее великих дел.

— Я люблю Луизиану.

— Я тоже, но вы должны признать, что это не прекрасная Франция!

Рене сидел в кресле сбоку от камина, вытянув и скрестив ноги, сложив руки на груди. Он смотрел, как Сирен поворачивается в разные стороны, тихо наслаждаясь видом ее стройной фигуры под шелком ночной рубашки, озаренной пылающим оранжево-красным пламенем позади. Ее покорность оказалась неожиданной и тревожила его. По некоторым причинам, в которых ему не хотелось разбираться, он чувствовал себя виноватым, словно беспутный повеса. Не помогало делу и сознание того, что она, вероятно, видела его в таком же свете. Он дал ей все основания придерживаться такого мнения; и все-таки его раздражало, что его намерения понимались так неправильно. И еще больше он злился оттого, что понимал: он действительно не хотел бы ничего иного, как только изображать распутника.

Сирен бросила на Рене взгляд из-под ресниц, удивляясь, что он готов так глубоко залезть в свой карман ради того, чтобы одеть ее, размышляя, как далеко он зайдет, чтобы удовлетворить свою прихоть и увидеть ее в пышном наряде. У нее на секунду перехватило дыхание при виде его горящих глаз. Она видела такое выражение раньше. Он хотел ее.

Она знала, что его притягивает к ней вожделение; даже если бы она этого не чувствовала,

он сказал ей об этом совершенно ясно. И все же до сих пор она не понимала, насколько оно велико. Оно прикрывалось его самообладанием, думала она, тщательно пряталось от нее. Догадаться о причине было нетрудно. Это можно было использовать как оружие — оружие против него.

— Парча кремового цвета, расшитая золотом, — мне нравится, как это звучит, — задумчиво произнесла она вслух в ответ на слова портнихи, в то же время посмотрев на себя вслед за взглядом Рене, казалось, устремленным на нижнюю часть ее тела. Заметив, как ее фигура вырисовывалась на фоне огня, она застыла. Усилием воли она сдержала порыв немедленно отодвинуться от камина. Ее охватил гнев, и она напрягала память, вспоминая самый дорогой материал. — Но мне еще нравятся более темные, персиковые оттенки. Я представляю себе атлас, отделанный алансонским кружевом, — кружевной верх, чтобы сквозь него лишь чуть-чуть проглядывал персиковый цвет. Ну как?

— Великолепно, дорогая, — сказала мадам Адель, опускаясь на колени и широко разводя руки, чтобы измерить расстояние от талии Сирен до пола.

— И можно ли еще расшить это золотом? — Сирен подняла руки, словно распахнув объятия, полностью открыв себя взору Рене, немного повернувшись, так что оказалась перед ним в профиль, и глубоко вдохнув, отчего ее груди поднялись гордыми полушариями.

— Несомненно. Это будет наряд, достойный королевы.

— Прекрасно, — сказала она, послав Рене ангельскую улыбку. — Вот чего я хочу.

Месть женщины на содержании — устроить себе такое роскошное содержание, какое позволяют средства владельца. Рене наблюдал, как Сирен прибегла к ней, и его грудь стеснилась от иной боли, не той, которая горела в его чреслах. Это он довел ее до такого состояния, ее, которая была приветливой, искренней и прямой и не нуждалась в таких мелких способах мщения. Он не хотел, чтобы так получилось, но это не оправдание. Ему придется возместить ущерб каким-нибудь образом, каким-то способом. Вполне возможно, что это окажется приятным занятием.

Последовало дальнейшее обсуждение тканей, лент и кружев, фасона рукавов, длины и ширины юбки и отделки лифа, чепцов и накидок, пудры для волос и заколок и сотни других мелочей. Рене терпеливо слушал. Сирен удерживала портниху за разговором, сколько могла. Она самозабвенно заказывала платья, нижние юбки, шали, накидки, изящные кружевные чепцы, испытывая огромное удовлетворение от мысли, что тратит деньги Рене, и ожидая, как ей в любой момент скажут, что она зашла слишком далеко.

Он ничего не говорил, но и не отрывал от нее серых глаз. Его взгляд обещал если не возмездие, то, по крайней мере, расплату. Она и боялась, и ждала того момента, когда мадам Адель уйдет. Ей хотелось посмотреть, что же он сделает, и в то же время что-то в скрытой глубине его глаз заставляло ее насторожиться.

Наконец портниха собрала свои инструменты и отбыла, рассыпаясь в обещаниях проявить чудеса трудолюбия и быстроты. Дверь за ней закрылась. В комнате повисла такая тишина, что слабое потрескивание угля в горящем камине звучало оглушительно.

Сирен оглянулась в поисках бархатного халата, безотчетно стремясь укрыться. Но, прежде чем она отыскала его, Рене встал и подошел к ней. Он обнял ее за плечи, повернув к себе лицом. Ее кожа под шелком рубашки была гладкой и мягкой, а плечи казались хрупкими, словно их легко сломать. Ее раскрытые губы были влажными, дыхание свежим. Она вызывающе смотрела на него снизу вверх, но глаза ее затуманились.

Сирен чувствовала, как высоко, почти под самым горлом колотилось ее сердце. Страх уступил место любопытству, она замерла в ожидании. Его объятия были нежными и крепкими, легкие ласкающие движения его пальцев у нее на плечах — возбуждающими. Он был весь поглощен этим, его лицо в отсветах огня приобрело медный оттенок. Сирен ощутила странную смесь торжества и страха, отталкивания и желания. Если бы она закрыла глаза, подалась к нему…

Ее власть над ним увеличилась бы, она отомстила бы еще сильнее, если бы сумела довести его до физической близости. Она чувствовала это каким-то древним инстинктом, не имевшим ничего общего с тем, что произошло между ними. Искушение довести дело до этого ударило ей в голову, словно пары доброго бренди, крепкие, соблазнительные.

Нет. Это было слишком опасно, слишком подло.

Но, кто не рискует, тот не выигрывает. И, если ему наплевать на ее честь, почему это должно беспокоить ее?

А как же тогда с ее решимостью сопротивляться ему, с ее замечательным вызовом? Какова гарантия, что она устоит перед его умелым обольщением, что она не откажется от поисков возмездия точно так же, как сейчас, когда ей грозила опасность отказаться от сопротивления?

Что тогда?

Он наклонился и прижался губами к ее губам с бесконечной осторожностью, с беспредельной и обезоруживающей нежностью. Ее губы были прохладными, трепещущими в уголках, они медленно, медленно согревались и набухали. Он легко касался их ртом, поглощенный ощущением их шелковистой гладкости, бездумно радуясь тому, что она не отстранялась. Он скрестил руки у нее за спиной, привлекая ее ближе, так что округлости ее тела прижались к твердой плоскости его груди и бедер, вбирая ее мягкие упругие формы, полностью дополнявшие его угловатость, словно мог овладеть ею сквозь кожные поры. Он почувствовал, как она подняла руки, ощутил трепет ее пальцев, когда она обняла его за шею.

Голова Сирен пылала. Кровь бешено неслась по жилам, лихорадочно билась, вскипая от томления и муки. Прикосновение его языка было дразнящим и в то же время потрясающим, пугающим в предвестии более сокровенного вторжения. Она чувствовала, как исчезают ее оборонительные сооружения перед горячей волной ее собственного желания. Его утонченный поцелуй очаровывал, нежными прикосновениями он отыскивал самые чувствительные уголки ее рта. Он пошевелился, тихо зашелестела одежда, и она почувствовала, как его рука дотронулась до ее груди, охватывая ее, нежно поглаживая моментально отзывавшийся живой холмик. С тихим глубоким вздохом она прильнула к нему.

В этом вздохе было отчаяние. Рене услышал его, и у него сжалось сердце. Его пыл начал угасать. На секунду он с потрясающей ясностью увидел, что он делает и почему, и его охватило отвращение к себе. Его тело напряглось, потом расслабилось. Он постепенно заставил себя оторваться от губ Сирен, отвести руку от ее груди, отстраниться от нее.

Сирен в замешательстве смотрела на него. Она не понимала ни его, ни себя. Единственным выходом для нее были гордость и притворство.

Она отвернулась от него, сверкнув глазами, ее голос охрип от непролитых слез:

— Я буду благодарна тебе, если ты больше не будешь так делать!

— Я бы дал тебе слово, если бы считал, что смогу сдержать его. В настоящее время это, кажется, маловероятно.

— В следующий раз ты об этом пожалеешь.

— Опять же, может быть, и нет. Я должен воспользоваться случаем, правда?

Она снова медленно обернулась к нему лицом, сжав перед собой кулаки.

— Я могу дать тебе слово.

Он тысячу раз идиот. Того, что он мог получить нее, он не хотел; того, что хотел, он получить не ног. Или мог?

— Нет, — сказал он. — Не давай мне слова. Но приготовься уничтожить меня, если ты должна это сделать и если ты сможешь. Будет и следующий раз.

Глава 13

Самокопание — мучительное занятие. Сирен долго сидела, размышляя, после того как Рене оделся и ушел из дома. Она не могла отделаться от мысли, что это не она положила конец их объятиям. Мысль была унизительной, но еще больше ее тревожили запутанные рассуждения, которые позволили ей задуматься о капитуляции. Чем они были вызваны — жаждой мести или сильным влечением, которое Рене вызывал как мужчина?

Теперь она гораздо лучше понимала силу этого влечения. Существуют такие мужчины, которые выделяются в толпе, которые, кажется, привлекают к себе людей, не делая для этого сознательных усилий и не подозревая о своем необыкновенном обаянии.

Но Рене, конечно, прекрасно знал о своей привлекательности. Как ни противно ей было признавать это, она дала ему слишком много оснований понять, как он действует на нее. Единственным утешением было то, что и она, видимо, в какой-то степени притягивала его, а иначе не оказалась бы здесь. Но она, разумеется, вовсе не склонна была гордиться собой по этому поводу. Очевидно, многие женщины в прошлом ненадолго привлекали его. Он был человеком сильных страстей, который привык получать то, что хотел. И потому еще более невероятным казалось то, что он не овладел ею, когда у него была такая возможность.

Возможно ли, чтобы он просто играл ею? Мог ли он находить какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы наблюдать, какую широкую брешь он может пробить в ее обороне? Или он добивался не только физической, но и духовной капитуляции?

Во всяком случае, ему не добиться. Что бы она ни делала, своей душой она не поступится.

Что бы ни делала.

Она обнаружила, что желание может быть оружием. Оружием, которое она может и будет использовать. Да, опасность существует, но пойти на такой риск она могла.

Когда-то — к счастью, ненадолго — она решила, что любит Рене. Что бы она ни испытывала, это чувство умерло вместе с его предательством и вряд ли возродится. Что до того, чтобы отдаться ему физически, она уже однажды проделала это по собственной воле. Не будет большой жертвой сделать это снова, особенно если существует цель. С ее стороны было глупо придавать этому акту такое значение или так его бояться. Действительно, глупо.

Первое платье от мадам Адель было готово к примерке на следующее утро, а доставлено в разгар дня, меньше чем через сутки после того, как было заказано. Это оказалась не повседневная одежда, как можно было ожидать; с истинно французским разумением того, что важнее, мадам сшила сначала один из трех официальных придворных нарядов: вездесущее платье — robe а lа frаnсаisе. Оно подоспело как раз к музыкальному вечеру, который в тот день устраивала мадам Водрей. Мадам Адель и ее помощницы трудились далеко за полночь, чтобы платье было готово вовремя. Портниха задержалась, чтобы помочь Сирен надеть платье, на тот случай, если возникнет необходимость немного подогнать наряд. Она суетилась вокруг Сирен, прилаживая лиф и поправляя спереди на юбке драпировку, потом отошла назад.

— Восхитительно! — воскликнула она, сложив руки. — Никто не поверит, что вы только что не с корабля, прибывшего из Франции. Сначала шелковые чулки и вечерние туфли, а потом, если вы позволите, я поколдую над вашими волосами, и все решат, что вы прибыли прямиком из самого Версаля!

Волосы Сирен были уложены и напудрены, хотя она сомневалась, стоит ли их начесывать, но это, видимо, было необходимо. Когда, наконец, ей позволили взглянуть в зеркало, оставалось только сидеть и разглядывать себя.

Женщина, которую она знала, исчезла, вместо нее появилась незнакомка. Прическа и открытый ворот официального наряда делали ее старше, более изысканной и в то же время легкомысленной. Само платье было сшито из лазурно-голубой парчи, прямоугольный вырез лифа отделан по краю заложенной складками кружевной вставкой, известной под названием tatеz, что весьма лукаво означает «потрогай здесь». Облегающие до локтя рукава были также украшены кружевом и лентами, а верхняя юбка, по бокам крепившаяся над кринолином, спереди открывала нижнюю юбку, выполненную из отделанного лентами кружева, уложенного ярусами.

— Видите? Воплощение моды! — трещала портниха. — Нужно только нанести заячьей лапкой капельку румян, может быть, одну-две мушки и — voila. Сердца будут разбиты, возможно, даже сердце самого мсье Рене Лемонье, а?

— Возможно, — с легкой иронической усмешкой произнесла Сирен.

— Значит, вы разрешаете? — Женщина достала заячью лапку и баночку с румянами.

— Разрешаю.

Они как раз заканчивали с румянами, когда снаружи на лестнице раздались шаги Рене. Портниха прервала свое занятие и заставила Сирен подняться. Отступив на несколько шагов, она ждала с оживленным лицом. Рене открыл дверь и вошел в дом. Послышались тихие голоса — служанка встретила его и взяла у него шляпу. Через минуту он появился в проеме спальни.

Едва ступив на порог, он резко остановился. Женщина, стоявшая перед ним, была совершенством, изящество сочеталось в ней с воздушностью, но мало что в ней напоминало Сирен. Он думал, что, одетая и причесанная, как другие женщины его круга, она перестанет выделяться, станет более обычной. Вместо этого в ней проявилось качество, похожее на то, которое воспитывалось у дворян. Ее обычная манера держаться прямо и гордо в сочетании с придворным нарядом подчеркивала ее природное благородство. Это смущало и тревожило.

Он медленно вошел в комнату, тихо произнес:

— Так-так.

— Мы как раз перешли к мушкам, месье, — заявила мадам Адель. — Что вы скажете? Маленькое сердечко в углу рта, чтобы привлечь взгляды к его форме, или, может быть, розочка под глазом, чтобы направить внимание туда?

— Ничего.

— Ничего? Но, месье, это модно!

— Там нет никаких изъянов, которые стоило бы скрывать. Зачем украшать совершенство? — Он остановился перед Сирен, осматривая ее.

— Да, конечно, — признала портниха.

— Вы можете оставить нас, мадам.

— Разумеется. Да. Сию минуту. — Улыбаясь самой себе, мадам Адель быстро собрала свои принадлежности, кисточки, коробочки и удалилась.

Когда она ушла, Сирен облизнула губы.

— Ты… ты доволен? — спросила она.

— Я Доволен — частично.

Она бросила на него изумленный взгляд.

— Только частично?

— Кажется, я предпочитаю ночную рубашку.

— Тебе нужно научиться разбираться в том, чего ты хочешь.

Его губы слегка дрогнули.

— Нужно. Я купил тебе подарок, но теперь не уверен, что мне следует отдавать его тебе.

— Потому что ты считаешь, что я и так уже слишком хороша? — спросила она с потемневшими глазами.

— Потому что он тебе не нужен, и ты несомненно найдешь какой-нибудь способ заставить меня почувствовать себя подлецом.

— Это невозможно, — сказала она ядовито, — если, конечно, ты не…

— Если я не подлец? Благодарю, теперь мне нечего бояться.

Он вынул из кармана жилета маленькую бархатную коробочку. Взяв ее руку, он вложил в нее коробочку. Она приняла ее неуверенными пальцами и открыла. Она увидела блеск и сияние драгоценностей, потом одной рукой перевернула ее и вытряхнула пару подвесок, выполненных из грушевидного жемчуга неправильной формы, прикрепленного к цветочным розеткам, усыпанным бриллиантами.

Она долго не могла вымолвить ни слова. Наконец она проговорила:

— Ты слишком щедр.

— Вовсе нет.

Его вежливый тон злил ее.

— Понятно. Ты будешь ждать ответной платы.

— Разве? Рене не мог ответить.

— А ты предлагаешь заплатить? — спросил он.

— Ты знаешь, что нет! — огрызнулась она, ее глаза вдруг сверкнули так же ярко, как бриллианты. — Меня нельзя так легко купить.

— Такая возможность существовала всегда.

— Это твоя ошибка, и очень дорогая.

Когда она сердилась, то становилась больше похожа на ту Сирен, которую он знал, горячую и искреннюю.

— Может быть, и нет. Ты их наденешь?

Почему бы нет?

Она покажет ему, что не намерена позволять, чтобы ее таким способом вынуждали чувствовать себя обязанной. Она вынула из ушей маленькие золотые сережки в форме кольца — подарок, полученный на конфирмацию, когда ей было двенадцать лет.

— Позволь мне, — сказал он и, взяв одну из подвесок, начал осторожно продевать ей в ухо. Холодный металл впивался в мягкую мочку, упорно протискиваясь в проколотое отверстие. Шпенек был крупнее, чем на ее серьгах, он прошел сквозь отверстие, растягивая нежную кожу. Он закрепил с тыльной стороны хитроумное устройство, удерживавшее шпенек, потом принялся за другую подвеску. Она словно нехотя подняла на него глаза. Он улыбнулся ей, потихоньку проталкивая в ее ухо вторую серьгу, и прикосновение костяшек его пальцев к ее щеке было похоже на ласку.

Это было не все. Из другого кармана он вынул маленький флакон.

— Посмейся надо мной еще, если хочешь. Тебе оно вовсе не нужно, но это то, без чего не следует обходиться ни одной модной даме.

Это были духи. Сирен взяла в руку красивый хрустальный флакон, чувствуя ладонью его грани, и сняла крошечную пробку. Аромат дамасских роз разлился в воздухе, вызывая воспоминания о побережье и о ночи, которую она предпочла бы как можно скорее забыть. Она смочила пробку и нанесла духи на шею в том месте, где бился пульс, на сгибы рук у локтя и еще в нежную ложбинку между грудей.

Рене ничего не сказал, но выражение его глаз было тревожным, смесь удовлетворения и надежды.

Пока он одевался к вечеру, Сирен приводила в порядок ногти, шлифовала кусочком пемзы загрубевшую кожу на пальцах и втирала в руки гусиный жир, который дала ей служанка. Этого было недостаточно, чтобы придать ее коже гладкость, необходимую для дамы, занятой праздными развлечениями, но могло бы спасти ее от полного позора. Ее коротко стриженные из-за стряпни и уборки ногти обязательно отросли бы, если бы она оставалась в своем нынешнем положении. Если бы.

Рене был великолепен в лиловом бархатном камзоле такого темного оттенка, что казался почти черным, и атласных брюках цвета лаванды. Под горлом и вокруг запястий были кружева, на камзоле пуговицы из аметиста. Аккуратный парик был перевязан черным бантом и припудрен до ослепительной белизны, в руках он держал трость из черного дерева. Он был с головы до пят придворный, отчужденный, настороженный. Когда он взял руку Сирен и положил на свою, прежде чем вывести ее из дома, по ее телу прошла легкая дрожь.

От квартиры Рене до резиденции губернатора, где проводился вечер, было недалеко. Дом маркиза находился на углу улицы, которая шла перед Пляс Ройаль, и другой, отходившей от нее, а сама губернаторская резиденция, где вершились дела колонии, была прямо за ним, обращенная фасадом на ту же улицу, что и Плас Ройаль. Городские улицы были проложены с военной точностью и очерчивали аккуратные квадратные участки, их названия имелись на картах, которые пылились в правительственных архивах, но их не вывешивали, и мало кто ими пользовался. Главные улицы большей частью были известны по фамилиям проживавших на них самых важных персон.

Официальная резиденция губернатора, двухэтажное здание с мансардными окнами под крышей и кирпичными стенами, настолько обветшала, что уже поговаривали о строительстве нового здания, подальше вверх по реке. Тем не менее, именно здесь проходили важные церемонии — в приемной, которая служила бальным залом. Однако для более дружеских встреч супруга губернатора предпочитала принимать гостей в изысканной обстановке дома, где они с мужем жили. Именно так было в этот вечер.

Невозможно было понять, кто обставлял губернаторский дом, сам маркиз или его жена, но, судя по всему, их цель заключалась в том, чтобы воспроизвести, насколько возможно, роскошь Версаля. В салоне по одной стене шли сплошные окна, а напротив них выстроились в ряд зеркала. Деревянные проемы между ними были расписаны в зеленые и розовые тона — под мрамор. В люстрах ледяным блеском сверкали хрустальные подвески. Рядом с входной дверью стояла пара массивных бронзовых канделябров шести футов высотой, на которых крепились гроздья длинных оплывающих свечей, все — ив люстрах, и в канделябрах — из чистого пчелиного воска. Паркетный пол был натерт до блеска, на нем отражалось пламя, плясавшее в больших каминах из искусственного мрамора в каждом углу зала. Потолок был расписан пышными богинями и пухлыми херувимами, а по обе стороны каминов стены были обтянуты шелком из Тура. И клавесин, за которым певица должна была аккомпанировать себе, и кресла, приготовленные для слушателей, были украшены резьбой, позолотой и вставками из живописных гобеленов.

Пышность стиля рококо ошеломляла, и не в последнюю очередь возникала мысль о том, сколько забот, внимания и денег потребовалось на доставку всей этой роскоши в колонию. Но, возможно, обстановка произвела бы еще большее впечатление, если бы Сирен не вспомнила ворчливые замечания Жана и Пьера о том, сколько продовольствия и одежды для колониальной армии, сколько ценных товаров для коммерсантов Луизианы оставалось гнить на верфях, а между тем трюмы кораблей загружались предметами, которые губернатор с женой считали необходимыми для того, чтобы скрасить ссылку на край света, как несомненно считали их друзья в Париже.

Губернатор и его жена официально приняли Сирен и Рене у входа в зал. Если маркиза, великолепная в наряде из черного бархата с золотым кружевом, и вспомнила, что видела Сирен, когда была на лодке, она не подала виду. Пьер де Риго де Водрей, столь величественный в сером атласном одеянии, украшенном орденом Рыцаря святого Людовика, заявил, что он очарован. Этот любезный человек с изящными манерами был не только значительно моложе своей жены, но и привлекательнее — с высоким лбом, решительным лицом и властным взглядом. Любитель развлечений, сознательно пользовавшийся своим высоким положением, он был, тем не менее, прекрасным администратором, отлично разбирался в проблемах обширной колонии и был абсолютно уверен, что способен со временем справиться с ними.

Когда Сирен представлялась ему, он улыбнулся ей одобрительно и задержал ее руку в своей. Маркиза, наблюдая краем глаза, подала знак одному из дюжины лакеев в ливрее и белом парике, стоявших вдоль стен. Тот бросился подавать кресла для Сирен и Рене. Губернатор отпустил Сирен с хорошо рассчитанным сожалением — данью ее красоте, позволяя им пройти в зал.

— Осторожно, — тихо сказал Рене ей на ухо, когда они отошли, — жена губернатора старомодно ревнива.

— Я думала, она любит мужчин помоложе?

— Одно другому не мешает. Она иногда вынуждена утешаться, как большинство жен.

Женщины в колонии так долго были в редкость, что брак по взаимному влечению и чувствам стал обычным делом. Браки по расчету заключались среди состоятельных людей, их становилось все больше по мере того, как крупные земельные владения переходили из одних рук в другие. В колонию приезжали все новые люди, однако иногда бывало нелегко вспомнить, что во Франции дело обстояло совершенно иначе. Там, особенно среди высшей знати, землевладельцев, браки заключались в колыбели без всяких претензий на что-то другое, кроме заботливого соединения семей и капиталов. Измена со стороны мужа не только оправдывалась, но и ожидалась, а после рождения наследника жены могли с должным благоразумием наслаждаться обществом и объятиями любовников. Для Сирен, привыкшей к семьям, где муж и жена работали бок о бок, чтобы прокормиться и одеться, и поддерживали друг друга в болезнях и несчастиях, аристократическое понятие о брачном союзе представлялось холодным и бессмысленным.

Рене она сообщать об этом не собиралась. Она улыбалась и говорила любезные фразы мужчинам и женщинам, которым он ее представлял, потом уселась на свое место слушать музыку.

У выступавшей перед ними молодой женщины, дочери одного плантатора, был приятный чистый голос, и она. не притворялась профессиональной певицей. Под нежно-одобрительными взглядами пухлой дамы — очевидно, ее матери — она весело и жизнерадостно исполняла легкие сельские арии с деликатными намеками на пастушков и пастушек и выводила мелодии, которые были популярны в Оперетте прошлой зимой.

Но вскоре стало ясно, что музыка была лишь предлогом для того, чтобы собраться. Когда певица закончила выступление, вперед вышло трио музыкантов, и стулья снова расставили вдоль стен, чтобы освободить место для танцев. Те, кто не собирался танцевать, направились в соседнюю небольшую комнату, где были приготовлены карточные столы. Был сервирован ужин, причем каждое из разнообразных блюд — от даров моря до птицы, от мяса до десерта — подавалось в отдельной комнате.

Были все, кто хоть что-нибудь из себя представлял: плантаторы из поместий по берегам Миссисипи и залива святого Джона: городские торговцы, адвокаты, нотариусы и врачи; офицеры королевской армии; городские чиновники от смотрителя королевских складов, подрядчика по строительству домов и военных сооружений и генерального прокурора до главного интенданта Мишеля ля Рувийера — самого влиятельного человека в колонии после губернатора. Со своими женами, сыновьями и дочерьми они ели, пили, хвалились нарядами, флиртовали и развлекались, но больше всего они говорили.

Шум голосов не умолкал, то затихая, то усиливаясь, — остроумные реплики, колкости и шутки, светская болтовня, но также и серьезные беседы и страстные споры. Тот, кто хотел заявить свое мнение, должен был проявить ловкость, чтобы успеть вклиниться в разговор, и говорить по существу, если надеялся удержать внимание слушателей; о тех, кто страдал неповоротливостью мысли или языка, быстро забывали.

Десяток гостей собрался в одном конце главного зала вокруг небольшого диванчика, стоявшего перед камином. В центре этой группы — мадам Водрей, она умело направляла разговор, заставляя высказываться робких и сдерживая тех, кто не дал бы никому вставить ни слова. Сирен сидела сбоку — Рене стоял позади нее — и с удовольствием прислушивалась к быстро сменявшимся репликам. Ей понравился молодой человек по имени Арман Мулен. Этот джентльмен с тонкими чертами лица, в тщательно завитом парике с бриллиантами на кружевах под горлом оказался твердым сторонником слабого пола; Его слова были полны здравого смысла, он расхаживал перед камином, страстно жестикулируя и пылко рассуждая о месте женщины в современном обществе.

— Мы живем в чудесный век, век красоты и изящества. А почему? Потому что у нас в прекрасной Франции мы способны поклоняться женщинам! Их изящество, очарование, любовь ко всему безупречному и утонченному; их нежные чувства пронизывают искусство, музыку, даже обыденные предметы нашей жизни. Никогда прежде не бывало такой попытки превратить обычные предметы в красивые вещи. А кому мы обязаны этим влиянием? Женщинам! Они делают нас более чувствительными и убеждают проявлять больше такта, потому что за манерами и привычками строго следят. Они обучают нас основам ухаживания и ласкам будуара. Когда мы побеждаем на поле битвы, испытываем ли мы удовлетворение? Нет, мы должны быть вознаграждены признательностью женщин в салонах. Наши величайшие подвиги на поле чести совершаются ради честного имени женщины. Наша поэзия и философия — ничто, если не найдется женской души, которая будет восхищаться, обсуждать, вдохновлять. При отсутствии полной власти их влияние простирается всюду, даже на самые тайные совещания короля. Какой скучной была бы жизнь без них, какой однообразной и жестокой.

— Ах, вы действительно хотели бы, чтобы вами правила женщина?

Этот вопрос задала богато одетая дама с лукавой улыбкой и тонкими морщинками возле глаз — признаками вступления в средний возраст, которую представили как мадам Прадель. Она была на несколько лет моложе своего мужа и пришла одна. Шевалье де Праделя общество не интересовало, он предпочитал отдавать свое время и силы планам строительства большого дома на другом берегу реки, напротив Нового Орлеана. Как и мадам Водрей, мадам Прадель была известна своим пристрастием к молодым мужчинам, особенно если они были не только привлекательны, но и мечтательны.

Арман Мулен сделал стремительный жест.

— А почему нет, если она образованна для своего положения?

— Так говорит восторженная юность. Мужчины постарше опасаются делиться почестями.

Несколько человек запротестовали, Арман провел рукой по завиткам своего парика, прежде чем ответить с искренним смущением:

— Но женщинам редко дают образование для того, чтобы они заняли высокое положение.

— Зачем им беспокоиться об образовании, — вполголоса произнес один из мужчин, — когда существуют более легкие способы достичь его, как у Помпадур?

Мадам Прадель пропустила это замечание мимо ушей, улыбаясь Арману и нежно глядя на него прекрасными глазами.

— То, что вы говорите; верно, но чья вина, что мы так плохо подготовлены, скажите на милость? Сначала к нам приставляют гувернанток или на заре жизни прячут в монастырь, потом упрекают за недостаток светскости. А как только мы входим в общество, нас обвиняют в том, что мы слишком любим мирские удовольствия.

— Ошибочно считать, что женщины необразованны, если их учат лишь немного читать, писать и вышивать, — сказала Сирен.

Ее слова пришлись на короткую паузу и потому прозвучали отчетливо. Она не собиралась делать такое определенное утверждение и несколько смутилась, когда ее голос перекрыл отдаленный гул разговора.

— Что вы имеете в виду? — отвлекшись, спросила мадам Прадель.

— Образование получают путем продолжительного обучения. Учиться нужно по книгам. Женщина, которая умеет читать, как и мужчина, изучающий медицину или право, способна воспринимать важные идеи нашего времени.

— Совершенно верно, — заявил Арман. — Взгляните только на таких женщин, как мадам Тансен или мадам дю Дефан. Люди стекаются в их парижские салоны, потому что это женщины высокого интеллекта, остроумные и глубокие.

Мадам Прадель проницательно глядела на Сирен.

— Ну, а вы, милая? Мне кажется, вы воспитывались не в колонии. Где же вы нашли такой непривычный подход к обучению?

— Меня посылали к урсулинкам в Кемперль, но мысль об образовании путем чтения принадлежит одному мужчине, с которым я знакома.

— Мужчина, — произнесла мадам так, словно это объясняло все.

— Мой… мой опекун, — сказала Сирен, желая подыскать другое слово. Она говорила о Пьере, который сам читал с трудом, но имел четкие убеждения по этому поводу, хотя упоминать здесь его имя было бы глупо.

— Понятно. Я буду иметь в виду то место, о котором вы упомянули, для своих дочерей. Старшая должна вскоре получить образование или выйти замуж, а ее отец не хочет выдавать ее так рано. А кроме нее у нас есть еще две, и их тоже надо устроить.

Даже до Сирен дошли слухи о том, что именно мадам Прадель внушала старшей дочери пойти в монахини, потому что не допускала мысли о ее замужестве, когда та наверняка через год сделает ее бабушкой. Это могло быть правдой. Сирен сказала только:

— Я уверена, вашим дочерям там понравится.

— Так далеко посылать молодую девушку, — сказала маркиза другой женщине. — Конечно, я думаю, есть родственники у Праделя, которые могут позаботиться о ней, помочь завести полезные знакомства.

— Разумеется.

Арман Мулен заговорил снова.

— Надо надеяться, после подписания договора моря станут безопасными от английских каперов (Капер — судно, занимающееся морским разбоем).

— Надо надеяться, все мы будем в безопасности, — вздрогнув, заметила мадам Прадель. — Я никогда в жизни не испытывала такого облегчения. С прошлой зимы — после нападения и смерти бедняги Баби — я почти каждую неделю в ужасе вскакивала с постели по крайней мере дважды за ночь.

Она имела в виду нападение предателей-чокто под предводительством их вождя Красного Мокасина. Тогда распространились нелепые слухи о сотнях жертв, и армия собиралась отражать серьезное нападение на город, пока не выяснилось, что в банде насчитывается не больше тринадцати-четырнадцати человек. Минувшей осенью Красный Мокасин был убит союзниками французов из племени чокто — ожидалось, что это смягчит общее беспокойство. Эффект до сих пор был очень небольшой. Смерть учителя танцев Баби, бойкого человека неопределенного возраста, который был всеобщим дамским любимцем и постоянным посетителем губернаторского дома, считалась, в типичной манере Нового Орлеана, самой крупной из всех потерь. Баби, так же, как и маркиза, привносил в город парижский стиль и способствовал образованию высшего общества.

— Вечно эти тревоги, — произнесла мадам Водрей, — хотя поджог склада недавно ночью был ужаснее остальных. Из всего, чего следует опасаться, пожар для меня — самое худшее.

Арман заложил руки за спину, его глаза сияли.

— Подумать только об этих людях, как они вломились на склад и удрали с добычей. Это был смелый поступок, если не отчаянный. Я в полном восхищении.

— Вы, бы меньше восхищались, если бы сгорел дотла ваш дом у вас под носом, — резко сказала губернаторша. — К счастью, здание находилось в стороне, и пламя заметили рано.

— Много товаров пропало?

Вопрос задал кто-то из стоявших сзади. Ответил на него подошедший губернатор.

— С голоду не умрем, — сказал он с добродушной улыбкой, придававшей спокойную уверенность.

— С теми, кто виновен в этом, следует, когда они будут пойманы, обойтись сурово, — высказался еще кто-то.

— Непременно, — ответил губернатор и с ленивым изяществом достал табакерку.

Арман сказал:

— Ходят слухи, что это контрабандисты приходили за своим конфискованным имуществом. Вот уж неуловимые личности эти контрабандисты.

— В самом деле. — Губернатор втянул в нос щепотку табака, потом деликатно высморкался в обшитый кружевом носовой платок, который вытащил из левого рукава. — Единственный, кто, кажется, способен — как бы выразиться — задержать, — это присутствующий здесь Лемонье. Он довольно легко поймал нашу единственную женщину-контрабандистку, мадемуазель Сирен. Я считаю, мы должны быть ему признательны, хотя, видя ее привлекательность, мы склонны думать, что он вознагражден.


Замечание прозвучало мягко, даже шутливо, но во взгляде, которым оно сопровождалось, не было ни того, ни другого. Губернатор де Водрей возможно, был женат на женщине, которая сколько угодно вмешивалась в дела колонии и в торговлю, но глупцом он не был. Он, несомненно, знал всегда больше, чем говорил. Сирен затрепетала от страха за Бретонов. Ей бы следовало учитывать, что ее участие в их делах не осталось незамеченным. Просто раньше ей не приходило в голову, что губернатора маркиза де Водрей могла интересовать какая-нибудь ничтожная персона вроде нее.

Стоявший сзади Рене положил руку ей на плечо. От руки исходило чувство близости и тепла. Возможно, этим жестом он старался успокоить Сирен, но ей стало еще тягостнее, словно он предъявлял на нее права. Он ответил губернатору низким голосом:

— Щедро вознагражден.

Волна досады и раздражения, которая сдерживалась страхом, теперь захлестнула Сирен. Она почувствовала себя заклейменной; казалось, все взгляды со сладострастным интересом обратились на нее и Рене. Более того, все выглядело так, как будто Рене сам подстроил это вторжение в их тайну.

Она накрыла его руку своей и слегка сжала, а потом запустила ногти ему в ладонь. Она ощутила, как его рука чуть дернулась, когда он вздрогнул, но освободиться не попытался. Она могла продолжать ласкать его руку с притворной нежностью или отпустить и мучиться из-за того, что этим прикосновением он предъявляет на нее права. Она отпустила его.

Однако она освободилась при первой же возможности — поднялась с кресла я отошла посмотреть на танцы, прежде чем отправиться в одну из комнат выпить бокал вина. Когда она обернулась, рядом с ней стоял Арман Мулен. Он тоже взял бокал, потом представился ей, отвесив поклон.

У него была обезоруживающая улыбка, а в карих глазах горел живой интерес, пока они обменивались комплиментами и мнениями о вечере. Потом он спросил:

— Правда ли, что вы были контрабандисткой?

Сирен поняла, что он был на два-три года моложе нее, но она почему-то чувствовала себя неизмеримо взрослее. В городе он был не очень известен. Он единственный сын в семье с тремя старшими сестрами, надежда любящей матери и гордого отца. Он получил воспитание в Париже, и теперь предполагалось, что он займет положение молодого хозяина поместий в Луизиане. Несомненно, для него уже планировалась женитьба, союз с какой-нибудь только начавшей расцветать девушкой с отличным приданым в виде земли и прекрасными семейными связями. В Париже он, наверное, флиртовал с какой-нибудь хорошенькой гризеткой, или женщина постарше взяла его под крыло и познакомила с плотскими утехами, но он как-то сумел сохранить вид мечтательного и благородного юноши, который прекрасно сочетался с его кудрями и невинной улыбкой.

Сирен собиралась быть любезной по нескольким причинам: потому что он ей нравился, потому что он напоминал ей Гастона, потому что при нем она чувствовала себя не такой одинокой в этом обществе, и не в последнюю очередь — потому что Рене наблюдал за их беседой, слегка нахмурившись. Она небрежно ушла от обсуждения своих занятий контрабандным промыслом, притворившись, что это было в далеком прошлом, и заставила его рассказывать о себе. Вскоре она забыла, что за ними наблюдают.

Ободренные примером Армана, к нему присоединились двое его приятелей. Они, в свою очередь, привлекли других, пока постепенно вокруг Сирен не образовался кружок теснившихся, обменивавшихся шутками поклонников. Они бросали на нее дерзкие, оценивающие, но в то же время почтительные и даже весьма застенчивые взгляды. Сирен не могла решить, были ли причиной этого их молодость или ее положение под покровительством Рене, или ее связь с таким дерзким занятием как контрабанда.

Ее выручил губернатор как раз в тот момент, когда она начинала чувствовать себя в ловушке, в центре слишком пристального внимания.

— Меня послали, — сказал он очень дружелюбно, окинув всех взглядом, — сказать вам, господа, что вы завладели дамой, а даме — что вы отвлекаете от танцев слишком много кавалеров. Одна из моих наиболее приятных обязанностей как назначенного руководителя этой колонии состоит в том, чтобы исправлять подобные несправедливости. Соблаговолите, мадемуазель, дать мне вашу руку на танец?

Губернатору в Луизиане не отказывают, так же как королю во Франции. Сирен выразила свое удовольствие, и ее торжественно препроводили в зал на место впереди ряда танцоров, выстроившихся для менуэта.

Заиграла музыка. Они двигались под ее величественный ритм. Губернатор похвалил легкость, с которой она танцевала. Сирен поблагодарила его за любезность, придавая ей мало значения. Однако его следующая фраза была неожиданной:

— Вы любите спектакли?

— Спектакли, Ваше Превосходительство?

Он улыбнулся.

— Здесь это непривычно, не так ли, театры — большая редкость?

— Их просто не существует.

— Вот именно. Но я говорю о любительских спектаклях. Вам нравится играть?

Даже не знаю, — ответила она, — я не пробовала с тех пор, как училась в монастыре.

— Мать-настоятельница позволяла подобные развлечения?

— Она была светской женщиной, и в любом случае мы, девочки, забавлялись сами под открытым небом.

— Самые первые театры были под открытым небом. А наш расположен в помещении, но мы были бы счастливы, если бы вы взялись за роль. Нам нужны свежие лица.

— Вы очень добры, — пробормотала она. Все развивалось слишком стремительно. Она не могла удержаться, чтобы не подумать, как бы ее приняли в губернаторском окружении, будь она в своей старой одежде и без поддержки такого человека как Рене, с ореолом придворного блеска. И еще она подумала, узнал бы ее кто-нибудь из этих людей, собравшихся в зале, завтра на улице, если бы ей пришлось бежать и вернуться, на лодку. Цинизм — непривлекательная черта, но все же иногда без него трудно обойтись.

— Ну и потом, конечно, — продолжал губернатор, — наш бал-маскарад. Мы с мадам Водрей будем глубоко разочарованы, если вы не придете.

— Это звучит заманчиво, но боюсь, что я… завишу от месье Лемонье, я не знаю, каковы в данном случае его желания.

— Да? Тогда мне придется сообщить ему о моих. Если он отнесется ко мне со вниманием, вы непременно будете присутствовать на балу, уверяю вас.

Менуэт закончился. Вскоре после этого Рене пришел за Сирен. Он был исключительно любезен, прощаясь с хозяином и хозяйкой, но держал ее руку несколько крепче, чем нужно, а его голос, когда он заговаривал с ней, был подчеркнуто ровным и вежливым. Когда они проходили между светильниками у парадного входа, она внимательно вгляделась в него. Ладно. Если он недоволен, то и она раздражена не меньше. Пусть что-нибудь скажет, пусть только попробует сделать ей выговор. Он об этом пожалеет. В самом деле пожалеет.

Глава 14

Служанка дожидалась их. Она впустила их в дом, приняла у Рене треуголку и трость, а у Сирен — шаль, которую она накидывала себе на плечи. Она прошла вместе с ними в спальню, убрала вещи в большой шкаф и обернулась, ожидая распоряжений.

— Больше ничего не нужно, Марта, — сказал Рене.

Женщина сделала неуклюжий книксен и ушла. Через некоторое время послышались ее шаги на задней лестнице в кладовку, потом глухой стук двери в ее маленькой комнатке внизу рядом с кухней.

Сирен, держась за столбик, сняла туфельки и сказала чуть резковато:

— Я не люблю жаловаться, но ты бы мог спросить, нужна ли мне помощь Марты.

— Не нужна.

— Да? Из этого наряда не так просто выбраться.

— Я знаю. Помогать тебе — моя привилегия.

Его слова были слишком вкрадчивы и наводили на размышления. Она взглянула на него с подозрением.

— Я не говорила, что не смогу раздеться сама, только теперь это будет сложнее.

— Я и не помышлял о том, чтобы позволить тебе делать это самой. — Он скинул с плеч камзол и бросил его на кресло. Когда он начал отстегивать бриллиант от своего галстука, во взгляде его серых глаз читалось предвкушение и целеустремленность.

— Тебе вовсе незачем беспокоиться. — Она отвернулась от него, взметнув колоколом юбки, и безуспешно попыталась справиться с бантами, которые украшали ее корсаж, закрывая застежку.

— Никакого беспокойства, скорее удовольствие. Однажды он уже пригрозил сыграть роль ее горничной. Похоже, он собирался эту угрозу исполнить.

— Странно, что ты только сейчас решился взять на себя эту обязанность, — сказала она.

Его голос приблизился к ней:

— Мой халат, как бы очаровательно он на тебе ни выглядел, не служил для этого особым предлогом.

— Как бы то ни было, я справлюсь сама.

В ней вспыхнула тревога. Еще чуть-чуть, и она посмотрит ему в лицо, словно зверек, который чует опасность. Но она не доставит ему такого удовольствия. Вместо этого она отошла, изо всех сил стараясь, чтобы это движение не выглядело нарочитым.

Корсаж наконец поддался ее усилиям, она отцепила ленты, положила их на стол и уселась в маленькое кресло, стоявшее рядом. Приподняв юбки, она взялась за подвязки на чулках и, старательно уводя разговор в сторону, небрежно продолжала:

— А как вечер? Ты доволен?

— Все прошло, как и ожидалось. Разумеется, я был рад успеху моей новой любовницы.

Он остановился перед ней, потом опустился на одно колено, вынул из ее рук маленькую вышитую ленту, развязал ее и отложил в сторону, потом медленно стянул шелковый чулок.

Прикосновение его пальцев к чувствительному сгибу под коленом, их скользящее движение сквозь шелк вдоль ноги волновало. А еще больше тревожила его спокойная уверенность в своем праве на такую услугу и привычная легкость, с которой он проделывал это.

— Я… мне скорее показалось, что ты недоволен оказанным мне вниманием, — сказала она. Когда он отбросил в сторону один чулок и взялся за другой, она поспешно поймала и удержала его руку.

Рене поднес ее руку к губам и поцеловал гладкую кожу на тыльной стороне. Благоухание дамасских роз, согретое теплом ее кожи, смешавшееся с нежным ароматом ее тела, окружило его, доставив неизмеримое удовольствие. Она пользовалась его духами. Этот подарок был проявлением чистой сентиментальности, символом еще одной минуты невыносимого желания. Он был дураком, но в эту минуту — дураком беспечным, довольным.

Он решительно отвел ее руку и вернулся к подвязке и ее вопросу, замаскированному под замечание, с улыбкой посмотрев ей в глаза.

— Это был короткий приступ ревности.

— Короткий.

— Небольшое нарушение приличий, дозволенное при данных обстоятельствах. Мне следовало бы знать, что мужчины слетятся к тебе как мухи на сахар. Они так изголодались по свежему и привлекательному лицу.

— Я тебе не любовница.

— Разве?

В его голосе звучали глубокие ласкающие нотки. Его прикосновения были такими же. Она расширенными, потемневшими глазами смотрела, как он снимал другую подвязку и медленно стягивал шелковую трубочку с ее стройной ноги. У нее внутри все мучительно и странно замерло. Она искала в себе обиду и задиристое желание противостоять ему, которые чувствовала прежде, но они куда-то исчезли. С растущим смятением она ухватилась за фальшивый предлог и снова поймала его руку.

— Как, по-твоему, — спросила она, — чем ты занимаешься?

В глазах Рене заплясали серебристые искры смеха. Никто не сравнится с Сирен.

— Я думал, это должно быть очевидно, — ответил он. — Я тебя соблазняю.

— Сейчас? Ты мог бы предупредить меня.

— Это не входит в правила игры.

— Извини, я, кажется, не знаю этих правил. Что же мне следует делать теперь, когда я все испортила? Завизжать и дать тебе пощечину или обомлеть от восторга?

Он высвободил руку, слегка повернув запястье, положил ладони ей на колени и провел ими вверх по напрягшимся ногам, обнимая ее бедра.

— Как хочешь. Но можешь подождать и посмотреть, вдруг что-нибудь доставит тебе удовольствие?

— А если нет? — Его прикосновение словно обжигало ее. Она с огромным трудом заставляла свой голос звучать ровно.

— Если нет, тогда у тебя есть выбор.

— Какой же?

— Ты можешь проявить жестокость и сказать мне об этом или быть доброй и притвориться.

Она сглотнула комок — его руки сжались крепче, привлекая ее ближе.

— Скажи, какой мне смысл быть доброй?

— Я был бы признателен, — сказал он, убрал одну руку из-под юбок и дотронулся до ее шей, запустив пальцы в ее волосы. Он вынул шпильки, и густые пряди посыпались дождем в облаке белой пудры, оседавшей ей на плечи, мягко ложившейся на грудь. Он прижал рукой разметавшиеся волосы и притягивал ее к себе, пока их губы не оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. — И еще я был бы щедр в ответ настолько, насколько ты можешь вынести. Больше того, иногда притворство и в самом деле может пробудить чувства.

— Я не стану притворяться, — сказала она.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Думаю, что нет. Мне так больше нравится.

Он собирался овладеть ею, она это знала. Решение принято, и он не станет спрашивать ее разрешения. На этот раз не отвертеться, не избежать полной близости. Она не могла угадать, что теперь изменилось. Если только это не было что-то в самом Рене, какая-то перемена, какое-то новое намерение, больше связанное с его представлением о ней как о своей содержанке, чем с тем, что лежало между ними.

Это не имело значения. Она не могла отвести взгляд от четких изгибов его губ, даже когда его объятия стали крепче и ее грудь прижалась к его груди, до той минуты, когда он завладел ее губами.

Какая невероятная сладость, медовая, соблазняющая. Как могла она забыть? Или не забывала? Ее разум отстранил это воспоминание но тело — нет. Помимо воли ее губы раскрылись, принимая и отдавая.

Она дотронулась до его лица — челюсть под ее ищущими пальцами была твердой, линия, где сливались их губы, — необычайно чувствительной. Его густые длинные ресницы щекотали ей щеку, запутываясь в ее распущенных волосах. Она положила другую руку ему на плечо, нежно касаясь его пальцами, ощущая сдержанную силу мускулов под его расстегнутой рубашкой, чувствуя, как они перекатывались, когда он медленно, круговыми движениями поглаживал ее бедра.

В ней закипало желание, медленно росло стремление к завершению, оно ширилось, вызывая трепет в жилах, пробегая мурашками по коже, горячей волной заливая сердце и учащая пульс. У нее вырвался тихий безнадежный вздох. Она придвинулась ближе к нему, ее упругие груди прижались к его твердой груди.

Его поцелуй стал настойчивей, глубже. Он касался языком влажной внутренности ее рта и ровного края зубов. Он сплетал их языки в сложной игре, вторгаясь и отступая, приглашая ее тоже попробовать. Он провел пальцами по замысловатым изгибам ее уха до шеи, касаясь нежной кожи легко, словно перышком, и вызывая у нее ответную дрожь. Он обвел неглубокую ямку у ключицы, спустился ниже, к холмику груди, и обхватил совершенную округлость, потом отыскал изящный сосок. От легкого прикосновения его пальцев в ней вспыхнуло страстное возбуждение и, постепенно опускаясь, сосредоточилось в нижней части ее тела.

Сирен хотела его. Ничто, кроме этого, не имело значения. Она и раньше знала, что он может так действовать на нее, но отказывалась признавать, а сейчас не стеснялась сделать это. Все обстоятельства сложились так, чтобы подвести ее к этому против ее воли, несмотря на все ее сопротивления. Ну и пусть. Раз она должна покориться, она извлечет из своего положения все возможное удовольствие, всю радость, все мучительные воспоминания.

Она сняла парик у него с головы и запустила пальцы в густые пряди его волос, растрепала кудри. Она склонила голову и раскрытыми губами скользнула по его виску, дотронулась языком до верхней точки одной брови, вся отдаваясь восторгу минуты. Она с торжеством ощутила, как вздымается его грудь, а потом ее привлекло еще ближе, потом его теплая рука с ее бедра проникла у нее между ног под рубашку, которая тоже проходила между ног и закреплялась спереди на талии для защиты уязвимого и самого потайного уголка ее тела. Он дотронулся до него легко и нежно.

Ее сердце подскочило и глухо заколотилось в груди. Она чувствовала прилив горячей крови. От желания у нее кружилась голова, но ей все еще не верилось, что блаженство близко. От его пылкой ласки, такой нежной, такой непрерывной, у нее перехватывало дыхание, и дрожь пробегала по животу. Изнывая от неистового желания, она вцепилась руками в его плечи.

С тихим восклицанием он поднял голову и выпрямился, размыкая ее объятия. Он подхватил ее на руки и, прижимая к себе, вскочил и направился к постели. Опираясь коленом на пружинящий тюфяк, он опустил ее на кровать. Заскрипели веревки — он отодвинулся и пошел загасить свечи. В темноте, озарявшейся только огнем в камине, слышался шорох ткани. — он снял одежду и бросил ее на стул. Когда Сирен привыкла к полумраку, она увидела его стройную, словно вылепленную, фигуру, медно-красную в отблесках огня, его глаза, горящие обещанием. Потом он подошел и устроился на кровати рядом с ней.

Он сразу же начал раздевать ее. Его движения были неторопливыми, но уверенными, словно ее одежды представляли помеху, но помеху обычную. Раскрытый лиф, сплошь украшенный вышивкой, полетел в сторону. Юбки и кринолин сползли с ее бедер с тихим ласковым шелестом. Ее тело опахнуло прохладным воздухом, когда рубашка из тонкого шелка была подтянута вверх и снята через голову. В великолепной наготе она вытянулась и повернулась к Рене, ее груди коснулись его груди с легким соблазном.

Соблазнять не требовалось. Он привлек ее к себе, прижал так, что затвердевшие соски ее грудей скрылись среди курчавой поросли волос его груди, а его возбужденная плоть вдавилась в сочленение ее ног. Он пробежался пальцами по ее спине, погладил атласную кожу, лаская каждый выступ, следуя за изящным изгибом талии и выпуклостью бедер, словно делал бесценное открытие. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Он отстранился и, положив ей руку на плечо, мягко перевернул ее на спину.

На короткое мгновение она лихорадочно решила, что он собирался оставить ее, и к горлу подкатил крик, но она подавила его, когда через секунду он уткнулся в ложбину между ее грудей, щекоча жарким дыханием сначала одну, потом другую выступавшую округлость. Приникнув к ним горячим ртом, одну руку он положил ей на низ живота, гладя, растирая кончиками пальцев, прокладывая тропинку вниз. Его прикосновения были настойчивы и властны, требовали доступа к каждой складочке и влажной впадине, несли пылкое наслаждение. И вслед за тем медленно, горячими губами и языком он спускался на отвоеванные позиции.

Кровь плавилась в ее жилах, глухо стучала в ушах, грудь часто поднималась и опадала с шумным дыханием. Напряженные бедра трепетали. Она ощущала внутри, страстное, болезненное томление. С тихим страдальческим вздохом она стиснула его плечо.

Он приподнялся и навис над ней. У нее вырвался тихий вскрик, когда он плавно и уверенно вошел в ее тугую плоть. Он проникал глубже, склоняясь к ней. Она притянула его еще ближе и удерживала, пока все ее существо содрогалось в медленном наслаждении. Спустя долгие мгновения он обвил ногами ее ноги и, мощным усилием напрягая мышцы, перевернулся вместе с ней, так что она оказалась на нем верхом, ее волосы окутывали их напудренной завесой. Взяв ее руками за бедра, он задал ритм движения, а потом заставил ее подстроиться и войти в этот ритм. Она уступила, переполняясь радостью, она опускалась на него, принимая его в себя невообразимо глубоко, пока он не стал ее неотделимой частью. Снова и снова поднималась и опускалась она над ним, пока не устала и не задохнулась. Тогда она замерла, отдыхая, прислонившись лбом к его лбу. Он взял в руки ее лицо и поцеловал раскрытые губы, потом перевернулся, уложил ее на спину и поднялся над нею, чтобы снова проникнуть в нее.

Она принимала наносимые им удары, которые заставляли ее подниматься навстречу все выше и выше. Оба они делили усилия с воспламененными чувствами и опьяняющей страстью. В ней вспыхнул буйный восторг, дивный, наполненный наслаждением, которое разрасталось, неся с собой пылкое блаженство.

Это было мгновение абсолютной свободы, полной раскрепощенности. Для них исчез весь мир, остались лишь всепоглощающие требования страсти. В невыразимом сиянии они мчались — два существа, одновременно связанные друг с другом, но лишенные оков, преображенные в единое целое, но не утратившие своей индивидуальности. Их восторг, такой же свободный, не имел цены, но требовал расплаты.

Потом Сирен лежала, глядя в темноту. Она человек и потому слаба, а мужчины и женщины устроены так, что они с Рене могли находить наслаждение друг в друге. Однако больше не казалось странным, что Рене использовал ее, а потом предал, потому что и она предала сама себя.

Рассветало, и за ставнями начали пробиваться полоски серого света. С рассветом раздался стук в наружную дверь. Рене проснулся с тихим проклятием. Отбросив простыни, он скатился с кровати и потянулся за брюками, торопливо влез в них, потом быстро прошел к гардеробу и сдернул с вешалки халат. Запахиваясь в бархатное одеяние, он бросил взгляд на постель, где лежала Сирен.

— Что это? — Ее удивило, как хрипло звучит ее голос, и она откашлялась, почему-то смутившись.

— Ничего, — ответил он с беглой улыбкой. — Спи.

Когда за ним закрылась дверь, Сирен приподнялась, опираясь на локоть, и прислушалась. Раздался звук отодвигаемого засова на двери, потом негромко загудел мужской голос. Через минуту входная дверь снова закрылась, но Рене не возвращался. Из-под двери показался свет — он взял трутницу и зажег свечи. Через несколько секунд Сирен почувствовала запах дыма и услышала потрескивание огня, в камине.

Она снова легла и закрыла глаза, но уснуть было невозможно. Ночью она время от времени дремала, но по-настоящему не отдохнула, и сейчас получалось не лучше. Если быть откровенной с самой собой, она уже несколько дней находилась на содержании у Рене, но ощутила значение этого только сейчас. Она пыталась представить, что будет с ней дальше. В конце концов она надоест ему, и он ее отпустит или вернется во Францию, а ее оставит здесь. И что тогда? Она предполагала, что Бретоны примут ее назад. Или появится другой мужчина. А как же тогда ее надежда иметь землю и дом — нечто надежное и прочное, ее собственное?

В соседней комнате было тихо. Чем занимался Рене? Он спал не больше нее, или, пожалуй, это она не давала ему покоя, когда металась в кровати, потому что он каждый раз поворачивался вместе с ней и наконец притянул к себе, требуя, чтобы она успокоилась, иначе ей придется испытать последствия. Угроза была не такой уж страшной, но, чтобы убедиться в этом, ей пришлось пролежать неподвижно достаточно долго, и на какое-то время ее сморил сон.

Воспоминание так растревожило, что заставило ее вскочить. Она скинула простыни, расчесывая волосы пальцами, поморщилась, когда отбросила за плечи спутанную копну, и с волос посыпалась пудра. Подойдя к гардеробу, она взяла с полки ночную рубашку, которую носила раньше, и быстро накинула на себя. Секунду она колебалась, испытывая странное нежелание видеться с Рене при свете дня. В спальне было прохладно, в камине лежала только кучка остывшего серого пепла. Не было смысла прятаться, и уж тем более никакого — подхватывать простуду. Ни то, ни другое не помогло бы. Она открыла дверь в гостиную.

Рене взглянул на нее из-за длинного узкого стола, поставленного под прямым углом к камину на противоположной стороне комнаты. На столе лежала пачка листов пергамента, перед ним изысканно украшенная чернильница, песочница в форме переплетенных листьев из вермеля (Вермель — изделие из позолоченного серебра или позолоченной бронзы) и набор гусиных перьев. Черный лакированный сундук с засовом, откуда свисал массивный замок, стоял возле его кресла с откинутой крышкой.

— Что такое? — спросила Сирен.

— Курьер с бумагами из Франции. Сегодня утром прибыл «Ле Парам».

Королевский корабль «Ле Парам» вместе с однотипным судном «Ла Пи» совершали регулярные рейсы между Францией и ее колониями в Новом Свете. Путь туда и обратно занимал около полугода, иногда больше.

Сирен понимающе кивнула и слегка улыбнулась. Его губы сложились в ответную улыбку.

— Всего одну минуту, — сказал он и вернулся к своим записям, заканчивая начатое предложение.

Сирен отошла и встала спиной к камину, заложив, чтобы согрелись, руки назад. Легкая морщинка пролегла у нее между бровей, когда она наблюдала, как Рене быстро царапает пером по пергаменту. Она не думала, чтобы он писал обычное послание или любезное письмо. Возможно, он обращался к своей семье во Франции, может быть, к отцу, но в той сосредоточенности, с которой он делал это, было нечто мешавшее прийти к подобному заключению. Она никогда прежде не видела, чтобы он занимался чем-то с таким усердием. Она как будто внезапно увидела ту его сторону, которая была скрыта. Именно это, а не то, что он делал, было самым загадочным.

Он дописал до конца страницу и расписался без всяких завитушек. Он быстро просмотрел ее, потом присыпал песком.

Когда он ставил песочницу на место, то задел рукавом халата загнувшийся край одного листа из стопки, лежавшей перед ним. Лист съехал. На следующих листах сверкнуло золото, и открылись висящие ленты с печатями. Рене положил покрытый песком лист сверху на остальные и собрал их вместе. Только тогда он смахнул песок на поднос и не спеша выровнял стопку, потом уложил все в сундук.

Он поднялся и обошел вокруг стола, направляясь к ней. Приподняв бровь, он неторопливо рассматривал ее, задерживая взгляд на ее облаченной в ночную сорочку фигуре, просвечивавшей сквозь белый шелк в отблесках огня.

— Я вспоминаю, когда видел тебя такой же, — сказал он голосом, полным желания. — Тогда мне ничего так не хотелось, как отнести тебя в постель и проверить, правда ли ты такая розовая и теплая под рубашкой, как выглядишь. Тогда я не мог это сделать. Разве не удивительно, как все меняется?

Как отвлекающий маневр уловка подействовала превосходно. Весь интерес к переписке Рене на некоторое время вылетел у Сирен из головы.

Арман Мулен пришел с визитом на следующий день. Молодой человек был обаятелен, красив и свеж. Он был одет по последней моде, в туго завитом парике, с длинной тростью с резным золотым набалдашником. Он принес Сирен свои стихи. Он вручил то, что настойчиво именовал своими жалкими попытками, со скромным поклоном и таким лукавством во взгляде, что она и не подумала отнестись к нему слишком серьезно. Правда, и так не было ни малейшей опасности, что она могла бы это сделать. Арман был интересным собеседником с большой долей здравого смысла и живым чувством юмора, но рядом с Рене он казался еще и очень неопытным.

И все-таки приятно иметь поклонника, получать удовольствие от легкого флирта без необходимости постоянно быть настороже. Проходил день за днем, посещения Армана становились более частыми, и было удобно, что было у кого узнать о событиях в городе: какой офицер содержит какую женщину; кто из видных членов городского общества спит с чьей-то женой; у кого действительно важные родственные связи во Франции, о чем толковало большинство, и кого выслали без гроша. О многих наиболее скандальных случаях Сирен знала, но не все, а о многом вообще не слышала. Лучше было быть готовой, на случай если ей придется вращаться среди этих людей, а не смотреть на них со стороны, как в последние три года, проведенные на лодке.

Весьма трагический пример политического изгнанника являла собой пожилая женщина, известная большинству как мадам Н. Она была сослана королевским указом более двадцати лет назад и приехала в колонию со своим братом. Теперь брат умер, и она осталась на попечении правительства. Никто, вероятно, и не помнил причины ее ссылки: одни говорили, что она не угодила королеве, другие — что ее муж просто хотел избавиться от нее. Как бы то ни было, она стала обузой, из-за которой губернатор писал королевскому министру, чтобы узнать, как он должен поступать с ней.

Эта история ничуть не заинтересовала Рене, когда она выложила ее ему. Причиной могло быть то, что она слишком живо напоминала о его собственной судьбе, или, может быть, у него просто не было времени и еще меньше желания думать о грешках своих товарищей по несчастью.

Он все больше времени проводил в гостиной за письменным столом. Поскольку бумаги, которые он получил, были доставлены ему с борта «Ле Парам», следовало предположить, что те, над которыми так прилежно трудился Рене, должны были отправиться обратно с тем же кораблем. Сирен пришла к выводу, что его усилия могли быть направлены только на то, чтобы вернуться во Францию. Не было ничего другого, что так сильно привлекло бы его внимание или потребовало такого прилежного обращения с пером.

Армана же просто интересовали люди с их причудами и слабостями, а также с тайными проделками. Он вспоминал разные истории и рассказывал их Сирен, чтобы позабавить ее. Даже губернатора и его жену его озорной юмор не оставил без внимания, и о них нашлось что рассказать.

Оказалось, что госпожа маркиза выдала мужу за обеденным столом одного из слуг. Обнаружилось, что тот воровал вино. Хозяйка дома обвиняла слугу в самых определенных выражениях, а бедняга в это время стоял, повесив голову, с трясущимися руками, и стонал от страха, что его высекут или еще каким-нибудь ужасным способом накажут за его преступление. Пока мадам Водрей произносила свою обвинительную речь, маркиз мерил взглядом слугу. Когда мадам замолчала, он небрежно махнул рукой: «Вы так вогнали беднягу в дрожь, моя дорогая, — сказал он, — что он заслуживает бутылки вина, чтобы успокоиться. Отдайте ее ему.

— А мадам Водрей, как она отнеслась к этому? — спросила Сирен.

— Никто не знает. Она не вдается в подробности, а никто не осмелится предположить, не надуманна ли эта история. По мне она звучит правдоподобно — своего рода упрек даме за то, что она устраивает такой шум из-за бутылки вина, словно жена какого-нибудь торгаша. Однако губернатор — человек с прекрасным чувством юмора, и это могла быть просто шутка над маркизой.

— Вы так думаете?

— Никогда нельзя сказать наверняка, он мастер скрывать свои чувства. Посмотрите только, как он принимал Рувийера на музыкальном вечере.

— Главного интенданта?

— Именно.. Не знаю, почему Рувийер появляется в доме губернатора, разве, может быть, из духа противоречия и потому что считает такие вечера общественными собраниями. Не понимаю я и то, зачем мадам Водрей приглашает его, если не для притворства, что ничего не знает о его жалобах.

— Но это уж слишком неправдоподобно, не так ли? Всем известно, что губернатор и главный интендант всегда не ладят, кем бы они ни были.

Слабым местом администрации колонии было то, что полномочия губернатора и главного интенданта, человека, отвечавшего за снабжение колонии и солдат, частично совпадали. Это вызывало трения в прошлом и продолжалось бы столько времени, сколько сохранялось бы подобное положение.

— А, но это же другое дело. Рувийер нападает на Водрея через его жену, пишет королевскому министру, обвиняя ее во всех мыслимых преступлениях, возможно, за исключением проституции. Водрей, чтобы его не обошли, подает официальные донесения, обвиняя Рувийера в том, что он продал предназначенные для Луизианы товары с выгодой для себя, подменил их товарами более низкого качества, а потом взвинтил цены на ту малую часть, которая была поставлена, до астрономических высот.

— Да это настоящая вражда.

— Можно сказать и так, и в немалой степени она вытекает из того, что оба — и мадам Водрей, и Рувийер — претендуют на право продавать торговые концессии и лицензии на питейные заведения с выгодой для собственных кошельков.

Именно цена взятки за концессии, как и удовольствие, получаемое от контрабанды, в прошлом удержали Бретонов от приобретения законного статуса торговцев.

— Так и делаются дела, я полагаю.

— К несчастью.

— И какое же впечатление производит на вас мысль о том, что дама замешана в подобных сделках, после того как недавно вечером вы превозносили влияние нашего пола на формирование общества?

Он улыбнулся ласковыми карими глазами.

— Вы думаете, вот и поймали меня, да? Но я признаю, что, хотя нахожу дела этой дамы менее чем утонченными, восхищаюсь ее сообразительностью и дерзостью.

— Вас восхищает сила в женщине?

— Только до некоторой степени! — поспешно сказал он.

Сирен улыбнулась, но не ответила, позволяя ненадолго воцариться тишине, и смотрела на Армана, пытаясь решить, задавать ли вопрос, вертевшийся в голове.

— Что такое, мадемуазель? У меня галстук в табаке? Или остатки завтрака на лацканах? Скажите скорее!

— Нет, нет, я просто думала, знаете ли вы что-нибудь о другой деятельности мадам Водрей в… в области коммерции.

— Как вы тактичны, дорогая. Если вы имеете в виду ее занятия контрабандой, об этом давно известно, хотя, мне кажется, с начала войны с англичанами она не проявляла особой активности. Если вы намекаете на ее торговлю гашишем среди солдат, это не так широко известно, но слухи ходят постоянно.

Сирен была не так уверена в том, что контрабандные дела маркизы уменьшились, но ничего не сказала.

— Вы думаете, губернатор об этом знает?


— Я бы так предположил. А как же может быть иначе? Быть королевским губернатором — дело дорогостоящее. Водрей может проявлять щедрое гостеприимство и время от времени делать широкие жесты, как с бутылкой вина, но он очень беспокоится о своих денежных сундуках.

— Он беспокоится и о торговле с англичанами.

— Конечно. Говорят, что «Ле Парам» привез Водрею решительное требование от короля покончить с этим. Никакие оправдания не принимаются. А еще ходят слухи, что губернатор заранее получил предупреждение о новом строгом указе. Несколько месяцев назад его привез Лемонье.

— Рене? Как странно. Может быть, этим и объяснялось его участие в попытке схватить Бретонов?

— Именно так, дружеский намек от королевского министра Морепа, от одного политика другому.

— Тогда губернатор должен непременно пресечь контрабанду.

— Да, или увидит, как его шансы на губернаторство в Новой Франции сведутся к нулю. И его, несомненно, ждет успех. Это будет выгодно для госпожи маркизы, ибо конкуренция будет устранена, и она сможет возобновить свою деятельность.

Сирен покачала головой.

— Что вы за циник.

— Неужели? — Он казался чрезвычайно доволен собой. — Вот какое качество я должен развивать.

— Умоляю вас не делать ничего подобного.

— Я вам нравлюсь такой, как есть?

— Очень.

— Ах, наконец-то признание. Я уже начинал думать, что на вас не действует мое обаяние.

— Я бы и раньше похвалила вас, — сказала она с мягкой иронией, — если бы знала, что ваше самолюбие настолько нуждается в этом.

— Жестокая, жестокая, — опечалился он. — Возможно, мне следует прямо отсюда пойти к маркизе. Она, может быть, женщина корыстолюбивая и забыла счет своим годам, но, по крайней мере, знает, как ценить в мужчине прекрасную форму, умственную или физическую.

Сирен не смогла удержаться от смеха при виде такого притворства, но через секунду успокоилась.

— Так, значит, правда, что у нее есть молодые любовники?

— Про любовников ничего сказать не могу, но на мужские формы глаз у нее зоркий, и она не гнушается проверить собственной рукой, естественные они или поддельные.

Свободные брюки, которые носили простые люди, в том числе Бретоны, были вполне приличными. Но облегающие одеяния из шелка и атласа, которые носили дворяне, кроились таким образом, чтобы показать, что они ни в коем случае не опустятся — в самом прямом смысле слова — до физического труда, и выставляли мужские принадлежности напоказ.

— Вы имеете в виду, что она…

— Постоянно. Если кто-то неблагоразумно нанесет ей визит в одиночку или рискнет оказаться в темном углу, когда она поблизости.

— Слухи были, но мне не верится в это. В ней столько достоинства.

— Полезная вещь — достоинство, а также почет и положение, — сказал он с намеком.

— Да, я понимаю, что вы хотите сказать. — Сирен немного помолчала, потом продолжила: — Вы слышали… то есть, знаете вы что-нибудь о ней и о Рене?

— Когда Лемонье только прибыл сюда, он был для нее что валерьяновые капли для кошки; она чуть ли не мурлыкала при виде его. Он был не только свежим человеком, но ужасно привлекательным, и с тем опасным ореолом, который нравится некоторым женщинам. Погоня вышла весьма забавной, поскольку он был хитрее других или, может быть, более привычен к таким домогательствам. Репутация его опередила, естественно.

— Естественно, — повторила она. Бедный Рене, которого преследовала госпожа маркиза, на которого напали, ранили и чуть не утопили в реке. А что случилось, когда он оказался в тепле и безопасности и пошел на поправку?

— На него набросилась она сама.

Сирен остановила взгляд на плясавших в камине языках пламени и продолжала:

— Могут сказать, что он сам навлек это на себя своим прежним поведением.

— Могут, конечно, — ответил Арман, склонив голову набок с рассудительным видом.

— Но вы так не считаете?

— Об этом всегда трудно судить. Кто скажет, почему люди делают то, что делают, что влечет их к порокам?

— За этим должно что-то быть?

— Не всегда, но в случае с Лемонье — вполне вероятно.

— Что заставляет вас так говорить? — потребовала она.

— Рассказ моей двоюродной бабки из Парижа. Она знает эту семью и иногда пишет моей матери. Видимо, Лемонье не всегда был таким, как сейчас, а весьма послушным юношей, вторым сыном в семье. Его определи ли изучать право и методы управления большими поместьями, чтобы он мог служить советником старшему брату, который наследовал фамильные земли и титулы. Потом брат оказался вовлечен в неприглядный скандал, связанный с фальшивыми банкнотами. Была растрачена огромная сумма денег. Старший сын Лемонье вернулся из Парижа, где и случилась эта неудача. Однажды он отправился в глухой лес и выстрелил себе в голову из дуэльного пистолета.

Сирен в ужасе вскрикнула. Арман кивнул.

— Вот так. Драгоценного первенца не стало. В одну ночь Лемонье получил в наследство обязанности брата, а также его долги и скандал. Он отправился в Париж выяснять, что погубило его брата. Там его приняли так радушно, что он вскоре позабыл о своей цели. Он был провинциалом и слишком долго воспитывался в поместьях своего отца; городские удовольствия и великолепие Версаля вскружили ему голову, как и многим другим. Он оскорбил какое-то важное лицо и — voila! Вот он в Луизиане, изгнанник…

Арман прервал фразу, когда на лестнице послышались шаги и в дверях появился Рене. С улыбкой, готовый приветствовать хозяина, он ловко продолжил:

— Но мы все тут изгнанники так или иначе.

— Арман, как приятно видеть вас снова, — сказал Рене, с иронией намекая на частые визиты молодого человека.

Арман, не желая уступать ему в любезности, изобразил легкий поклон:

— Я понимаю, что злоупотребляю этим, но мадемуазель Сирен — такое редкое создание, женщина и красивая и умная. В конце концов, нужно где-то черпать вдохновение для литературных трудов, и как ободряюще действует, когда находишь здесь истинное понимание.

— Ах, вы принесли еще одно стихотворение, — очень учтиво заметил Рене. — Можно мне взглянуть?

Он взял лист бумаги, лежавший на кушетке возле Сирен, и начал внимательно читать, отойдя к камину повернувшись спиной к огню. Арман явно смутился, хотя пытался казаться равнодушным.

— Боюсь, еще одна моя жалкая попытка, пригодная лишь на то, чтобы воздать должное мадемуазель Сирен. Я уверен, что вы за свою жизнь написали много гораздо лучших стихов.

— Одно-два написал. Невозможно удержаться, весь мир помешан на сочинительстве, — сказал Рене, не поднимая головы. — Однако я не помню, чтобы сравнивал глаза дамы с болотом.

— О, я просто имел в виду, что они темные, глубокие и загадочные!

— Я так и предполагал. А как насчет мутных, зыбких и стоячих?

— Я такого никогда не говорил!

— Разве? Как странно! А я думал, говорили. — Рене обернулся к Сирен, подавая ей стихи двумя пальцами с неописуемо пренебрежительным видом. — Будь добра, позвони, чтобы принесли шоколад, дорогая, мне кажется, он нам всем не помешает.

— Заглушить вкус моих стихов? — спросил Арман с мрачным вздохом.

— Разве я сказал что-нибудь подобное? — Рене притворился удивленным.

— Это необязательно. Я и так прекрасно знаю. Избавьте меня от шоколада, мадемуазель, будьте любезны.

— Я должен пойти и побеседовать со своей музой.

— А я думал, — произнес Рене с вежливым изумлением, — что она здесь. — Он указал на Сирен.

Но Армана нельзя было сбить с толку. Он удалился в глубоком унынии со множеством извинений. Когда он ушел, Сирен сказала Рене:

— Неужели необходимо было вести себя так невежливо?

— А ты ожидала, что я стану поощрять его? Для этого есть ты.

— В этом нет ровно ничего дурного. У каждой женщины есть поклонники.

— Я прекрасно это знаю, но он поклоняется тебе слишком пылко и слишком часто, чтобы мне быть спокойным. Его обожание приближается к той границе, когда ты начнешь ощущать неловкость.

— Тебя это беспокоит?

— Вопрос в том, нравится ли это тебе? Арман Мулен молод, мечтателен и за ним приличное состояние; у него в самом деле есть все, чего ты имеешь право ожидать от будущего мужа.

Сирен встала и отошла от него.

— Ты таким образом сообщаешь, что, по-твоему, мне следует принять предложение, если оно будет сделано?

— Вовсе нет. Я только… только указываю на то, что он человек подходящий.

Рене прекрасно понимал, что он просто тешит свою ревность. Как и сказала Сирен, для замужних женщин и тех, кого содержали мужчины, было обычным делом иметь поклонников, которые обожали их издалека и находили в запретном предмете своей любви некий выход для своих сдерживаемых страстей и объект для совершенствования приемов легкого флирта. Но, зная об этом, мужчина, обладавший красивой женщиной, страдал не меньше.

— Понятно, — сказала Сирен. — Да, я думаю, он подходит.

А еще она видела в его словах намек на то, что ее связь с ним не будет вечной.

— Что он говорил тебе, когда я вошел? — спросил Рене.

— Ничего существенного.

— Верится с трудом. У него бойкий язык, но он еще не научился справляться с румянцем.

Сирен не смогла сдержать легкую улыбку, Арман действительно стал совершенно пунцовым.

— Вовсе ничего непристойного. Мы просто говорили о твоем брате.

— О моем брате? — резко спросил Рене.

— Я не знала о его смерти. Мне очень жаль.

— Он не умер.

Слова были холодны, их бесстрастие тревожило больше, чем самый громкий крик.

— Но я поняла…

— Он выстрелил в себя, но не умер. Он уничтожил свой разум, а тело его живет и дышит, ест, спит, стареет и, когда умрет мой отец, будет обладать титулами и почестями старшего сына.

Рене пристально смотрел на нее, но на ее прелестном лице не отражалось ничего, кроме жалости и страдания. Бесполезные чувства. Он-то знал это.

— Титулы и почести, которые перешли бы к тебе, если бы он умер? — предположила она.

Он резко качнул головой.

— Нет. Никогда. В них я не нуждаюсь совершенно.

Глава 15

Губернатор Водрей не забыл о любительских спектаклях, про которые он упоминал, когда Сирен впервые познакомилась с ним. Пьеса, которую они собирались ставить, была комедия Мариво, сокращенный вариант его «Le Jeu de l'amour et du hazard», или «Игра любви и случая». Марди Гра, или «Жирный вторник», последний день карнавала и буйного веселья накануне сорока дней воздержания во время Великого поста перед Пасхой, был совсем недалек. Однако все было к лучшему, им надо было начать репетировать.

Это была история о даме и джентльмене, которые заочно помолвлены друг с другом. Оба сомневаются в том, что партия им подходит, и каждый решает сначала посмотреть на другого, не обнаруживая себя. Поэтому для первой встречи они меняются местами со своими слугами: дама — со своей горничной, а джентльмен — с камердинером. Они безумно влюбляются. Их слуги тоже сражены друг другом, и получается, что в интригу замешаны четверо, причем двое считают, что их возлюбленные ниже их по положению, а двое, что влюблены в людей, которые стоят выше них. Пьеса требовала напряжения сил, потому что ее юмор в большой мере зависел от игры персонажей в непривычных для них ролях и от исполнения диалога.

Сирен, занятая в роли дамы с губернатором в качестве партнера в роли джентльмена, не была уверена в том, что в состоянии справиться с ней, хотя маркиз утверждал, будто она как раз обладает необходимым сочетанием независимости и легкости. Рене отвели роль камердинера, а горничную играла мадам Прадель, поскольку не удалось убедить мадам Водрей выйти с ними на сцену.

Супруга губернатора заявила, что пьеса ей понравилась, и она рада, что Помпадур возобновила любительские спектакли, но сама играть ни за что не станет. Выучить столько диалогов просто выше ее сил, объявила маркиза, хотя Сирен про себя подумала, что леди имела в виду, что это ниже ее достоинства. Игра на сцене всегда пользовалась довольно сомнительной репутацией, и покровительство фаворитки короля мало что изменило.

Репетировать приходилось много, так как губернатор, хотя и не был педантом, требовал довести спектакль до определенного совершенства. Каждый должен был уметь двигаться изящно и естественно, а также произносить свои реплики с возможно меньшим количеством ошибок. Он высказал свои пожелания, но на деле за их исполнением следила мадам Водрей. Она взяла на себя обязанности постановщика и, сидя в конце длинной комнаты, где проходили репетиции, делала замечания и отдавала указания. Сам маркиз был неизменно великодушен в замечаниях и тактичен в советах; все же Сирен, вспоминая о том, что рассказывал Арман, начала приглядываться к этой паре и задумываться, не выполняет ли госпожа маркиза просто волю своего мужа.

Для Сирен играть с ним, исполняя любовные сцены с намеками в такой непосредственной близости, было трудно, несмотря на его обаяние и безупречные манеры. Бодрей был так или иначе слишком яркой фигурой, он обладал таким внешним лоском и настолько сильной индивидуальностью, что производил впечатление жесткого и независимого человека. Кроме того, в нем было неосознанное высокомерие.

Рене тоже не помогал делу, пристально следя за каждым ее движением, каждой улыбкой и жестом. Это заставляло ее нервничать еще больше. Почему он так внимательно смотрел за ней, она понять не могла; она замечала оценивающие взгляды маркиза, обращенные на нее, но никакой фамильярности он не допускал, и она, конечно, тоже.

Однако того же нельзя было сказать о мадам Прадель: она не упускала возможности положить руку на плечо Рене или склониться к нему, когда они репетировали. Это было бестактно и пошло. Конечно, Сирен не ревновала. Рене относился к ней, думала она, как к собственности, словно собака к новой косточке. В этом не было ничего, чем ей стоило бы гордиться, зато многое беспокоило.

Особенно ей не понравилось, как он подошел к ней сзади и встал, прислушиваясь, когда после репетиции она сидела с маркизом за вином и пирожными. Они беседовали, причем губернатор, словно королевская особа, задавал вопросы или тему разговора, а она отвечала. Он спросил, есть ли у нее родные и друзья, пояснив в нескольких словах, что он имел в виду кого-то, кроме отца и матери, которых, как он знал, больше не было. Она рассказала про своего дедушку в Гавре и свой разрыв с ним.

— Ах да, кажется, я был знаком с этим господином на Севере Новой Франции.

— Правда? — спросила она, и ее глаза вспыхнули от удовольствия.

— Это было довольно давно, до того, как меня назначили губернатором Труа-Ревьеры. Но я помню, как ваш дедушка ходил в бобровом пальто, таком длинном, что оно волочилось по земле. Он всегда говорил, что предпочитает уберечься от простуды, а не одеваться по моде. Тогда я считал, что это весьма практичное поведение.

Она рассмеялась.

— Осмелюсь предположить, что он и сейчас такой же; был такой же, когда я видела его в последний раз. А возможно, вы знали и мою мать ребенком?

— Действительно, необыкновенно прелестное существо. Вы очень похожи на нее, насколько я помню. Никогда не забуду, в каком отчаянии были поклонники, когда она вышла замуж. Это был, естественно, ее первый муж.

— Первый муж? Что вы имеете в виду? Он был единственным.

— Но я был уверен. Вашу мать звали Мари Клэр? Мари Клэр Леблан?

— Да, но я никогда не слыхала, что она прежде была замужем. Кто бы это мог быть? И что с ним случилось?

Губернатор долго и пристально смотрел на нее, а потом на его глаза словно опустились некие шторки.

— Возможно, я ошибся, мадемуазель. Должно быть, так и есть. Извините меня.

— Но вы назвали ее имя правильно, — удивленно запротестовала она.

— Имя, возможно, правильное, но скорее всего это не та женщина. Моя бедная память. Во всяком случае, человек, о котором я подумал, погиб в лесу, как я припоминаю. А дама вскоре после этого снова вышла замуж.

— В Новой Франции?

— По-моему, да.

Тогда все в порядке. Родители Сирен познакомились в Новой Франции, но поженились в Гавре.

Именно в этот момент заговорил стоявший позади нее Рене.

— Если на этом семейная история заканчивается, Сирен, дорогая, не пойти ли нам теперь домой? Я нахожу, что игра на сцене чрезвычайно утомляет. Мне очень хочется лечь спать.

Сирен обернулась и вопросительно посмотрела на Рене, когда к нему не спеша подошла мадам Прадель. Она звонко и понимающе засмеялась, услышав его слова, и сказала с намеком:

— Кроме всего прочего, не сомневаюсь.

Рене даже не взглянул в ее сторону. Он обошел кресло Сирен и подал ей руку. Подняв ее на ноги и взяв под руку, он посмотрел на нее и обещающе улыбнулся, соглашаясь:

— Кроме всего прочего.

Сирен не пыталась протестовать ни в доме губернатора, ни по дороге домой. Но, когда они вошли в дом, и дверь за ними закрылась, она отошла от Рене и спросила:

— Зачем ты это сделал?

— Что сделал?

— Ты прекрасно знаешь. Зачем ты уволок меня из-под носа губернатора и всех остальных, словно тебе не терпелось переспать со мной?

— Возможно, по этой самой причине.

Рене знал, что дело не только в этом. Его обижала та легкость, с которой она, по-видимому, могла беседовать с Арманом и даже с Водреем, тогда как для него у нее находилось лишь пять-шесть слов. Ему было не легче от того, что он знал этому причину.

— Неужели? — спросила она ледяным тоном. — Тогда чего же ты ждешь? Если тебе это доставляет удовольствие, помоги мне снять одежду, и давай немедленно ляжем в постель.

Он почувствовал в ее голосе издевку, понял, какой болью она вызвана. Ничто не оставляло его равнодушным, но все это просто не принималось в расчет в сравнении с тем, как он нуждался в ней, и насколько он был уверен в том, что в постели между ними возникает живая связь. Знала она об этом или нет, хотела она того или не хотела, там он освобождался от своих тревог и сомнений и находил убежище, хотя и временное.

— Как я могу устоять перед таким любезным приглашением? — сказал он, и его серые глаза стали ясными и прозрачными. — В самом деле, чего же мы ждем?

Сирен быстро привыкла днем принимать посетителей. Визиты Армана стали делом обычным. Он часто приводил с собой друзей, молодых людей своего возраста и положения, которые столько же смеялись и подтрунивали друг над другом, сколько ухаживали за ней. Она не возражала. Это было похоже на то, как если бы она снова была вместе с Гастоном, хотя, конечно, Гастон никогда не приносил ей сласти или цветы, еще влажные от росы, никогда не писал стихи, воспевавшие ее изящные запястья или соблазнительный изгиб бровей.

Арман спросил, собирается ли она, как многие знатные дамы, принимать по утрам, пока заканчивает одеваться. Сирен громко рассмеялась при одном таком предположении. Она еще не приобрела привычки лежать в постели до позднего утра и очень сомневалась, чтобы Арман и его друзья успели вовремя встать и одеться к тому времени, когда она кое-как совершает свой туалет, и даже если бы они успели, эта идея казалась ей глупой. Она не королева, чтобы при каждом ее движении с того момента, как утром она открывает глаза и до того, как закрывает их ночью, непременно присутствовали толпы зрителей. Достаточно неудобным было уже то, что за каждым ее движением наблюдал Рене.

Однако она стала привыкать к Рене, привыкала к тому, что, подняв глаза, встречала взгляд его серых глаз, смотревших на нее в раздумье, которое быстро исчезало. Она не могла понять, почему он держит ее при себе, если так сомневается в ней, хотя иногда ей приходилось спрашивать себя, не эта ли неуверенность в ней была основной причиной, привлекавшей его.

На следующий день она сидела в гостиной одна, когда Марта ввела посетителя, которого встретила на улице по дороге с рынка. Он спрашивал про мадемуазель.

— Гастон! — воскликнула Сирен.

Книга упала у нее с колен, она вскочила и кинулась обнимать его. Молодой Бретон устоял на ногах и ненадолго заключил ее в медвежьи объятия, потом отступил, разглядывая ее.

— Вот это я называю радушным приемом, — сказал он с ухмылкой.

— Откуда ты взялся? Почему ты здесь? Все в порядке? Садись и рассказывай. — Ее радость при виде его была так велика, что она, хоть и чувствовала, что болтает без умолку, остановиться не могла.

— Можно мне что-нибудь выпить? Я прямо с реки и умираю от жажды.

Сирен оглянулась, ища Марту, но та уже исчезла в глубине дома. Служанка не нуждалась в напоминании о приеме гостей, даже одетых, как Гастон, в кожаные куртку и брюки.

— Сейчас принесут. Только скажи мне, как там месье Пьер и месье Жан, и где ты их оставил.

— Мы уже отправились к чокто, когда нам вдруг пришла мысль, что у нас есть только заверение Лемонье, что ты невредима и в безопасности. Было решено, что один из нас должен вернуться и убедиться в этом сам. А у меня меньше всего вероятности привлечь к себе внимание.

— Может быть, — сказала она несколько сурово, — но ты все равно в опасности. Тебя видели на складе. Мне не верится, что ты разгуливаешь по улицам при свете дня.

Он пожал плечами.

— Я должен был найти тебя.

Как бы ни хотелось Сирен удержать его при себе, делать этого было нельзя ради него же. Она выдавила из себя улыбку.

— Ну вот, ты нашел меня, и, как видишь, у меня все хорошо. Ты можешь вернуться и рассказать об этом месье Пьеру и месье Жану и еще сказать им, что у меня будет легче на душе, если они будут далеко отсюда.

Гастон смотрел на нее с задумчивым видом, теребя, золотой обруч в ухе.

— Ты выглядишь прекрасно.

— Я… спасибо. — Почему-то великолепное шелковое платье и изящный кружевной чепчик стесняли, как тогда, когда она впервые надела их, хотя она быстро привыкала к подобной роскоши.

— Я кое о чем слышал на улицах. Ты, похоже, крепко подружилась с губернатором, играешь с ним в представлениях и все такое. Может, можно насчет чего-нибудь договориться?

Ее глаза сделались несчастными.

— Не думаю. Господин маркиз человек веселый и добродушный, но к своей должности относится очень серьезно.

— Великий Маркиз, так называют его люди. Великий Лицемер, скажу я, когда все знают, что его жена…

Сирен быстро положила руку ему на плечо.

— Не так громко. Кто-нибудь услышит.

— Пусть слышат, мне наплевать, — сказал Гастон, но понизил голос из уважения к ее просьбе. — Во всяком случае, если ты не так счастлива, как белка с запасом орехов на два года, тогда я должен забрать тебя с собой, чтобы вновь соединиться с отцом и дядей Пьером.

— Ты не можешь так поступить.

— Нет? Скажи мне, почему нет? Это будет просто прогулка к реке, когда начнет смеркаться.

— Я… дала слово.

Гастон долго смотрел на нее проницательным взглядом, наблюдая, как ее лицо заливает румянец. Он хлопнул себя по коленям и сцепил руки.

— Очень хорошо. Если ты останешься, останусь и я.

— Это невозможно!

Хотя в голосе Сирен слышалось раздражение, в душе она испытывала теплые чувства. Но больше она ничего сказать не смогла, поскольку вошла Марта со стаканами вина и тарелкой пирожных. К тому времени, как она накрыла на стол, прибыл с ежедневным визитом Арман.

Сирен познакомила молодых людей. Ничего другого не оставалось делать, потому что, если бы она не сумела как-то представить Гастона, его присутствие просто сделалось бы подозрительным. Вполне возможно, что Арман ничего не слышал о нем. Она могла лишь надеяться, что так оно и было.

Надежда оказалась тщетной. Арман смотрел на Гастона с живейшим интересом.

— Ах, да, — сказал он, — контрабандист.

— Г астр н сверкнул улыбкой:

— Я вижу, слава меня опережает.

— Насчет этого не знаю, — вежливо заметил Арман, — но я счел своей святой обязанностью узнать все, что мог, о мадемуазель Сирен.

— Я начинаю понимать. — Молодой Бретон перевел взгляд с Армана на Сирен, высоко вздернув брови.

Сирен знала, что ему только кажется, будто он понимает, но спорить не стала. Если бы он решил, что Арман — одна из причин, по которой она оставалась в Новом Орлеане, возможно, это побудило бы его уйти до того, как окажется слишком поздно.

Арман, выпив вина, преподнес Сирен свой последний поэтический опыт. Она поблагодарила его, всячески расхваливая, и прочитала отрывки вслух, чтобы смягчить ситуацию. Она ожидала, что потом наступит неловкое молчание, но разговор каким-то образом снова вернулся к вопросу о контрабанде, и ей оставалось сидеть в углу диванчика и слушать, как эти двое рассуждали о недостатках существующей системы торговли. Оказалось, что Арман когда-то подумывал заняться незаконной торговлей с англичанами, но его отец и слышать об этом не хотел. Господин Мулен предпочитал, чтобы его сын брал все, что можно, от земли и забыл о таких рискованных предприятиях.

Наблюдать, как между Гастоном и Арманом завязывается знакомство и растет уважение, было забавно, но не слишком интересно. Сирен почувствовала облегчение, когда Арман, проведя, согласно этикету, положенное для дневных визитов время, встал, собравшись уходить. Было видно, что ему не хочется оставлять Гастона одного, тем более что молодой человек проводил его до дверей с такой небрежной уверенностью, словно это он принимал его у себя. Но правила поведения непреклонны. Он должен был уйти, и он ушел.

Гастон закрыл за Арманом дверь и, вернувшись, плюхнулся в кресло возле Сирен. Пристально глядя на нее, он требовательно спросил:

— Мулен заходит часто?

— Да, очень.

— А что об этом думает Лемонье?

— Таков обычай, так он его и воспринимает.

— Что, действительно? Да будь я проклят, если бы терпел такое.

Сирен нахмурилась.

— Тогда хорошо, что это тебя не касается.

— Я не могу понять, что тебе в этом, в этих стихах про пятна на твоем лице.

— Пятна! Очень маленькая мушка, знак красоты!

— Ну, про пятно.

Она глубоко вздохнула, чтобы смирить досаду.

— Многие дамы принимают днем, и иметь поклонников, которые пишут о тебе стихи, почетно.

— Мне все равно, что это такое, я бы не захотел, чтобы они топтались в моем доме, и не понимаю, почему тебе этого хочется, разве для того, чтобы Рене ревновал.

Она с негодованием отвергла подобное обвинение, но уже в тот момент не была уверена, что это не так. Она больше не понимала, что чувствует к Рене. Ей казалось, что ее любовь прошла, но тогда чем был тот восторг, который она испытывала в его объятиях, сладкая дрожь, которую она ощущала от его прикосновений, удовольствие, которое ей доставляло смотреть на него, просто смотреть, быть рядом, деля с ним дни и ночи? Но в том, что она все еще могла бы любить его, не было никакого резона. Ровным счетом никакого.

Гастон все еще сидел у нее, когда с наступлением сумерек вернулся Рене. Если он и был удивлен, увидев юношу, он ничем этого не показал, а пригласил его поужинать и расспросил про Пьера и Жана. Сирен, которая взяла на себя некоторую ответственность за ведение хозяйства Рене, пошла посоветоваться с Мартой насчет ужина, оставив их одних. Когда она вернулась, Рене и Гастон выглядели как двое вполне понимавших друг друга мужчин.

Они были так доброжелательны друг с другом. Сирен ожидала, что Рене предложит Гастону остаться у них на ночь, но он этого не сделал. Ужин закончился, когда совсем стемнело. Гастон, которого Сирен убедила вести себя более осмотрительно, чем когда он только пришел, воспользовался темнотой, чтобы вернуться на лодку.

Немного спустя после его ухода Рене сел за свой письменный стол. Сирен начинала думать, что таким образом он избегает долгих часов между ужином и тем моментом, когда они ложились спать, которые в противном случае пришлось бы заполнять разговорами. Она сознавала, что не это было главной целью, из-за которой она была с Рене., но все-таки то, что он был способен углубиться в свои бумаги, не замечая ее, вызвало у нее крайнее раздражение.

Она сидела, свернувшись калачиком, на диванчике перед камином, сбросив вышитые атласные комнатные туфли и подобрав ноги под пышные шелковые юбки в кремовую и золотистую полосочку. Она не припудривала волосы, потому что поднимавшиеся при этом клубы пудры заставляли ее чихать, но разрешала Марте укладывать их на день, чтобы локоны падали на одно плечо. К вечеру под их тяжестью шпильки впивались ей в кожу. Теперь она вытаскивала их по одной и распускала длинную спутанную темно-золотистую массу, пальцами расчесывала пряди и перекидывала за спину.

Одна шпилька, которую она пропустила, выпала из распущенных волос и соскользнула по шее и плечу прямо в глубокое декольте ее платья. Она тихонько вскрикнула от неожиданности, когда холодная шпилька коснулась кожи, и наклонилась, запустив пальцы в низкий вырез лифа, чтобы вытащить ее. Выпрямившись, она заметила, что Рене поднял взгляд от письменного стола и тихо сидел, наблюдая за ней.

Она улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ теплой улыбкой, но опять вернулся к работе.

Сирен долго сидела неподвижно, следя за его быстрыми четкими движениями, наблюдая, как свет мерцавших свечей играл на его лице и изгибах губ, блестя на его коже, отражаясь в глянцевых черных волнах его волос. При свете блестело перо, которым он пользовался, и на его крепкую руку, безостановочно двигавшуюся по странице, ложилась тень. Она представила ту же самую руку на своем теле, и у нее по коже прошла легкая дрожь. Сирен выпростала ноги из-под юбок, встала, чуть потянулась, потом положила шпильки на соседний столик. Она неторопливо подошла к огню и, взяв кочергу, поворошила в камине. Повесив кочергу обратно, она долго стояла, глядя на пламя, подобрав юбки, чтобы не задеть его. Когда жар сделался слишком сильным, она отвернулась и отошла к письменному столу. Обходя его, она провела пальцами по гладкому краю и, наклонившись над Рене, слегка коснулась его плеча.

— Что ты пишешь?

— Нечто скучное, письма к влиятельным людям. Изгнанники не могут позволить, чтобы о них забыли, если только не хотят остаться в ссылке.

— Разве это было бы так ужасно, остаться здесь?

В верхней части страницы Она заметила обращение к Морепа. Королевского министра, конечно, можно было считать лицом влиятельным, хотя ей помнилось, что Рене также утверждал, что он его друг.

Рене повернулся в кресле лицом к ней.


— Ты бы хотела, чтобы я остался?

— Осторожно! — воскликнула она. — Ты запачкаешь рукав чернилами.

Повернувшись, он положил бархатный рукав халата прямо на страницу, где писал, страницу, еще не присыпанную песком. Она потянулась к нему, чтобы убрать его руку, но он снова решительно положил ее на то же место.

— Рукав значения не имеет, а вот ответ на мой вопрос — да.

Он настойчиво смотрел на нее. В ее глазах, встретивших его взгляд, читалось сомнение. Хотела ли она, чтобы он остался? Возможно. Ей была неприятна мысль о его отъезде. Но она не могла сосредоточиться и ответить, потому что интуиция подсказывала ей, что он не случайно смазал страницу рукавом. Он не хотел, чтобы она видела, Что он пишет. Именно такое подозрение вызвало предложение, которое она заметила мельком, но которое отчетливо и прочно отпечаталось в ее памяти: «…только один способ остановить запрещенную торговлю, известную как контрабанда, и он заключается в решительном судебном преследовании тех, кто уличен в этом, с тем чтобы они послужили примером…»

Ей нужно было что-нибудь сказать.

— Ты уверен, что хочешь уехать?

Он встал, успешно заслонив широкими плечами разбросанные по письменному столу листы пергамента.

— Иногда я думаю о Франции и скучаю по ней, как сирота по своей матери, — сказал он, — но иногда, когда я обнимаю тебя, я чувствую, что где ты, там и родина.

Он пытался отвлечь ее внимание, как и до этого, когда она поинтересовалась, что он пишет. Ну и пусть. Отдаваясь его объятиям, Сирен приняла его поцелуй. В конце концов, какая разница. Она знала, что он из себя представляет, и все равно не могла преодолеть влечения к нему, не могла позволить себе не подчиняться ему, чтобы не провоцировать его на выдачу Бретонов губернатору. То, что он обладал ею, было неизбежно, следовательно, она вполне могла бы извлечь из этого все возможное удовольствие — достаточно малое возмещение.

Тем не менее, на следующее утро, когда Рене отправился в кофейню или на прием к губернатору или куда там еще он исчезал по утрам, Сирен немедленно подошла к письменному столу. Его полированная поверхность была чистой — ни клочка бумаги, хотя чернильница с пером осталась на месте. Лакированный сундучок стоял у стены. Хотя Сирен трясла и тянула запор и даже не слишком осторожно поковыряла в нем шпилькой, он был надежно закрыт, храня свои тайны.

Вечером в день Марди Гра, когда губернатор и его супруга устраивали бал-маскарад, здание официальной правительственной резиденции было освещено сверху донизу. Перед парадным входом пылали факелы, озаряя жаждущие лица в толпе, собравшейся на грязной улице, чтобы поглазеть на прибывавших гостей, следовавших за слугами или посыльными с фонарями. Весь день шел дождь, и ночное небо затягивали низко висящие облака, грозившие новым ливнем, но это не отпугивало зрителей. Они толкали друг друга, чтобы лучше видеть, торговались с разносчиками горячих пирожков с рисом и запеченного в тесте мяса, апельсинов и засахаренных фиалок, и в то же время зорко стерегли свои карманы от воров. Они широко раскрытыми глазами смотрели на костюмы, счастливые обладатели которых либо, заказали их по этому случаю, либо составили из разных тряпок, извлеченных из старых сундуков. По-видимому, зрители поровну разделились на тех, кому все казалось прекрасным, и тех, кто выискивал только недостатки, сопровождая их скорее откровенно грубыми и непристойными, чем рассудительными, замечаниями.

— Что это он нацепил, чучело портновское?

— По-моему, он подражает этому толстому немцу, королю Англии.

— Посмотри-ка на эту. Нацепила на шею колесо от телеги, а сзади выглядит словно корма китобойного судна.

— Она же королева Мария-Терезия, идиот!

— Ну да, а я царица Савская!

— А, вот и святой отец в своей рясе.

— Да, и вид у него такой, что его следовало бы лишить сана.

— Только глянь на ту изящную пастушку с маленьким кривым посохом…

— И если я не ошибаюсь, она ищет другой посох, не такой маленький и кривой.

Из-за грязи и сырости на улицах Рене нанял для Сирен портшез с четырьмя носильщиками. Он не блистал роскошью: кожаное сиденье было продавлено и пахло потом, духами, которыми обычно заглушали запах пота, а пол был застелен подгнившей соломой с засохшей грязью. Рене шел рядом с портшезом, положив одну руку на дверцу, а другую на эфес шпаги. Шпага была не только принадлежностью его мушкетерского костюма, но и разумной предосторожностью. Время было позднее, и в скоплениях людей на улицах можно было столкнуться с темными людишками, выползающими из своих щелей.

Сирен и Рене пришлось ждать очереди, чтобы подойти ко входу в резиденцию губернатора, поэтому у них было время послушать разные колкости и насмешки в адрес прибывших гостей. Когда подошла их очередь, Рене подал Сирен руку и помог выйти, потом дал пару монет носильщикам на выпивку, пока они будут дожидаться конца бала. По толпе пробежал ропот разочарования, потому что они с Рене были в накидках, скрывавших их костюмы, но Сирен, не обращая внимания на толпу, быстро прошла внутрь.

В передней с них сняли накидки. Сирен расправила кисейный костюм лесной нимфы — дриады различных оттенков зеленого и золотого цветов. В это же время слуга быстро вычистил обувь Рене. Приведя себя в порядок, они надели матерчатые полумаски в свободном и волнующем стиле венецианского двора, а затем их проводили в бальный зал.

Толпа разодетых, украшенных драгоценностями людей, канделябры с сотнями свечей, похожие на сверкающие звезды, изысканная обстановка, со вкусом подобранная мебель, великолепная музыка, угощение и напитки, праздничное настроение — все это замечательное зрелище могло быть и в самом Париже. Здесь же, в сонном царстве Нового Орлеана, оно становилось ярким событием. И более того, гости прекрасно знали, что подобного праздника не бывало за всю недолгую историю города, и подозревали, что, возможно, больше и не будет. Это придавало особую пикантность вызванному маскарадом возбуждению, всеми овладел пылкий, почти лихорадочный восторг. Никогда гости маркиза не улыбались так много и не смеялись так звонко, никогда вкус вина не казался столь приятным, а пища — столь божественной. Музыка захватывала, поднимала настроение, пела в душе. Они танцевали, словно ноги не могли устоять на месте, пока не начали задыхаться и хохотать, пока не распахнули окна, чтобы ночная прохлада развеяла духоту и запахи от слишком большого количества разгоряченных и щедро надушенных тел.

Снаружи снова пошел дождь, в зал проникали его шум и холодная сырость. Но никто не обращал на это внимания. Что им до погоды, когда нужно было развлекаться?

Сирен танцевала шесть раз: по одному разу с Рене и Арманом, один раз с арлекином, в другой раз — с гренадером и дважды — со святым королем Людовиком IX в полном облачении, с венцом вместо короны. Она была уверена, что это губернатор. Время как бы застыло. Под надежной защитой маски ничто не могло смутить ее, даже вид Рене, сопровождавшего даму в костюме аббатисы, должно быть, мадам Водрей. Она была совершенно счастлива в вихре веселья, от ритма музыки и танцев кровь стучала у нее в висках. Она обнаружила в способность просто радоваться и наслаждаться, нашла силы забыть о трудностях и неприятностях и жить только настоящим.

И тогда она увидела Гастона. Это был он, она ни на секунду не усомнилась, несмотря на маску. Никто другой при невысоком росте обладал такими могучими плечами, ни у кого не было такой копны буйно вьющихся кудрей, словно у козлоногого Пана. Никто другой не осмелился бы явиться на маскарад к губернатору в расшитой бисером кожаной одежде и мокасинах вояжера — речной крысы, которому остался только один шаг до того, чтобы превратиться в подсудимого.

Как раз заканчивался быстрый контрданс. Сирен отослала своего партнера за бокалом вина и направилась к Гастону. Когда она подошла к нему сзади, он стоял возле раскрытого окна.

— Что ты здесь делаешь?

Она была так встревожена, так боялась за него и в то же время сердилась на него за этот страх, что у нее дрожал голос. Он обернулся к ней, сквозь прорези в маске его глаза светились теплом и пониманием.

— Меня навестил один знакомый тебе господин, дорогая. Это он привел меня сюда.

— Рене, — с горечью сказала она.

— Вовсе нет. Это был Мулен.

— Арман?

— Прекрасный друг, хорошо иметь за спиной такого человека..

— Я рада, что вы нравитесь друг другу, — сказала она с убийственной иронией, — но разве ты сошел с ума? Зачем ты явился сюда, вырядившись перед всем светом так, словно объявляешь о своих преступлениях?

— Никто меня не узнал, — возразил он.

— Удача, которой ты не заслуживаешь. Ты должен немедленно уйти.

Он раздраженно поджал губы.

— Если ты перестанешь суетиться, этого не понадобится. Ты-то и можешь подвести меня под арест.

— Не будь таким безрассудным, Гастон. Зачем же подвергаться опасности?

— Какой опасности, Сирен? Я понимаю так, что Лемонье устроил алиби для нас — для отца, дяди Пьера и меня. Всем известно, что нас вовсе не было здесь в ту ночь, когда загорелся склад. Я мог бы спросить, какую он получил награду, за то, что так хорошо потрудился для нас, но это было бы неуместным оскорблением. Мне кажется, ты заплатила за мою безопасность; почему же я не должен пользоваться этим?

Конечно, все так и было. Прошло достаточно времени, чтобы объяснения о местонахождении Бретонов были приняты. Почему бы тогда Гастону и не появиться здесь снова? Она отбросила эту причину со смешанным чувством облегчения и досады и приготовилась к следующей атаке.

— Но прийти сюда, одевшись, как ты, — все равно что дать пощечину.

— Может быть, это тонкий расчет. Разве тот, кто виновен, осмелится на такое? Нет. Следовательно, я невиновен.

— Зачем рисковать, когда можно быть в полной безопасности?

Он медленно улыбнулся.

— Зачем мне находиться в безопасности, когда всего лишь капелька храбрости — и я смогу стать одним из избранных, гостем губернатора, а не просто сыном торговца, осужденного вечно стоять в стороне, как все остальные, наблюдающие снаружи, как веселятся великие мира сего.

— Все это ничего не значит, не имеет никакого значения по сравнению со свободой, — сказала она, осматриваясь вокруг потемневшим взглядом.

— Ты говоришь так, но ты здесь, а другие — там.

Она говорила правду. Все это не имело значения: ни красивые наряды и роскошная обстановка, ни вереница ее поклонников, ни игра с губернатором в любительском спектакле, ни даже пребывание на маскараде в кругу избранных. Она хотела свободы и променяла ту ее долю, какую имела, на другую тюрьму, которой придавали прочность блеск и мишура и влечение отравленного желанием рассудка. От этого она не переставала быть тюрьмой. Но она вошла в нее с открытыми глазами. Никто не мог вызволить ее оттуда, кроме нее самой. Главное, что требовалось, — воля. Все, что ей нужно было сделать, — найти в себе эту волю.

Гастон прервал ее мучительные раздумья, хрипло прошептав:

— Кто это идет?

Она подняла глаза. К ним приближался мужчина в костюме, который мог бы принадлежать римскому полководцу — он состоял из тоги и нагрудника, совершенно не сочетавшимися с брюками и завитым и напудренным париком. Мужчина был крупный и двигался быстро. Он пренебрег маской, и неприятное выражение его лица являло контраст с непроницаемостью тех, кто находился вокруг. Узнавание было медленным, но потом оно нахлынуло на Сирен, вызывая слабость.

— Боже правый, — выдавила она из себя.

— Что такое?

— Офицер со склада.

— Кто?

Гастона не было, когда этот офицер поймал ее и швырнул на землю при задержании, которому положило конец лишь появление Рене. Гастон этого не знал, а объяснять было некогда. Лейтенант встал перед ними и подбоченился.

— Я бы эти волосы узнал где угодно, — произнес он с ухмылкой на влажных губах, разглядывая блестящую завесу, спускавшуюся за спиной Сирен. — Побывала у меня в руках эта дамочка. И бьюсь об заклад, что снова ее потрогаю, а иначе хорошенький будет разговор с губернатором насчет тебя и твоего дружка. По мне он слишком смахивает на вора и контрабандиста. Ну, что скажешь, моя прелесть? Будешь прикидываться или платить?

Глава 16

Лейтенант был уверен в себе. Сирен понимала: он со своим грубым самодовольством считал, что одержал верх, думал, что сумел запугать. Она действительно испытывала страх, но гораздо сильнее был настоящий гнев, оттого что ей снова угрожали. Однако она была рада, что у нее на лице маска, скрывающая эти чувства, и стояла перед офицером в его нелепом костюме, высоко подняв голову и расправив плечи.

— Не думаю, месье, — сказала она с убийственной холодностью, — что я знакома с вами.

Она собиралась снова повернуться к Гастону, который нахмурившись смотрел на лейтенанта, но лейтенант схватил ее за руку.

— Ты со мной очень даже знакома и узнаешь меня еще лучше. Нечего передо мной нос задирать, а не то мне придется немного сбить с тебя спесь прямо сейчас.

Сирен вырвала руку из его потной грубой лапы.

— Вы забываетесь! Я полагаю, вы сделали ошибку, месье, и такую, что может повредить вам, если вы станете упорствовать.

Он грубо дернул ее за локоть, так что она потеряла равновесие и упала на него.

— О да, я буду упорствовать. Еще поглядим, что это за ошибка и кто ее сделал, когда я разделаюсь с тобой.

Гастон шагнул вперед и оттолкнул его.

— Пусти ее, ты, ублюдок!

— Не встревай, — угрожающе бросил лейтенант Гастону. — Держись подальше, не то и плюнуть не успеешь, как я тебя скручу и отправлю под плети.

— На угрозы ты силен, — огрызнулся Гастон. — Пошли, выйдем и посмотрим, что ты еще умеешь.

— Гастон, нет! — воскликнула Сирен.

— Я тебя предупреждал, петушок!

— А для меня, — неторопливо протянул чей-то голос позади них, — у вас тоже найдется предупреждение?

Сирен почувствовала, как офицер окаменел. Его рука, державшая ее локоть, напряглась. Стремительное, почти неуловимое движение, внезапный резкий толчок — и лейтенант отпустил ее. Сирен оказалась рядом с губернатором Водреем, обнимавшим ее одной рукой.

Она была невыразимо благодарна за это вмешательство, но в то же время встревожена, она оцепенела от страха, что обнаружится правда.

Лейтенант, видимо, тоже оцепенел. Он сглотнул и забормотал:

— Я… я прошу прощения, Ваше Превосходительство. Я не знал… то есть, не имел понятия.

— Не знали чего? — ледяным тоном спросил губернатор.

— Ничего! Совсем ничего. — Лейтенант побледнел как смерть, его голос хрипел. — Умоляю, простите… простите меня. Должно быть, я принял эту даму за кого-то другого.

— Я совершенно в этом убежден. Надеюсь, больше такая ошибка не повторится.

— Нет, конечно, нет. Нет.

Маркиз коротко махнул рукой.

— Мы забудем о случившемся. Вы можете оставить нас.

Лейтенант поспешно повиновался. Сирен попыталась отступить от губернатора, но ее держали крепко. Она облизнула губы и подняла на него глаза — Какое счастье, что вы появились, сэр. Как любезно с вашей стороны прийти мне на помощь; не могу выразить, как я вам благодарна.

Позади послышались тихие шаги, и Рене тронул ее за плечо.

— Можете прибавить и мою признательность. Я увидел этот переполох с другого конца зала, но не мог подоспеть так вовремя.

По лицу губернатора скользнуло выражение легкого недовольства, он вздохнул.

— Мне надо было знать, что вы будете поблизости, Лемонье. Полагаю, я должен теперь предоставить вам утешать мадемуазель Сирен.

Рене склонил темноволосую голову в поклоне.

— Я именно это и предпочел бы, Ваше Превосходительство.

— Я почему-то так и думал.

Женщина, следовавшая за Рене, присоединилась к ним, шурша тафтяными юбками. Это мадам Прадель, подумала Сирен, глядя на обширную грудь, выставленную напоказ этрусским костюмом, который представлял собой длинную юбку, медный корсет, сжимавший талию до поразительно крошечного объема, и почти несуществующий лиф.

— Это по меньшей мере lese-majeste ((фр.) — оскорбление величества), Рене, — сказала дама. — Вы должны оказывать надлежащее уважение праву нашего царствующего повелителя приходить на помощь девицам в несчастье и предлагать им утешение.

— Наш повелитель, мадам, — строго заметил губернатор, — Людовик Французский.

— Конечно, — сказала она, притворяясь удивленной. — Я и забыла, но я уверена, что мадемуазель Сирен могла забыть об этом тоже.

— Вовсе нет, — возразила Сирен, уловив если не сарказм, то, по крайней мере, колкость. Впрочем, по размышлении обнаружить причину оказалось нетрудно. Мадам Прадель, отвоевав у маркизы внимание Рене, была, наверное, недовольна, когда его отвлекли от нее. Однако Сирен хватило времени лишь на самую беглую догадку по этому поводу, потому что к их группе присоединилась аббатиса под покрывалом, ее четки от быстрого шага болтались возле колен.

Жена губернатора сказала строгим тоном:

— Что означает эта публичная демонстрация? Отпустите мадемуазель Нольте, Водрей, пока не пошли сплетни.

От взгляда, который метнула на Сирен маркиза, пробирала дрожь, но еще большее беспокойство вызывал пристальный взор человека, который не спеша подошел вслед за ней и держался сбоку.

Облаченный в грязновато-коричневое монашеское одеяние, с капюшоном, , который, как воротник, топорщился вокруг его тощей шеи, без маски, которая скрыла бы его цинично-злобный взгляд, стоял приспешник маркизы Туше.

Маркиз де Водрей посмотрел на свою жену свысока.

— Мадемуазель Сирен испытала шок. Поскольку сплетни являются естественным развлечением двуногих животных, нет необходимости только из-за этого оставлять даму без участия.

— Пожалуйста, — сказала Сирен, — я прекрасно себя чувствую.

Губернатор оставил ее, но без всякой торопливости. Рене занял его место и спокойно произнес:

— Заиграла музыка. Если на тебя это действительно не подействовало, пойдем танцевать?

— Пожалуйста, — тихо ответила она.

— Прекрасная мысль, — резко сказала мадам Водрей, переводя пронзительный взгляд с Сирен на мужа. — Вашу руку для менуэта, Водрей?

— Как пожелаете, дорогая.

Губернатор церемонно вывел свою даму. Рене и Сирен последовали за ними. Танцующие расступились, пропуская их. Они присоединились к величавому шествию пар, которые кланялись, приседали, поворачивались в вихре юбок, легко скользя по паркету. Свет свечей блестел на шелке и бархате, тафте и атласе, отражал глянцевое сияние жемчугов и сверкал в глубинах разноцветных драгоценностей. Он скользил по краям масок и мерцал на безымянных, сладострастно улыбавшихся под ними губах. Это была государственная резиденция, и никаких излишних вольностей не. допускалось, но все же смутный дух разнузданности витал над этим людским сборищем напоминанием о древних оргиях, от которых и пошла традиция Марди Гра.

Двигаясь в танце вокруг Рене, Сирен увидела в дальнем конце зала Гастона — он танцевал с мадам Прадель. Женщина не сводила с него глаз, словно он был неким особо лакомым кусочком, а Бретон посматривал на нее с интересом, но и с опаской.

Рене заметил ее улыбку с оттенком иронии, когда она снова оказалась рядом с ним, и они прошлись по залу, при каждом шаге вытягивая мыски.

— Неужели было необходимо, — сказал он раздраженно, — устраивать шум именно сейчас?

У Сирен еще не было возможности избавиться от кипевшего в ней гнева и досады не только на то, что к ней приставал лейтенант, но и от неуместного выговора мадам Водрей. Теперь это вылилось в язвительное замечание.

— Почему бы нет? — вызывающе спросила она. — Я же ничего так не люблю, как то, что из-за меня ссорятся и лапают меня, словно какую-нибудь девку с набережной Орсэ. Ну, конечно, разве что ревнивая жена назовет меня потаскушкой!

— Могла бы сидеть где-нибудь тихонько, не нарываясь на неприятности.

— В самом деле? Нужно ли мне понимать так, что ты думаешь, будто я приставала к лейтенанту, чтобы он опознал меня? Может, ты считаешь, что я сама вертелась перед ним?

А Рене думал, что она слишком красива, слишком заметна. Именно раздражение, вызванное тревожным волнением за нее, заставило его накинуться с упреками. Ему было бы гораздо удобнее, если бы она была тихой, покорной и застенчивой. Но тогда это не была бы Сирен.

— Ну? — настаивала она.

— Я прекрасно знаю, ты ровно ничем не задела лейтенанта, кроме того, что ты — это ты.

— И что это значит? Что мне не следовало распускать волосы? Что мне не следовало благодарить губернатора за спасение? А может, ты думаешь, что мне было бы лучше всего пойти за лейтенантом, куда он пожелал бы, и позвонить ему делать со мной все, что ему вздумалось бы? Тогда все прекрасно бы уладилось и без малейшего шума!

Он беспокойно огляделся вокруг.

— Может, будешь говорить потише?

— О да, скажи, чтобы я прикусила язык, ну что же ты? Это последнее, к чему прибегает человек, который затеял ссору и не может ее прекратить.

— Ну хорошо, — сказал он, обводя ее вокруг себя, крепко держа за руку и собираясь идти по залу в обратную сторону, — а что бы ты хотела мне сказать?

Что мне следовало бы лучше следить за тобой? Что мне следовало бы быстрее прийти к тебе на помощь? Что я сержусь на Водрея за то, что он успел туда первым, и вынашиваю кровожадные намерения в отношении человека, который осмелился коснуться тебя? Короче говоря, что я дико ревнив?

Она вздернула голову, ее глаза сверкнули, встретившись с его суровым взглядом.

— Да. Почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет? Все это чистая правда.

Она споткнулась, чуть не наступив на подол собственной юбки. Когда она снова посмотрела на него, он глядел прямо перед собой. Ее сердце долго колотилось где-то высоко под горлом, а потом, когда она заметила, как у него напряглись скулы, успокоилось. Значит, он чувствовал себя ответственным за нее, беспокоился о ней, даже ревновал — ну и что? Она была для него лишь собственностью, тем, что нужно охранять, защищать от чужих посягательств. Эта ревность не имела отношения к ней как к человеку, личности, скорее она была связана с его нежеланием делить ее с кем-нибудь или потерять ее, пока она его интересует. Его чувство ответственности, забота и ревность немедленно исчезнут в ту же секунду, когда она надоест ему.

— Как лестно, — сказала она с едкой иронией. — Чем же я это заслужила?

Рене почувствовал в ее голосе недоверие и не знал, то ли разозлиться, то ли успокоиться. Ни то, ни другое не совпадало с его представлением о собственном душевном спокойствии; еще меньше это подходило для его дел.

Бал завершился в полночь всеобщим сбрасыванием масок с боем часов. Когда отзвучал последний удар, начался Великий пост, бесконечные сорок дней воздержания. Проглатывался последний кусок, поспешно допивался последний бокал. Музыканты отложили инструменты. Ничего не оставалось, как отправиться домой.

Гости расходились, унося в руках маски, которые теперь казались замызганными и выглядели довольно глупо. Они произносили избитые фразы, благодаря хозяина и хозяйку за прием, выкрикивали слова прощания, гулко разносившиеся по пустынным мокрым улицам, и растворялись в ночи.

Все еще шел сильный дождь, он сыпался с черного ночного неба с неутомимой настойчивостью, означавшей, что он может не прекращаться много дней. По канавам вдоль улицы перед правительственной резиденцией неслись потоки воды, отражая пламя факелов, пылавших при входе. Портшез, который Рене заставил дожидаться, был желанным укрытием даже на относительно короткий путь до дома.

Когда Сирен устроилась на узком сиденье, и портшез подняли с земли, к ним быстро подбежал мальчишка-факельщик с фонарем — дырявой жестянкой, болтавшейся на скобе.

— Осветить дорогу, месье? Для вас очень дешево! Парнишка был молодой, тощий и промок до нитки, но храбро искал клиентов в такую мрачную ночь. В Новом Орлеане было немало таких, как он, сирот, самостоятельно пробивавшихся в жизни, ставших жертвами ужасной смерти родителей, всегда собиравшей дань с колонии. Большинство их находилось на попечении сестер урсулинок, но всегда находились такие, кто предпочитал уличную жизнь строгой дисциплине монахинь.

Рене бросил мальчишке монетку. Тот ухмыльнулся припустил по улице впереди носилок. Вскоре правительственный особняк остался позади. Кругом был сырой ночной мрак, который оживлялся лишь пляшущим желтым маяком фонаря.

Дождь шлепал по маленькой прямоугольной крыше портшеза. Кожаные занавески колыхались, их задувало внутрь вместе с каплями дождя. Время от времени кто-нибудь из носильщиков оступался в грязи, доходившей до щиколоток, и носилки кренились, а потом снова выпрямлялись. Сирен изо всех сил упиралась ногами цеплялась за вделанную в стенку скобу, но при одном особенно сильном толчке она, стараясь удержаться на месте, выбросила вперед руку и ушибла запястье об оконную раму.

Прижимая к себе больную руку, она услышала крик, следующий момент она почувствовала, что валится, скользит сначала вперед, потом назад, когда портшез грохнулся на землю. Сирен вскрикнула от неожиданности. Носилки покачались с боку на бок, потом остановились. Она распахнула дверцу.

— Что такое? Что происходит?

Позади, там, откуда они пришли, раздался глухой топот и шлепанье бегущих ног. Сирен быстро обернулась в ту сторону и заметила, как носильщики убегают, пригнувшись и размахивая руками, Мальчишка-факельщик исчез, но его фонарь валялся в грязи, в нем оплывала свеча, отбрасывая слабый свет. Послышался свистящий звук обнажаемой шпаги. Она обернулась в другую сторону.

В этом смутном мерцании она увидела Рене со шпагой в руке; намотав на руку подол своего длинного плаща, он отбивался от двоих мужчин. Они были грубого вида, их помятые обезображенные лица напоминали о трущобах и темных делах. Один держал в руке нож и рассекал им воздух, так что слабый свет фонаря сверкал на лезвии и мерцал на острие. У другого была увесистая дубина, он подкидывал ее в руке и дышал открытым ртом, облизывая губы толстым влажным языком.

Что можно было сделать? Возможные варианты, словно призраки, проносились у нее в уме, один невероятнее другого. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько бесполезной. Она с тоской вспомнила про свой нож, оставшийся дома. Она в смятении выбралась из портшеза, ее атласные туфельки погрузились в грязь и воду.

Позади нее послышался тихий звук. Прежде чем она смогла обернуться, прежде чем сумела двинуться в липком месиве, где вязли ее ноги, твердая рука захлестнула ее горло. Она издала придушенный крик, и хватка стала еще крепче. Ее потянули назад и прижали к плотной мужской фигуре, потом шаг за шагом принудили отойти к проулку между двумя ближайшими домами. Непреодолимый запах копоти, сальной кожи, дешевого алкоголя и немытого мужского тела ударил ей в нос.

Сирен пыталась вывернуться, ударить назад локтем. Рука стиснула ей горло, перекрывая доступ воздуха. Она закашлялась, задыхаясь, от боли в глазах поплыл красноватый туман. Она чувствовала, как ее приподняли, пятки ее волочились по грязи. Она смутно различала, как Рене метнул в ее сторону взгляд. Он резко выругался и удвоил усилия, нанося удары и уворачиваясь, его клинок свистел в воздухе.

Она должна что-то сделать. Должна. Вцепиться своему похитителю в волосы, выцарапать ему глаза, хоть что-нибудь. Что ее направляло? Рассудок или инстинкт? Она не знала. Возникла идея, и она осуществила ее. Она внезапно вся обмякла, позволив коленям подогнуться. У нее лязгнули зубы, когда она ударилась подбородком об руку мужчины, но нападавший потерял равновесие. Он выпустил ее, вытянув руку, чтобы удержаться самому на ногах. Она упала вперед, вдавившись коленями в мягкую грязь, уперлась руками, и они погрузились в нее до запястий.

Мужчина изрыгнул непристойное ругательство и замахнулся. Удар пришелся Сирен сбоку по лицу. Ее череп расколола боль, но она в момент удара увернулась от него. Барахтаясь в вязкой грязи, чтобы отодвинуться еще дальше, она оглянулась. Человек был в маске.

Неожиданность была настолько велика, что она заколебалась, скорчившись и широко раскрыв глаза.

В эту минуту нападавшие на Рене дрогнули и побежали под его натиском. Один вопил, раненный в руку, другой согнулся, держась за кровоточащее отверстие в груди, и шатаясь бросился прочь. Рене кинулся к Сирен, разбрызгивая дождевую завесу. Человек в маске поднял голову, увидел, как Рене бросился вперед, как влажно и багрово блеснул при мерцающем свете фонаря клинок его шпаги.

Человек в маске сунул руку в карман пальто и вынул пистолет. Сирен вскрикнула и метнулась к нему. Он увернулся и снова прицелился. Щелкнул курок. Сверкнула голубая вспышка, раздалось шипение и треск.

В тумане пистолет отсырел и дал осечку. Мужчина что-то проворчал, потом со злобой швырнул в Рене пистолет и пустился бежать.

Рене заметил пистолет за мгновение перед тем, как его швырнули. Он вытянул руку и попытался увернуться от удара, но его башмаки завязли, мешая двигаться. Он оступился и пошатнулся, ища равновесия. Оружие с глухим стуком сильно ударило его по виску. Ошеломляющая боль разорвалась позади глаз. Он упал в грязь на одно колено. По лицу потекла горячая влажная кровь. Он слышал топот убегающих шагов, когда человек в маске пустился наутек, но не мог пошевелиться.

Сирен с трудом встала на ноги и шатаясь двинулась вперед, потом снова опустилась на колени возле Рене. У нее были такие грязные руки, что она не могла прикоснуться к нему, но, свернув в комок кусок его плаща прижала к ране.

— Все в порядке, — сказал он. — Это пустяки.

Он задыхался, но его голос был бодрым и немного суровым. Она поверила ему, несмотря на то, что по его лицу текла кровь.

— Тогда пойдем домой.

Они встали, выдираясь из липкой грязи, и повернули к дому. Перед ними, прямо на границе света, который отбрасывал фонарь, что-то зашевелилось. Это мальчишка пытался вернуть свой фонарь. Рене узнал его. Он шагнул вперед и властно крикнул:

— Эй ты, парень, постой! Иди сюда.

Мальчишка попятился, глаза на его узком лице расширились.

— Я не знал, месье! Клянусь, я ничего не знал!

Рене снова закричал на него, но Сирен стиснула его руку. Она заговорила тихим, спокойным голосом:

— О чем ты не знал? Скажи нам.

— Я просто должен был освещать дорогу, вот и все! Вот и все.

— Мы знаем, мы заплатили тебе. О чем ты говоришь?

— И другой человек тоже. Тот, что с пистолетом. Он указал мне на вас. Сказал, что я должен освещать дорогу, согласившись на умеренную плату или даже бесплатно. Я не знал, что он собирался сделать. Я не знал!

— А того человека ты знал? — спросила Сирен. Уличные мальчишки часто знают много необычного.

— Нет, мадемуазель. Было темно, а он был в маске.

Рене достал кошелек и, щурясь от крови, все еще стекавшей ему на глаз, выудил монету. Он бросил ее мальчику.

— Мы тебе верим! Забирай свой фонарь и уходи.

Мальчик не колебался. Он подхватил орошенную монету и фонарь почти одновременно, а потом пустился улепетывать, словно за ним гнались черти. Сирен хотелось бы сделать то же самое. От этого ее удерживали только гордость, чувство собственного достоинства и упрямое нежелание, чтобы человек в маске заставил ее спасаться бегством. Все это и рука Рене у нее под рукой увеличивали ее мужество, придавали ей сил.


Они не сознавали, насколько они покрыты синяками, вымазаны в крови и грязи, пока Марта не открыла им дверь и они не увидели ужас на ее темно-коричневом лице. С причитаниями и вопросами она торопливо впустила их в дом и осторожно сняла с них плащи, перемазанные в грязи. Она усадила их возле огня, стянула с них обувь, потом поспешила на кухню согреть воду для ванны, приготовила горячий ромовый пунш и настояла, чтобы они выпили.

То ли на Сирен подействовал крепкий ром, то ли ее согрела горячая жидкость, но дрожь внутри начала стихать. Рана у Рене на виске перестала кровоточить, но ее нужно было обработать. Марта принесла бинты и миску с горячей водой. Сирен наблюдала, как она бестолково возилась с ними, потом встала и подошла к ней.

— Позволь мне, — сказала она и забрала у нее мокрый тампон, который та безуспешно пыталась приложить к ране. — Я думаю, мы напугали тебя; почему ты тоже не выпьешь пунша?

— Мадемуазель — дама с понятием, — сказала служанка, уступая ей место с явным облегчением.

— Совершенно незачем вам обеим нянчиться со мной, — заявил Рене, вставая и пытаясь отобрать у Сирен мокрую ткань. — Я могу справиться сам.

Сирен отмахнулась от него.

— У тебя снова пойдет кровь. Ложись на кушетку и не шевелись.

От ее ворчливого тона в глазах Рене вспыхнуло тайное удовлетворение. Он обнаружил, что при виде ран женщины превращаются в придирчивых начальников. Он годами заботился о себе сам, перевязывая на скорую руку гораздо более серьезные порезы и царапины. Однако в том, что с ним обращались, как с больным, не было ничего неприятного; он мог бы даже получить от этого удовольствие. Рене сделал, как просила Сирен, сложив на груди руки с видом полной покорности.

Сирен смотрела на него с подозрением, но его взгляд был ясным и терпеливым, хотя в уголках рта притаилась слабая улыбка. На мгновение у нее снова задрожали пальцы, и она почувствовала себя ужасно, невыносимо неловкой и неуклюжей. Она с трудом отвела от него глаза и изо всех сил сосредоточилась на том, что делала, и мало-помалу к ней вернулось самообладание и проворность движений.

Кровотечение было обильным, как при любых ранениях в голову, и хотя рана была глубокой, она оказалась не особенно серьезной. Сирен промыла кожу вокруг нее смыла засохшую на волосах кровь. Не имея лекарств, которыми ее мать когда-то лечила ее царапины и порезы, она перевязала ему голову бинтом из старой простыни и понадеялась на лучшее.

Она обнаружила, что враждебное чувство, которое она в эту ночь испытывала к Рене, прошло, вытесненное как перенесенной вместе опасностью, так и тем, что оба они были грязны по уши. Вместо него возникла какая-то усталая тревога и теснота в груди.

Она неожиданно спросила:

— Ты думаешь, это нападение как-нибудь связано с предыдущим?

— О чем ты говоришь?

— О покушении на твою жизнь в ту ночь, когда я вытащила тебя из реки, разумеется. Мне кажется, кто-то хочет твоей смерти.

Он беззаботно пожал плечами.

— Вероятнее всего, они хотели моих денег.

— В прошлый раз они их не взяли.

— По недосмотру. Они не собирались меня убивать, а когда подумали, что убили, испугались.

— Ты сам в это не веришь.

— Разве?

— В ту ночь их было двое; я видела, как они швырнули тебя в реку. Сегодня ночью их было трое, и один заплатил мальчишке, чтобы он завел тебя в ловушку.

— По-моему, это пахнет наемными убийцами.

— А причина? — Он сел, слегка улыбаясь, и пальцами ощупал повязку, проверяя ее прочность. — Я здесь почти чужой.

Его легкомыслие приводило в ярость.

— За этим должно что-то быть. Не могли за тобой последовать из Франции? Не случилось ли там чего-нибудь, отчего у тебя могли бы появиться враги? Возможно, есть какая-нибудь связь с причиной твоего отъезда?

— Если и так, то мне она неизвестна. Это было простое совпадение, вызванное алчностью и дождливой ночью. Если тебя это не устраивает, тогда ты могла бы поразмыслить, почему один из этих убийц, как ты их называешь, пытался похитить тебя.

— Это же очевидно. Я была свидетелем, и не сомневаюсь, что, если бы им удалось убить тебя, мне была бы уготована та же участь.

— Боюсь, это слишком мелодраматично. Гораздо вероятнее, что какой-нибудь мужчина захотел тебя и принял такие крутые меры, чтобы удовлетворить свои желания.

На нее напал смех.

— Не говори глупостей.

— Ты не веришь? Подумай о своем лейтенанте. Похоть и месть заставляют мужчин проделывать удивительные вещи.

— Ты, разумеется, судишь по собственному опыту?

— О, конечно, — ответил он, и вдруг в его взгляде появилось отчаяние.

Она долго смотрела на него, и в ее душу медленно закрадывалось мучительное беспокойство, покрывая все тело мурашками. Мысль о том, что кто-то хотел причинить ей вред, задумал захватить ее, использовать для своих низменных прихотей и целей, была ужасна. Она резко отвернулась от него, вскинув руки, словно пытаясь отгородиться от такого предположения.

— Нет, это невозможно.

— Он мягко переспросил:

— Невозможно?

В тишине потрескивал огонь в камине. Снаружи дождь ровно и безостановочно барабанил по крыше и тяжело плюхался с карниза на землю. Сирен вспомнила скрытый гнев на лице лейтенанта, когда ему помешали. Но это еще не все. Если у одного человека могло появиться намерение причинить ей вред, то почему бы того же не захотеть другим?

Госпожа маркиза, хотя у нее по-настоящему и не было на то причины, в какой-то момент в этот вечер взглянула нее со смертельной ненавистью. И еще был Туше. Она оскорбила этого человечка в ту ночь на побережье, хотя непреднамеренно, а такие, как он, долго не забывают унижения. Кто еще это мог быть? Арман, потому что она не могла ответить взаимностью на его чувства или откликнуться на его преувеличенное обожание? Бретоны, из-за угрозы, которую она представляла собой для них?

— Нет! — воскликнула она, обхватив себя руками. — Нет. Это не из-за меня. Из-за тебя.

Он встал, положил руки ей на плечи и тихо сказал:

— Да, я думаю, так и было. Или просто ограбление, а нас выбрали случайно.

Его прикосновение успокаивало, он искренне пытался тешить ее. Беда была лишь в том, что она ему не верила. Немного спустя вода для мытья согрелась. Поскольку огонь в гардеробной, разведенный для них, пока они переодевались к балу, потух, фарфоровая сидячая ванна была поставлена в спальне. От воды поднимался легкий пар, она быстро остывала. Рене остался сидеть в салоне, потягивая остатки пунша, Сирен пошла мыться первая. Марта хлопотала возле нее, доставала полотенца, пробовала воду, расставляла свечи. Ее суетливость действовала Сирен на нервы. Она позволила служанке закрепить себе волосы на макушке и расстегнуть сзади платье, а потом, несмотря на протесты, отослала ее спать.

Она мылась быстро, чтобы оставить капельку тепла Рене, хотя велико было искушение сидеть здесь и отмокать, чтобы с тела сошли все переживания этого вечера. Она мыла лицо, морщась от прикосновения к щеке, куда ее ударили, когда Рене вошел в спальню.

Он закрыл за собой дверь, глядя на сидевшую в ванне Сирен; ее кожа влажно блестела, позади нее вспыхивали голубые и оранжевые блики огня и в его отблесках четко вырисовывались безупречные контуры ее тела, овал лица…

Теплое восхищение в его взгляде вдруг сменилось озабоченностью. Он подошел к ней быстрыми шагами и опустился рядом на одно колено.

— Тебя ударили; я должен был догадаться. Какой я идиот, ничего не заметил.

Она отстранилась, когда он протянул руку к синяку.

— Это пустяки, правда.

— Нечего храбриться, — коротко бросил он и, взяв ее за подбородок, повернул щекой к свету.

Синяк был багрово-синий. Но он расплылся прямо под скулой, где его скрывала естественная тень. Хотя кожа не была рассечена, должно было пройти некоторое время, прежде чем пятно исчезнет. Он тихонько потрогал пальцами скулу.

— Челюсть болит?

— Немного.

— Но двигать ею ты можешь?

— О да, — сказала она, — мне совсем нетрудно разговаривать.

Он смотрел на нее без улыбки.

— Еще какие-нибудь травмы есть?

Она покачала головой. Он бросил на нее недоверчивый взгляд, потом медленно осмотрел ее обнаженное тело.

— Ну хорошо, я ушибла руку о дверь, — призналась она, краснея, — но это все.

Он взял ее руку и повернул. На тыльной стороне была длинная ссадина с багровым кровоподтеком. Он долго сидел с опущенными ресницами, скрывавшими выражение его глаз, разглядывая ее руку. Наконец он наклонил голову и осторожно прикоснулся губами к поврежденной коже. Еле слышно, почти шепотом он сказал:

— Прости.

Ей показалось, что его раскаяние относилось не только к событиям этой ночи.

— Простить? Что? — спросила она.

Он поднял голову и открыто встретил ее взгляд.

— Все. Я никогда не собирался… я не хотел, чтобы тебе было больно.

Она отвернулась, ее голос был спокойным и невыразительным:

— Синяки пройдут. Ничего страшного не случилось.

— Да? Хотелось бы мне так думать. Сам я не настолько в этом уверен.

Он быстро встал и отодвинулся от ванны. Сирен повернула голову, чтобы взглянуть на него, но он стоял к ней спиной. Видимо, его слова не нуждались в ответе, и ей не следовало утешать его; этого он не заслуживал. Когда он начал через голову стаскивать с себя рубашку, она в последний раз ополоснула лицо и плеснула водой на плечи и грудь, прежде чем освободить для него место. Он управился быстро. К тому времени как она вытерлась и надела ночную рубашку, потом расчесала волосы, которые страшно спутались и свалялись оттого, что она носила их распущенными, он уже закончил мыться. Она стояла у огня, он подошел, забрал у нее щетку и положил на каминную доску, потом его пальцы сгрузились в мягкий, нагревшийся у огня шелк ее прядей, и он притянул ее к себе.

— Прекрасная, отважная Сирен. Ты заслуживаешь лучшей участи, а я дважды проклятый дурак, но я не могу позволить тебе уйти.

Он взял в ладони ее лицо в оправе волос и долго внимательно осматривал, потом провел губами по ушибленной щеке. Он целовал ее брови и ресницы, кончик подбородка и нежные уголки рта, а потом прижался к ее губам. Его движения были легкими и бесконечно нежными, он упивался ее сладостным ароматом.

Ей следовало сопротивляться, Сирен знала это, следовало отвергнуть его притязания, но было уже слишком поздно. Он не хотел причинять ей боли, так он сказал; и это тоже было напрасно. И все-таки почему-то казалось, что ее можно исцелить тем способом, который принес ей больше всего вреда, — восхитительной лаской его поцелуя и кольцом его объятий. Это, может быть, не самый разумный путь, но его привлекательность была непреодолимой. Ее вынуждало к этому не только его прикосновение, но и какая-то смутно ощущавшаяся перемена в том, что было между ними. Он изменился. Она чувствовала это, хотя не понимала причины.

Она вскинула руки, провела ладонями по его твердой мускулистой груди, запустила пальцы в его роскошные густые волосы. Ее губы были податливыми и мягкими, жаркими от бродившего в ней желания. У нее вырвался тихий вздох, она прижалась к нему теснее, пока их тела не слились полностью.

Через минуту он поднял голову с глубоким вздохом. Его наполненные томлением глаза встретились с ее широко распахнутым взглядом, его голос был глубоким и проникновенным.

— Несправедливо, что ты такое совершенство, что все хорошее и прекрасное неотделимо от тебя.

— Вовсе нет, — сказала она, озабоченно тряхнув головой. — Все не так.

Улыбка скользнула по его губам.

— Нет? Возможно, ты и права. В тебе сидит и своенравная колдунья; это она тайком проникла мне в душу и наложила заклятья, так что я думаю только о тебе, мечтаю о тебе, тоскую по тебе, пока не начинает казаться, что я схожу с ума. Так не должно было случиться.

Она вглядывалась в его лицо и видела в нем желание и что-то похожее на уважение, явно смешанное с сожалением. Напряженно, почти шепотом она произнесла:

— А как должно было быть?

— Кто может сказать? Возможно, в конце концов, так и должно… непременно… быть.

Он снова склонился к ней и, отпустив ее волосы, нагнулся, подхватил ее на руки и понес к постели. Одна половинка в душе Сирен требовала, чтобы он объяснил свои слова, но другая столь же страстно не желала знать ничего, боялась узнать. Крепко зажмурившись, она отбросила страхи и сомнения, добровольно отдаваясь скоротечной радости.

И в этом он тоже изменился. Его прикосновения всегда были ласковы, но теперь в них было еще больше осторожности, долгой нежности, лишь частично вызванной ее синяками. Она увлекала и очаровывала, и Сирен изо всех сил старалась ответить на нее.

Они лелеяли и берегли то чувство утоления, в котором все еще отчаянно нуждались, и это стало частью их самих и частью той ночи. Они искали его с помощью тысячи поцелуев и ласк, обнимая и приникая друг к другу с бьющимися сердцами и плотно закрытыми глазами, наслаждаясь, полностью погружаясь в блаженство.

Она чувствовала, как пульсирует кровь у нее в жилах, разливается по телу, опаляя жаром кожу так, что она сбросила ночную рубашку, и та скользнула с ее пальцев через край постели на пол. Льняные простыни под ней были гладкими и прохладными, пахли свежестью и крахмалом. Над головой барабанил дождь, непрерывный умиротворяющий звук смешивался с ее учащенным дыханием. Тихо потрескивал огонь в камине, отбрасывая дрожащие желтые и оранжевые блики на стене, отчего тьма в углах комнаты словно сгущалась, а единственная горевшая свеча превращалась в пылающую звезду.

Постепенно она теряла над собой контроль. Твердость и упругость его тела вызывали восторг и соблазн. Она изучала его с беззастенчивым изумлением, пробегая пальцами по зарослям волос у него на груди, нежно проводя ногтями по его плоскому животу, растирая ладонями шероховатые от волос сочленения бедер, чувствительными кончиками пальцев дотрагиваясь и поглаживая невероятно гладкую набухшую плоть. Он поощрял ее и возбуждал, в свою очередь касаясь влажным дразнящим языком всех углублений и нежных всхолмий ее тела, искусной и изощренной лаской доводя ее до готовности.

Она провела ногтями по жестким мускулам его широкой спины. От ее прикосновения по ним прошел трепет, и он вздрогнул, выдавая напряжение, с которым он сдерживал себя. От сознания этого ее переполнило безмерной нежной радостью и свободой. Она, вздохнув, прильнула к нему и вскрикнула, когда он обхватил ее талию, просунул ей руку под бедра, прижимая ее к источнику своей страсти. Она разомкнула бедра, принимая его в себя, облегчая ему глубокий стремительный проход в свое лоно.

Ей показалось, что он произнес ее имя — хриплую мольбу, когда приподнялся над ней. Она устремилась навстречу ему, побуждая его войти глубже, трепеща от жажды испытать его напор. И он ответил ей, дав волю своему телу, безгранично и безудержно устремляясь к завершению. Она принимала его, заключала в себя, отдавалась, поднималась ему навстречу, захваченная мощью и красотой самой основной и неукротимой радости жизни. Сплетаясь телами тесно и плотно, они мчались и вместе достигли желанной судорожной вспышки, мгновения невыносимого восторга.

И все-таки каждый из них был заперт внутри себя в ловушке восхитительного удовольствия, существовал отдельно, хотя и в слиянии. Они сбросили свои маски в конце маскарада, но внутренне, тайно, они все еще носили их.

Глава 17

Сирен проснулась, когда за окном еще стояли рассветные сумерки, тусклые от серого покрывала продолжавшегося дождя. Она долго лежала, чувствуя глубокое ровное дыхание Рене рядом с собой, прикосновение его теплой ноги. Но в душе у нее не было покоя. События прошедшей ночи оставили тревожный осадок. Не только из-за того, что иа них напали; что-то еще смутно вертелось в глубине ее сознания. Казалось, эта мысль вкралась из снов навязчивым, призрачным, бесплотным видением.

И вдруг она поняла.

Гастон.

Ни у кого не было стольких причин желать Рене смерти, никто так не жаждал отнять ее у него, как Бретоны. Возвращение Гастона в город так совпало с покушением, что трудно было счесть это случайностью.

Человек, пытавшийся похитить ее, был в маске. В основном он держался позади, вне ее видимости. Мог ли это быть Гастон? Неужели такое возможно? Ей не хотелось так думать, но она не могла разуверить себя в этом.

Двоих других она разглядела лучше. Это определенно не были Пьер и Жан.

Она не думала, чтобы старшие Бретоны захотели участвовать в таком подлом нападении, которое должно было закончиться ранением, если не смертью, Рене. Гастон же был молод и горяч. Он мог пользоваться гостеприимством Рене и был способен смеяться и болтать с великодушным видом человека, проигравшего в спортивном состязании, но она считала, что он все равно недоволен убытком, который они понесли из-за предательства Рене, возмущен положением, в котором оказалась Сирен. С него бы сталось прибегнуть к такому способу, чтобы отомстить, хотя бы и исподтишка. Возможность обеспечить ее освобождение была бы для него достаточным предлогом.

И все же, могло ли так быть? С точки зрения Гастона, она больше не была связана ничем. Спустя столь долгое время Рене не мог пойти к губернатору и изменить свою версию, не оказавшись в положении простофили или же беспринципного пособника. Он мог притворяться, что его не слишком заботит первое, но он не был бы мужчиной, если бы это не смутило его и не заставило призадуматься. Что касается второго варианта, то губернатор так явно проявил симпатию к Сирен, что он вполне мог бы осудить Рене, не слушая его, приняв ее сторону с единственной целью дать ей свободу. Особенно если бы ей позволили поговорить с Водреем, объясниться.

По правде говоря, Сирен уже давно заметила эту слабую сторону власти над собой Рене. Она должна была бы воспользоваться этим. Ей следовало бы потребовать, чтобы он отпустил ее, вместо того, чтобы малодушно поддерживать соглашение, вращаясь в обществе с репутацией его избранницы, наслаждаясь новыми нарядами и драгоценностями. Даже если она не хотела их принимать. Даже если упивалась его страстью, хотя презирала ее. Когда она стала такой безвольной? Когда она настолько погрузилась в ту жизнь, которую он устроил ей, настолько, что перестала обращать внимание на то, кем и чем он был — и кем он сделал ее? — О чем ты думаешь?

Сирен резко повернула голову и обнаружила, что Рене не спит. Он наблюдал за ней, лежа на боку; подложив под голову руку, и его глаза были сумрачны.

— Ни о чем, — торопливо сказала она. — Так… просто том, о сем.

Она подумала, что он больше не заговорит, что, возможно, он снова засыпает, потому что его глаза закрылись и грудь медленно поднялась и опала. Она ошиблась.

Его ресницы взметнулись, и он задал вопрос быстро, словно иначе мог бы не спросить никогда:

— Если бы я сказал: поедем со мной, вернемся во Францию с ближайшим кораблем, что бы ты ответила?

У нее екнуло сердце, и свело мускулы на животе. Она вспомнила Францию такой, как видела ее в последний раз, — холодная серо-зеленая страна, шум и гам, высокомерие и раздражительность, пирожные и улыбки. Милая Франция, яркая, средневековая, великолепная Франция.

— Я не могу, — прошептала она.

— Почему?

Что она могла бы сказать? Я почти не знаю тебя, а тому, что знаю, не могу доверять? Мне нет больше места во Франции; я переросла ее обычаи и образ жизни? Я бы предпочла оставаться контрабандисткой, свободной, ничем не связанной, чем стать твоей ненаглядной любовницей? Здесь у меня есть любовь и хоть какая-то семья, а там я буду отдана лишь на милость твоих переменчивых желаний?

— Просто не могу. Как ты мог подумать, что я смогу?

Он издал тихий звук, не то смех, не то вздох.

— Я не думал об этом, я лишь поинтересовался.

— Она резко повернулась.

— Значит, ты не спрашивал?

— Какая разница? — сказал он, придвигаясь к ней, нежно лаская кончик ее груди, отчего по ее телу пробежал трепет наслаждения, привлекая ее к себе. — Я получил ответ, и достаточно.

Неужели она совершила ошибку? Этот вопрос мучил ее еще долго после того, как Рене оделся и ушел. Временами ей так и казалось. Казалось, что глупо было так легко отвергать предложенный вариант будущего. В положении избранницы богатого и влиятельного человека в Париже были свои преимущества, даже некоторая респектабельность. У нее был бы дом в городе и карета, наряды по последней моде, поездки в театр и оперу; свой круг друзей, долгие часы в обществе Рене, его любовь, возможно, даже дети. Или — если бы он предпочел вернуться в отцовское поместье — собственный коттедж в деревне неподалеку, где она могла бы читать и шить и завести свой сад, красивое местечко, где он мог бы жить вместе с ней. Такие связи иногда длятся годами, даже всю жизнь.

А иногда они продолжаются всего несколько недель или месяцев, пока мужчине не надоест и если женщине повезет, он найдет ей другого покровителя, чтобы сбыть ее с рук.

Рене не был известен постоянством в сердечных делах, скорее уж, наоборот.

Она думала, что не вынесла бы, если бы ее рассчитали, стряхнули с себя, как надоевшую обязанность. Жизнь с постоянной мыслью о подобной возможности уничтожила бы некую важную часть ее существа, сделала бы ее похожей на многих женщин в подобных обстоятельствах, жестокой, подозрительной и алчной.

Почему все должно быть так сложно? Почему Рене не мог быть более обычным, простым? Или она сама — не такой обыкновенной?

В середине дня явилась уличная торговка, сгорбленная старуха, прикрывшаяся от моросившего дождя старой бархатной накидкой с потускневшей позолотой, которая сверкала влагой и плешинами. Она дрожащим голосом монотонно предлагала лук и чеснок, но улыбка у нее была живая, и от нее пало свежей землей и пряными травами.

В дом ее позвала Марта — ей нужен был пучок лука к цыпленку, которого она готовила на обед. Она оставила старуху на веранде, а сама пошла в гостиную поговорить с Сирен. Месье обычно давал ей достаточно денег, чтобы делать покупки у разносчиков, сказала она, но в последний раз забыл про это. Не найдется ли у мадемуазель одного-двух ливров?

Рене дал Сирен кошелек с деньгами на случай, если ей понадобятся какие-нибудь мелочи. До сих пор ей ничего не требовалось, и в любом случае сам кошелек был для нее обузой, слишком явной приметой женщины на содержании. Сирен пыталась отказаться, но, так как Рене не хотел брать его, она спрятала кошелек в гардероб. Сначала она никак не могла его найти, так как его задвинули куда-то в дальний угол на нижней полке. Пока она разыскивала кошелек, ей пришлось перекладывать камзолы Рене. Когда она дотронулась до одного из них, послышался хрустящий звук. Она едва обратила на это внимание, взяла кошелек и вышла на веранду к Марте и торговке, чтобы проследить за торгом.

Воспоминание об этом странном хрусте вернулось ней позднее и поразило ее. Рене был человеком аккуратным, гораздо аккуратнее других мужчин, по крайней мере, так она судила, сравнивая Рене со своим отцом и Бретонами. Он редко разбрасывал свои личные вещи, как попало, и если снятая одежда не нуждалась в заботах Марты, он всегда убирал ее. Марта стирала и гладила его белье, и, поскольку у него не было камердинера, следила за его обувью; она чистила его камзолы, разглаживала на них складки. У Сирен никогда не возникало необходимости рыться на полках в гардеробе. Если бы ее спросили, она бы ответила, что там нет ничего секретного, так как его рубашки, камзолы и брюки, его галстуки и шляпы были сложены аккуратными стопками, и, когда открывалась дверь гардероба, их было легко окинуть взглядом. Да. полки и не были особенно переполнены. Какими бы нарядами он ни щеголял во Франции, с собой Рене привез лишь скромный набор одежды дворянина: полдюжины камзолов, два десятка или чуть меньше брюк и не больше чем по три дюжины рубашек и галстуков.

Сирен подошла к гардеробу с опаской. Рыться в чужих вещах, учили ее в детстве, — это невоспитанность, это привычка прислуги. Поступок наперекор воспитанию вызывал сильный внутренний протест. Обстоятельства меняют дело, уверяла она себя. И все же не переставала чувствовать себя виноватой и оглядывалась, не идет ли Марта, пока рылась в гардеробе, поднимая рубашки Рене и отодвигая его галстуки. Когда снова послышался знакомый бумажный хруст, она почти рванула с полки камзол. Сирен засовывала руку в один карман за другим. Ничего. Должно быть, проглядела какой-нибудь карман, подумала она, и снова обыскала все. Они были пусты.

Она встряхнула камзол из переливчатого синего атласа. Хруст раздался снова. Она проследила, откуда он идет, и схватилась за полу камзола.

Бумага была зашита за подкладку. Сирен колебалась, сердце в груди стучало. Для путешественников было обычным делом зашивать свои ценности в подкладку одежды, особенно когда они решались отправиться в далекие страны опасными путями. Это могло быть разумной предосторожностью. Ее мать рассказывала ей о том, как она, молодая женщина, возвращаясь из Новой Франции во Францию, зашила несколько бриллиантов в подкладку старой меховой полости, а потом с ужасом обнаружила, что горничная использовала полость в качестве подстилки для ее маленькой декоративной собачки.

Однако Рене не производил впечатление человека, прибегающего к таким уловкам, чтобы защитить свое состояние. Было какое-то иное объяснение.

В этом холостяцком хозяйстве не водилось ничего похожего на корзинку со швейными принадлежностями. Сирен поискала что-нибудь, чем можно распороть шов, и наконец нашла нож для бумаг, которым обычно разрезали страницы книг. Сидя перед камином в спальне, она начала подпарывать подкладку камзола. Вскоре образовалась дыра, достаточная, чтобы в нее прошли три пальца. Сирен осторожно просунула их внутрь и дотронулась до маленького бумажного свертка, который прощупывался сквозь ткань. Она подцепила его и вытащила. Деньги. Это была тонкая пачка казначейских билетов. Новенькие, хрустящие, не очень крупные, но вместе составлявшие значительную сумму. Она вертела их так и сяк, изучая нанесенное на них изображение.

Различные виды бумажных денег — они стоили гораздо меньше, чем такое же количество золота, — были обычным платежным средством. Настоящее золото или серебро в действительности едва ли встречалось, а когда встречалось, то обычно попадало в чей-то чулок или тюфяк. Но бумажные деньги, как правило, были мятыми, грязными, пропитанными запахом пота. Хрустящие новенькие билеты были подозрительны, они слишком часто оказывались фальшивыми.

Именно так обстояло дело с теми, которые попадали Сирен в руки. За свою жизнь она повидала не слишком много денег, в последние годы она больше прибегала к натуральному обмену, а в прежние времена ее обеспечивали родители и бабушка с дедушкой. И все-таки те несколько никчемных бумажек, которые ей довелось видеть, произвели неизгладимое впечатление; денег было немного, они слишком много значили, чтобы человек дважды попадался на такую удочку. На этих билетах изображение было чересчур затейливым и в то же время не совсем четким, бумага очень тонкой. Они были фальшивыми. Она бы побилась в этом об заклад на собственную жизнь.

Она думала о Рене лучше. Несмотря на то, как он использовал ее, и на поступки, которые совершил, она никак не могла расстаться с мыслью, что в нем есть что-то сильное и прекрасное. Открытие, что это не так, явилось для нее таким разочарованием, что она ощутила физическую боль. Она отвела назад руку с банкнотами и поднесла ее к огню.

Затем медленно опустила руку на колени. Уничтожение этих бумажек не принесло бы никакого удовлетворения. Больше того, это было бы глупым поступком. Она держала в руках не просто фальшивые деньги, это был ее пропуск на свободу. Если и существовали какие-то сомнения в том, что ей удастся уйти от Рене без последствий, теперь их не осталось.

Она смотрела на банкноты, пытаясь сообразить. Она должна послать весточку Гастону, сообщить ему, что уходит, что он должен приготовиться к путешествию в глушь, чтобы им присоединиться к Пьеру и Жану. Ей нужно встать и начинать собираться, решить, что она возьмет с собой из нарядов, которые и составляли все ее имущество. Было бы любезностью попрощаться с Мартой: Сирен полюбила эту женщину за ее трудолюбие и готовность угодить. И еще она должна что-нибудь написать Рене.

Нужно было действовать. И все же она не шевелилась.

Она вертела в руках деньги, еле сдерживаясь, чтобы не разреветься. Какой она была дурой. Где-то в самой глубине души у нее теплилась тайная мечта, что Рене поймет, как он был несправедлив к ней, поймет, что жизнь его будет пустой и бессмысленной, если она не останется рядом с ним как его жена, мать его детей. Глупо, глупо, глупо.

Послышался сильный стук во входную дверь. Сирен испуганно вскочила, ее охватила паника. Она запихнула банкноты обратно за подкладку камзола и начала складывать его. Стук повторился. Марта была на кухне и не могла его слышать. Сирен поспешила к гардеробу и засунула сложенный камзол на полку, потом закрыла шкаф. Пригладив одной рукой волосы, чтобы подобрать выпавшие из прически пряди под кружевной чепчик, она подхватила юбки и быстро прошла в гостиную.

Это был всего лишь Арман, он пришел с дневным визитом. Она молча бранила себя за то, что так всполошилась. Кого она ожидала увидеть? Власти, которые пришли забрать ее за то, что она преступно рылась в вещах своего любовника? Едва ли. Рене? Он бы не стал стучаться, и она бы вспомнила об этом, будь она в здравом уме. Это было слишком нелепо.

Она оставила Армана в гостиной, прошла в кладовую и крикнула вниз Марте, чтобы та принесла шоколад для нее и вино для Армана. Вернувшись к гостю, она заняла место хозяйки.

Как странно было сидеть, поддерживая приятную беседу, когда ее мысли были заняты совершенно другим. Она жалела, что поощряла Армана, а как было бы хорошо, если бы у него хватило чутья сообразить, что он явился не вовремя. Но он все говорил и говорил про бал, пытливо глядя ей в лицо.

Наконец он замолчал. Прихлебывал вино и пристально смотрел на нее. Она не нашлась, что сказать, и потому ухватилась, как за спасение, за свою чашку шоколада.

— Простите меня, если я сую нос не в свое дело, дорогая, — сказал он наконец, — но у вас растерянный вид. Что могло случиться?

Ей хотелось, чтобы он был более понятливым, но в ту секунду, когда это положение сбылось, ей захотелось, чтобы он не был столь наблюдателен.

— Ничего, — сказала она.

— Я бы с величайшим облегчением поверил этому, но доказательство обратного у меня перед глазами. Вы чрезвычайно бледны, если позволите заметить, а на щеке у вас синяк. Я не имею права задавать вопросы, но я должен это сделать. Что произошло? Вас ударили во время ссоры с лейтенантом прошлым вечером? Или, может быть, Лемонье вспылил из-за ухаживаний губернатора?

— О! — воскликнула она с огромным облегчением. — Вы же не знаете.

Его лицо просветлело при этом возгласе.

— Нет, но я стремлюсь узнать.

— Ну, разумеется, — сказала она, и принялась рассказывать ему о нападении на нее и Рене.

Арман стиснул в руках бокал и, уставившись на него, качал головой.

— Я никуда не гожусь, я настолько бесполезен для вас. Сначала я находился слишком далеко, чтобы прийти вам на помощь, когда вас оскорбляла эта офицерская свинья, и мог лишь наблюдать со стороны, пытаясь добраться к вам. А теперь это. Я жажду быть вашим защитником, но в нужный момент подвожу вас.

Его раскаяние было искренним, это не было притворной жалобой светского знакомого. Она тронула его за руку.

— Не огорчайтесь. Ваше сочувствие значит для меня больше, чем ваша защита.

— Правда? Как вы добры, — сказал он, схватив ее руку и поднося ее к губам. — Как добры.

Он сжимал ее пальцы немного крепче, его напряженно-внимательный взгляд свидетельствовал, что он вполне мог бы сказать больше, если ему не помешать. Она быстро продолжила:

— И еще мне совершенно необходимы ваши рассказы, чтобы отвлечься. Пожалуйста, неужели у вас не найдется для меня никаких пикантных подробностей скандала, никаких историй о тайных проделках, чтобы развеселить меня?

Он охотно согласился, снова взял свой бокал с вином и стал развлекать ее рассказом о том, как во время маскарада заметили, что один джентльмен, известный привычкой просыпать на галстук нюхательный табак, выходил из пустой комнаты для карточных игр с дамой, которая стряхивала табак с груди. От этой сплетни он перешел к выходкам двоих пожилых повес, пытавшихся добиться благосклонности пухлой молодой девушки, которая унаследовала не только плантацию у залива Сент-Джон, но и фабрику по переработке индиго, кирпичный склад и разработку на производство

свечей из восковниц местных миртовых кустарников.

— И конечно, — продолжал он, — Рувийера все еще волнует деятельность мадам Водрей. Он утверждает, что она своими руками выдает солдатам наркотики из собственного дома, когда ее управляющий отсутствует.

— Зачем Рувийеру все это? Неужели он надеется добиться, чтобы Водрея отозвали?

Арман пожал плечами.

— Возможно, это обыкновенная месть за все конфликты, в которых ему не удалось взять верх, и особенно за донесения о должностных преступлениях, в которых Водрей обвинял его. Возможно, это еще и избыток служебного рвения. С другой стороны, у него может иметься свой кандидат на должность губернатора. Но если в его намерения входит просто заменить губернатора, он мог бы избавить себя от напрасных трудов. Водрей готов отправиться в Новую Францию и ждет только назначения своего преемника.

— Об этом объявлено?

— Еще нет. Моя тетка в Париже…

— Пишет об этом, я полагаю? — улыбаясь, закончила она за него. — Губернатор будет счастлив.

— Именно так. Для него это будет все равно, что возвращение на родину, хотя я думаю, что по ночам он молится о том, чтобы распоряжение о его переводе дошло сюда прежде, чем индейцы совершат крупный набег или произойдет открытый скандал из-за контрабанды.

Сирен пропустила последнее мимо ушей, ухватившись за слово, от которого в ней вспыхнула тревога.

— Индейцы?

— Я забыл, что вы могли и не слышать об этом. Сегодня утром появились сообщения о нападении на еще одну торговую партию. Один человек убит, другой ранен.

— Их имена? — У Сирен сжалось все внутри при мысли о Пьере и Жане, которые где-то в дикой глуши разыскивают английских торговцев из Каролины и ходят со своим товаром по индейским поселкам.

— Видимо, никто не знает. Мне очень жаль. — Арман знал о ней достаточно, чтобы понимать, как на нее подействуют его новости. — Нападение произошло всего на расстоянии тридцати-сорока лиг вверх по реке. Говорят, Водрей в ярости от такой наглости. Он собирается послать нашим союзникам — чокто просьбу о встрече в Мобиле для переговоров — весьма рискованная затея при данных обстоятельствах.

— Рискованная для губернатора?

— О, не беспокойтесь, его надежно защитят королевские солдаты. Но для того, чтобы чокто вообще воспринимали его всерьез, от него потребуется больше, чем просто обаяние и дипломатия. Ему понадобится раздать множество дорогих подарков.

— Которых у него нет, — добавила она. Она видела главный склад. Там даже до пожара не было ничего такого, что произвело бы впечатление и на самого бедного индейца.

— В прошлом ноябре в Мобиле губернатор рассыпал подарки щедрой рукой, но, конечно, от него будут ожидать еще больше, когда он попросит помощи у индейских воинов.

— Если он обратится к Морепа, убедит его в серьезности положения, товары наверняка пришлют?

— Возможно. Мы можем только уповать на то, что они не окажутся никуда негодными. Если Франция не примет мер, она потеряет Луизиану из-за нескольких связок бус и одеял.

— Кажется, это действительно так, — сказала Сирен, поднося руку к голове, которая начинала немного болеть из-за утренних волнений.

— Какой я дурак, надоедаю вам своей болтовней, когда вы плохо себя чувствуете, — сказал Арман с убитым видом. — У вас болит лицо? Не приложить ли к нему холод?

— Нет-нет, — заверила она, опуская руку и выдавливая улыбку. — С вашей стороны очень мило беспокоиться, но у меня ничего не болит.

— Вы уверены? Ваш вид ранит меня в самое сердце. Не мое дело, но… об этом доложили губернатору?

— Я думаю, Рене ему расскажет.

— Прекрасно, прекрасно. Значит, проведут расследование.

— По-моему, что-то можно разузнать о раненых, хотя, вероятно, мы узнаем лишь то, что это сброд и что они уже сбежали. Что касается третьего, его невозможно опознать.

— Может, и нет. Но опять же что-то сделать можно. Пожалуй, мне нужно самому навести кое-какие справки.

— Только если это не опасно, а так вполне может оказаться.

— Вам незачем тревожиться. Вот то, что я должен сделать, что я хочу сделать сам для себя.

У нее не было возможности заставить его бросить эту затею. В любом случае, возможно, он мог бы что-то выяснить; он был таким прекрасным источником информации. Она позволила уговорить себя.

Они поговорили о другом, время от времени Арман, бросая взгляд на ее лицо, разражался сочувственными восклицаниями и упреками в свой адрес. Наконец, когда Сирен начинала думать, что он просидит у нее до самого ужина, он ушел, все еще сетуя на то, что не сумел услужить ей.

Марта почти немедленно явилась с кухни, где она, должно быть, прислушивалась, когда Арман уйдет, и начала убирать со стола бокалы и чашки с шоколадом, остатки сыра и пирожных. Она взялась за кувшинчик с шоколадом, когда у двери снова раздался стук, возвещая о другом посетителе. Выразительно взглянув в сторону Сирен, Марта отставила кувшинчик, вытерла руки передником и пошла открывать.

В гостиную вошел Туше. На улице снова шел дождь, так как вместе с Туше в комнату пробралась холодная сырость, а плащ, который он скинул, блестел от влаги. Он снял треуголку и вместе с плащом и тростью отдал Марте, потом не спеша приблизился к сидевшей на диванчике Сирен. Он склонился над ее рукой, как требовал этикет, хотя не коснулся ее губами, за что она была ему благодарна. На мгновение его взгляд задержался на синяке у нее на щеке, но то ли он не усмотрел в нем ничего интересного, то ли решил, что будет учтивее притвориться, будто ничего не заметил.

Когда он подошел к ней с бойкой самоуверенностью, Сирен пришло в голову, что он, должно быть, нарочно дожидался, пока Арман уйдет. Ей стало не по себе при мысли, что он околачивался где-то поблизости, следил за домом, замечая, кто пришел и кто ушел. Однако это ее не удивляло.

В первые минуту ее выручала холодная вежливость; она пригласила Туше присесть, попросила Марту снова принести вино, сделала несколько замечаний по поводу погоды и великолепного праздника, который был устроен для них прошлым вечером. В то же время она напряженно перебирала причины, по которым приспешник мадам Водрей мог решиться нанести ей визит. Было большим облегчением, когда Туше, оглянувшись и убедившись, что Марта ушла, приступил к делу.

— Хотя я высоко ценю ваши достоинства, мадемуазель, с моей стороны это не просто визит вежливости. Я пришел как посланец одной дамы к другой.

— От мадам Водрей?

— Именно так, от маркизы де Водрей.

Настойчивое подчеркивание титула было несомненно рассчитано на то, чтобы она осознала власть и высокое положение женщины, о которой он говорил. Это привело лишь к тому, что Сирен насторожилась. Когда он замолчал, очевидно, в замешательстве, она хотела как-то помочь ему, но подавила в себе этот порыв. Пусть выпутывается сам.

Туше поджал губы, и взгляд его стал жестким.

— Маркиза… беспокоится, беспокоится о вас. Она чувствует, что Лемонье мог обмануть вас. Ее тревожит, что вы можете не понимать, на какой опасный путь вступили, став его любовницей.

— Я тронута заботой о моем благополучии, — сказала Сирен с легкой иронией.

— Да. У нее не так много времени, но как настоящая леди она считает своим долгом заботиться о людях, которыми управляет ее супруг.

— Не сомневаюсь.

Была ли в этой фразе скрытая угроза, намек, что Сирен находится во власти маркиза, а, следовательно, и его жены? Это было маловероятно, но в чересчур вкрадчивом тоне Туше можно было прочесть все, что угодно.

— С другой стороны, госпожа маркиза понимает, что вы женщина необычная, умная, которую интересует нечто большее, чем красивые наряды и сиюминутные удовольствия. Поэтому она готова обеспечить ваше будущее.

— Мое будущее? — повторила Сирен. — Я не совсем понимаю.

Он фальшиво улыбнулся.

— Позвольте, я выскажусь яснее. Она щедро заплатит вам, достаточно, чтобы прожить, пока вы не устроитесь ученицей к какой-нибудь модистке или портнихе, или даже не откроете маленькую кондитерскую или еще что-нибудь, если вы согласитесь уехать из Луизианы в Париж, чтобы воспользоваться этой возможностью.

— Деньги будут выплачены вам в день отплытия, на борту корабля. «Ле Парам» отплывает на этой неделе.

— Это… это неслыханно!

— Я сам так считаю, но таково предложение маркизы.

Это, конечно, был подкуп; красивые фразы о заботе и беспокойстве были просто словами. Похоже, мадам Водрей пугало влечение мужа к Сирен. Возможно, она надеялась и на то, что Бретоны могли бы последовать за ней в Париж и таким образом избавить ее от еще одной проблемы. Как глупо. Мадам слишком преувеличивала свое влияние.

— Вы шутите, — сказала она.

— Уверяю вас, что госпожа маркиза настроена очень серьезно, в самом деле.

— Я не ее подопечная. Передайте ей, что я польщена тем, что она потратила столько времени, размышляя о моей судьбе, но я вынуждена отказаться. Луизиана — мой дом. У меня нет желания покидать ее.

Туше нахмурился.

— Ей это не понравится.

— Сожалею, но мой ответ остается прежним.

— Быть может, вас удерживает любовь? Или планы на будущее с Лемонье? Или даже молодой Мулен?

Она холодно посмотрела на него.

— Это не касается ни вас, ни мадам Водрей.

— Вы совершаете ошибку.

— Возможно.

Он подался вперед, понизив голос.

— Ваше положение здесь может сделаться исключительно неприятным, если вы останетесь.

Она быстро встала.

— Как любезно с вашей стороны предупредить меня. А теперь, если вы простите, что я не угощаю вас, мне, видимо, придется попросить вас удалиться. У меня болит голова.

— Еще нет, — сказал он, медленно встав и очутившись перед ней лицом к лицу. — Мы не пришли к соглашению.

— Боюсь, мы приблизились к нему настолько, насколько это возможно. — Она стояла, высоко подняв голову и стиснув руки, и упорно не отводила взгляда от его желто-карих глаз.

— Не думаю. — В его голосе слышалась угроза. — Уверен, что могу кое-что сделать, что убедит вас изменить решение.

Из глубины дома послышались звуки, кто-то с шумом приближался. На мгновение Сирен решила, что это Марта так дает знать о своем, приходе, чтобы не помещать, когда внесет заказанное вино. Потом она услышала голос Гастона и с облегчением повернулась к двери из столовой, откуда он доносился.

Это были Гастон и Арман. Один держал поднос с бутылкой шерри и звякавшими бокалами, другой — хрустальную вазу с пирожными и конфетами и набор маленьких тарелочек. Они толкали друг друга, смеялись и поругивались. Благополучно донеся свои подносы до стола возле Сирен, они начали накрывать, старательно демонстрируя, сколь они в этом искусны. Гастон наполнил бокал и повернулся к Туше.

— Вина, мсье?

Появление молодых людей не было случайным. По выражению бессильной ярости на лице Туше было ясно, что он понял это так же, как Сирен. Он сделал короткий поклон в сторону Гастона, не отводя взгляда от ее лица.

— Благодарю вас, нет, я не могу задерживаться. Я передам ваш ответ, мадемуазель, заинтересованной особе. Быть может, нам придется еще обсудить его.

— Что касается меня, могу заверить вас, что это ничего не изменит.

— Посмотрим, — сказал он и круто повернулся.

Арман быстро подхватил плащ, треуголку и трость, которые лежали на приставном столике, и пошел открыть дверь. Туше вырвал свои вещи из рук молодого человека и торжественно вышел из комнаты. Какое-то время его шаги слышались на лестнице, потом их заглушил шум проливного дождя.

Сирен вздохнула с облегчением и повернулась к молодым людям. Она спросила немного резковато:

— Может, вы объясните мне теперь, что вы тут делаете оба?

Гастон и Арман подслушали достаточно, чтобы сообразить, что произошло, но им хотелось узнать подробности. Сирен рассказала о них просто и открыто, насколько можно, подтвердив, что испытала глубочайшее облегчение, увидев их. Арман заметил Туше, когда выходил от Сирен немного раньше. Сначала он подумал, что тот просто укрывается от дождя, но потом, оглянувшись, увидел, как тот бросился к дому. Он не мог решить, что ему следует делать, пока не заметил Гастона, который шел к Сирен. Арман перехватил его и рассказал про посетителя. Они вместе решили, что, пожалуй, лучше дать Туше высказать, о чем бы ни шла речь, а потом явиться. Марта, увидев слоняющихся под дождем молодых людей, сначала приняла их за подозрительные личности, а когда узнала, то почти втащила на кухню. Теперь подслушать оказалось легко, и был предлог прервать разговор, когда это потребуется.

И Арман, и Гастон были в ярости от того, что они упорно называли попыткой оскорбить ее, хотя не могли прийти к согласию насчет того, что в связи с этим нужно делать. Арман считал, что Туше следует вызвать на дуэль, а Гастон, по-видимому, думал, что лучше было бы все уладить между Рене и губернатором. Споря по этому поводу, они незаметно уничтожили тарелку пирожных и выпили почти всю бутылку вина, но не достигли согласия. К тому времени, когда они наконец ушли со множеством заверений о своей помощи и поддержке, у Сирен вовсю разболелась голова.

Она дошла до дверей вместе с Арманом и Гастоном. На улице сыпал косой дождь, покрывая рябью серые озера луж на улицах, падая с карнизов ровными серебристыми струями. Сирен вернулась в дом за оставленной на диванчике шалью, закуталась в нее и снова вышла на веранду.

В ровном шуме дождя было что-то успокаивающее. Прогуливаясь по веранде, она почувствовала, как стихает головная боль и начинает ослабевать напряжение в затылке и шее. С карниза ей в лицо брызгало прохладной влагой. Улица была пустынна. По обеим ее сторонам сгрудились мокрые дома с плотно закрытыми ставнями и дверями, из каминных труб. поднимались небольшие клубы дыма. Она улавливала слабые запахи пекущегося хлеба, жареного лука и морских моллюсков, смешанные с резким запахом дыма. Она прислонилась спиной к стене дома и глубоко дышала, глядя на бесконечный дождь.

Странно, что Рене и мадам Водрей оба выбрали сегодняшний день, чтобы предложить ей уехать в Париж. Конечно, их предложения сильно отличались, но она не могла уйти от вопроса, было ли это простым совпадением. Она не могла представить себе, чтобы Рене обсуждал с женой губернатора свои отношения с ней и рассказывал, когда и как он сделал свое предложение. И все-таки казалось, что он способен на все.

Она ни за что не уедет. Она не сознавала, насколько привязалась к этой новой земле, до тех пор, пока двое людей не попытались убедить покинуть ее. Она любила ее пышную растительность, размах и величие ее рек и лесов, резкие перемены погоды, даже ее дождь. Она считала, что Бретоны ограничивают ее свободу передвижения, но это было ничто по сравнению с теми ограничениями, с какими ей пришлось бы столкнуться во Франции, где стали бы внимательно следить за каждым ее жестом и каждым произнесенным ею словом; где от женщин требовалось знать свое место, которым являлись кухня и спальня, и, возможно, раз в неделю — гостиная. Невыносимо. Даже если бы здесь не было Бретонов. Как она скучала по ним, по спокойному Пьеру и неугомонному Жану. Она молилась о том, чтобы они были целы и невредимы и удачливы в торговле, как им хотелось. Она надеялась, что, беспокоясь за нее, они не позабудут о себе и своих делах.

Что бы они подумали о Рене, если бы узнали о фальшивых купюрах? В своем отношении к нему они прошли путь от подозрений к определенному одобрению. Может быть, их первое впечатление и было верным. Ей следовало отнестись к этому повнимательнее. Но нет, она слишком увлеклась человеком, которого спасла.

Она все еще не до конца поверила в то, что обнаружила, не хотела верить. Несмотря ни на что, ей казалось, что должно существовать какое-то объяснение всему тому, что сделал Рене, предавая Бретонов, какая-то причина — верность королю и стране или уважение к законам, запрещавшим контрабанду, — которая перевесила его обязательства перед ними и перед нею. Она не могла заставить себя признать, что таких соображений не существовало.

Даже сейчас она спрашивала себя, могла ли она ошибиться в отношении денег, не были ли они настоящими. Или, если они фальшивые, может быть, есть какая-то причина для того, чтобы держать их у себя? Может быть, он хранил их для кого-то или просто не понимал, что они не настоящие?

Но она была не настолько глупа, чтобы верить в возможность того или другого, как бы удобно для нее это ни оказалось.

Чему же тогда можно было верить? Банкноты были по сравнению с большинством подделок выполнены хорошо, очень похожи на настоящие. Вполне вероятно, что они прибыли из Франции, поскольку в местных условиях возможностей для производства таких денег было мало. Печатный станок имелся, но только для официальных объявлений. Все подписные листы с новостями доставлялись из Франции; считалось, что в колонии мало интересных событий, чтобы разрешить местное издание.

Везти эти купюры из Франции имело смысл с единственной целью: пустить их в обращение как настоящие, расплачиваясь за товары и услуги. Нельзя было выяснить, от скольких Рене уже успел таким образом избавиться, какой ущерб причинил экономике колонии. Возможно, он собирался использовать эти деньги, чтобы заняться торговлей, передать их капитану Додсворту, пока не встретил на берегу Туше в тот день, когда она застала их за интимным разговором. Тогда он, без сомнения, получил другое предложение.

Наибольшую трудность представлял вопрос о связи Рене с фальшивками, появившимися в городе за последний год. Казалось, он никак не мог участвовать в этом. И все же не слишком ли большое совпадение, что он замешан в таком же грязном деле? Быть может, именно из-за этого его пытались убить в ту ночь, когда она спасла его, и даже прошлым вечером?

Вопросы требовали ответов. Слишком многое, волновавшее ее лично, зависело от того, какими могут оказаться эти ответы. Но как ей выяснить все это?

Она могла бы спросить Рене.

При одной мысли она вздрогнула. Для этого ей пришлось бы признаться, что ода рылась в его вещах. Она не осмеливалась даже представить, что бы он сказал или сделал, если бы узнал об этом.

Оставался только один выход — найти способ взглянуть на содержимое лакированного сундучка, где лежала переписка, над которой он так прилежно трудился, переписка, которая могла быть связана с его деятельностью в колонии. Она была готова биться об заклад на все, что имела или будет иметь, что ответ находится там. Затруднение было в том, что сундучок заперт, а ключ Рене постоянно держал при себе.

Она должна достать этот ключ.

Естественно, она не могла покинуть дом и Рене, пока не получит этот ключ и ответы, которые искала.

Глава 18

Рене вернулся затемно. К тому времени Сирен успела не только сходить на лодку и принести оттуда иголку с ниткой, чтобы зашить распоротый шов на камзоле, но и обдумать предстоящие действия. Нужный ей ключ Рене носил в кармане. Так как она не обладала навыками карманника и не умела незаметно вытаскивать ценности, нужно было вынудить его раздеться. Для этого, считала она, было три возможности.

Во-первых, перед сном, во-вторых, когда он мылся, и в-третьих, для того, чтобы заняться любовью. Когда он принимал ванну или готовился лечь спать, он всегда убирал свою одежду сам, не оставляя ей предлога, прикоснуться к ней и тем более — обыскать. Оставалось только одно.

Маловероятно, что она сможет осмотреть одежду, даже если и заставит его снять камзол и брюки; в таких ситуациях она обычно сама теряла голову. Она что-нибудь придумает. Она должна что-нибудь придумать.

Обед прошел спокойно. Рене, казалось, был поглощен какими-то посторонними мыслями, хотя время от времени его взгляд останавливался на Сирен, скользя по синяку на ее щеке, пока она не начала ощущать его, словно клеймо. От сознания того, что ей предстояло, у Сирен так свело желудок, что она не могла есть и сидела, окуная ложку в суп, иногда поднося ее ко рту, или перекладывала еду с одного края тарелки на другой.

Затем они перешли к камину в гостиной, принеся с собой кларет и поднос с пряностями и орехами. Сирен это напомнило о дневном происшествии, которое почти выпало у нее из памяти из-за того, что она сосредоточилась на предстоявшем деле. Она рассказала Рене о визите Туше и его предложении, чтобы нарушить молчание, хотя ей было любопытно услышать, что он скажет на это.

— Почему же ты все еще здесь? — спросил он и сделал глоток вина.

В ней шевельнулось раздражение, скрытое бесстрастностью.

— Точно не знаю, не уверена. Такая большая честь, когда на тебя навешивают ярлык с ценой; меня безмерно восхищает, что маркиза думает, будто меня можно купить!

— Понятно. Тебя заставило остаться упрямство.

В этом, возможно, была доля истины, хотя он не мог знать о других причинах, которые побуждали ее уехать. Она сказала ровным голосом:

— Что же еще? За исключением, конечно, пустяка — угрозы.

Он откинул голову на спинку кресла и наблюдал за ней, вертя в руках бокал с вином.

— И это единственная причина?

Идти на конфликт с ним значило только усложнять достижение цели. Кроме того, от его тихого голоса что-то отозвалось у нее в сердце, как будто ему стало тесно в груди. Она принужденно улыбнулась.

— Конечно, нет. Мне еще нравится, как готовит Марта, и как ты выбираешь вина, и кое-что еще.

— А именно?

Дай подумать, -сказала она, хмурясь. — Твой выбор камзолов, не говоря уже о бриллиантах. Форма твоей ноги в брюках. Твоя искусность в развлечениях, которую я помню.

Он поставил бокал рядом на столик и внезапно спросил: — Неужели ты действительно думаешь, будто это все, что мне было нужно от тебя?

— Разве это не подразумевалось соглашением?

— К черту соглашение.

— Пожалуйста. Ты хочешь изменить его?

Она не знала, откуда взялось это предложение и зачем она сделала его. У нее не было никакого будущего с Рене; она понимала это, даже если не понимал он.

— Я хочу… — начал он и замолчал. Через минуту он вздохнул. — Пожалуй, нет.

Она не могла просто сидеть как истукан и дожидаться, пока у него появится любовное влечение, и это создаст нужную ей ситуацию. Сирен допила вино и отставила свой бокал, потом встала, подошла к креслу Рене и опустилась на колени возле его ног, раскинув юбки. Она положила руки на его ноги выше колен и провела ладонями по шерстяной ткани брюк, чувствуя, как напрягаются мускулы под ее пальцами.

Она посмотрела на него снизу вверх золотисто-карими потемневшими глазами.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

Рене протянул руку и кончиками пальцев обвел темный синяк на ее щеке. Глубоко в душе у него шевельнулось некое шестое чувство, которое он развил в себе за последние несколько лет. Она что-то замышляла, что-то хотела от него. Он спрашивал себя, что именно. Это было неважно; он бы предпочел, чтобы она добилась своего, чем нарушать эту минуту вопросами.

— Я хотел бы, — сказал он нарочито медленно, — чтобы мы могли начать